Сдохшие мечты и чайные пакетики

      Ночь в деревушке была тёмной. Её душила чернота, в которой тонули остатки света от редких и ещё уцелевших уличных фонарей. Пробивался болезненный свет луны, освещавшей руины и заросшие бурьяном пустоши. Воздух пыльный, он разил металлом и сладковатой вонью гниения, которую уже никто не замечал.       Балетка: тонкая, сутулая, в помятой юбке до колена и тугом чёрном топе, неспеша шла по тротуару, рассеянно разглядывая отражения в разбитом окне, и ей было всё равно, холодно здесь или нет. В этом теле уже ничего не чувствовалось. Рядом с ней тихо шуршали шаги — яйцеголовый Пророк. На нём джинсовка, под ней тусклая оранжевая толстовка, на спине рюкзак. Он всегда ходил медленно, будто за ним следил кто-то, кого он не хотел тревожить. Его лысая голова отражала блики тусклого уличного света.       Этот городок был мёртв не метафорически, а буквально. Грязные панельки уставились в небо пустыми глазницами окон, а кое-где на асфальте темнели странные почерневшие пятна: то ли машинный бензин, то ли пролитая кровь. Потревожить идиллию этой лужи смог только грубо вступивший в неё чёрный потёртый кед, который полностью покрылся этим гадким месивом, заставив хозяина ахнуть.       — Бля-я-ять, в говно наступила, — худощавая девчонка отдёрнула ногу и отступила слегка назад, чуть не споткнувшись о собственные скелетоподобные конечности. — И куда мы прём сегодня?       — Без понятия, — Пророк говорил тихо. Он сжал лямку чёрного рюкзака и таращился в свою книжонку, в которой было написано чёрт знает что. — Но впереди вроде дом стоит.       — Дом или не дом — везде одинаково, — она равнодушно пожала плечами и поплелась с ним дальше.       — Здесь, — коротко сказал Пророк, указывая на низкий домик с облупившейся краской.       Домик был одноэтажным, старым; как он не сгорел на солнце — загадка. Калитка висела на одной петле, табличка держалась на несуразном гвозде, окна заколочены изнутри, но дверь была слегка приоткрыта и противно поскрипывала. Ни единой живой души, что странно, ведь сейчас люди готовы прятаться даже в мерзких и влажных подвалах, лишь бы не испепелиться на солнце или не пойти Гостям на закуску.       — Помойка? Супер. А могла бы щас в Большом театре выступать, блять. — Фыркнула она, но послушно поплелась за ним.       Балетка вошла первой и даже не церемонилась, Пророк осторожно зашёл за ней. Внутри всё было будто выпотрошено, пахло сыростью. На стенах красовали же сорванные обои с голубыми цветочками, а в прихожей криво висел потрёпанный коврик с оленями. На грязном полу валялась гора разбросанного хлама, у стены в гостиной стоял маленький телевизор с выпуклым экраном и диван с продавленными пружинами и застеленной выцветшей подстилкой, на которой красовалось желтоватое пятно — не то от пива, не то от кофе, или от чего ещё похуже. Было заметно, что уходили отсюда в спешке, а табличка на двери выструганным мелом и грубым почерком гласила: «Помещение под квартал-отсечку. Служба КЧС». Видимо, ублюдки в костюмах обещали вернуть жильцов. Но не вернули.       — Осторожно, ладно? Вдруг здесь кто-то есть, — Пророк аккуратно выглянул в гостиную, изучая обстановку с прищуром.       — Алло, ты кого-нибудь тут видишь? — Балетка раскинула руки. Она звучала слегка… нестандартно для себя прежней. Резко пропала привычная нахальность, её надменность и экзистенциальная ирония сменились непонятной усталостью. — Лично я нет. Так что забей.       Она молча плюхнулась на диван тяжким грузом, подогнув ноги под себя, лёжа словно новорождённый младенец. Её беззаботность, с которой она каждый раз щипала парня за нервы и дразнила за очередные предсказания, куда-то испарилась. Она лишь крепко вжалась в сидушку и уставилась в запылённое окно, за котором виднелась только тьма.       — Чай хочешь? — Пророк подошёл чуть ближе.       — Хочу сдохнуть.       — Я тебе всё равно налью, мало ли, — Пророк не стал беспокоить ненужными расспросами, ведь он привык к таким периодам её отрешённости и сменам поведения.       Он лишь вздохнул и направился на кухню, вид которой был ничуть не лучше, чем у гостиной или прихожей. Он достал из рюкзака портативную плиту, хотя это была скорее обычная газовая горелка, ничего особенного. Он её включил, поджёг, и на кухне сразу стало светлее. Он увидел на полу у стены несколько пустых бутылок из-под водки — видимо, хозяева не успели их убрать или просто забыли про них в спешке, либо же здесь уже успели побывать местные пьяницы.       Чайник он поставил на горелку, достав из рюкзака две металлические кружки и закинув в каждую из них по пакетику чёрного чая, что-то вроде «Pickwick» со вкусом лесных ягод — дешёвая химоза, но родная; единственное, что оставалось здесь хоть немного человеческим. Он сел на табуретку и стал ждать, когда закипит вода, чем-то шуршал по кухне, вода из-под крана шумела, и звуки доносились до самой гостиной.       Чайник закипел, кипяток наполнил кружки, а вода окрасилась в тёмно-коричневый практически мгновенно. Через некоторое время он вернулся к ней, неся жестяной поднос с двумя такими же жестяными кружками. Пар от них поднимался слабыми струйками. Балетка не шевелилась. Она нахмуренно смотрела в окно и ковыряла ногтями порванную обивку дивана, как будто искала там что-то, но всё равно ничего не находила.       — Тебя снова накрыло? — он поставил поднос на ящик, стоявший рядом с диваном.       — Тупой вопрос, яйцо, — она пробубнела что-то в сложенные на подлокотник руки, не поворачивая на него головы.       — Остынет, боюсь, — Пророк вздохнул и уселся рядом с ней, диван жалобно скрипнул под его весом. — Согреешься хотя бы.       — И пусть остывает. Я вот тут уже… — она тыкнула костлявым пальцем себе в грудь, — давно остыла.       — Процесс-то всё равно важен.       — Какой, блин, процесс?! Процесс твоего гадания на кофейной гуще? Говорила же, я твои предсказания ненавижу, — она измученными движениями поднялась и сгорбилась, уткнувшись носом в колени, — Греть мне уже нечего. Отстань.       — Я не гадаю, я читаю знаки. — Пророк отвернулся и потянулся к своей кружке, удерживая за ручку и грея руки, не понимая даже для чего.       Он немного отхлебнул: кипяток обдал горло, а пар беспощадно ударил ему в нос. Ещё глоток, и постепенно вкус менялся и переставал быть таким противным. Чай становился слаще и насыщеннее, как будто вся эта горечь либо оседала, либо просто приедалась. Он заскучал и потянулся к лежащей рядом книжке другой рукой.       Балетка сидела на диване в той же позе с закрытыми глазами. В ней исчезла та язвительность, беззаботность, что были с ней обычно. Она стала похожа на скелет, обтянутый тугой кожей. Теперь она не нахальное существо, которое всегда было в центре внимания, а поникшее и хрупкое тело, которое лишь когда-то было живым.       — Опять ты с книжонками своими. И чё они тебе говорят? Опять про твоё «великое переселение»? — она безразлично выглянула из-за колен и нахмурилась, исподлобья глядя на него. — Знаешь что, а предскажи-ка мне что-нибудь.       — К чему ты клонишь? — Пророк спросил, не поднимая на неё глаз и таращась на страницы потрёпанного томика.       — А к тому, — она вновь улеглась на диван, уложив голову на подлокотник и согнув под себя колени. Отчаяние сделало её немного подвижнее, но смотреть в лицо Пророку она всё равно не хотела; один лишь его жалостливый взгляд тормошил слабые остатки человеческого в ней подобно агонии. — Может мою судьбу почитаешь? Ждёт ли меня счастливое будущее: большая сцена, поклонники, признание? Заберёт ли меня сраный принц на белой «Волге»? И скажи ещё обязательно, что у меня всё впереди и я не ходячий труп с костлявыми руками.       — Нет, я этого не скажу, — он осторожно закрыл книгу и повернулся к ней, замечая редкие пряди волос, выпавшие из пучка и упавшие на её скулы. Пророк смотрел на неё своим спокойным, тяжёлым взглядом.       — А чего? Боишься соврать? — её хриплый голос стал тише, и в нём был слышен приближавшийся надлом.       — Я не знаю, что с тобой будет. И со мной что будет я не знаю.       Она лишь хмыкнула и вновь спряталась лицом в свои руки: — Ну да. Ты же сам бродишь везде, как бомж вокзальный. Кому ты вообще что предскажешь? Мы в одной лодке, чепуха, и мне никто больше не поможет.       — Себе я тоже не помогу. Я говорил, что не предсказываю будущее. Сейчас тем более, ибо смысла в этом мало.       — Отлично поговорили. Спасибо за откровенность. — Балетка устало прервала диалог, который сама и начала.       — Но ты же не это хочешь услышать. Ты хочешь, чтобы кто-то сказал, что твои мечты имели смысл. Что ты не зря трудилась до кровавых мозолей. Что не зря хотела красивой жизни… Правильно же?       Она не ответила, но он прекрасно понял, что угадал каждый пункт: — Но я не могу этого сказать, прости. У нас осталось только это.       Хоть она полностью осознавала свою монструозность и с высокой крыши плевала на мораль, её периодически посещало сожаление, которое она ненавидела и мечтала закопать куда-нибудь поглубже, потому что с сожалением она вспоминала своё прошлое, которое вроде бы успела забыть в своём новом существовании. Пророк оказывался свидетелем лишь потому, что стал счастливчиком, которому было позволено больше.       И самое главное — он её слушал, но не жалел. Она ненавидела жалость. Хотя именно отсутствие этой самой жалости необратимо погубило её, и Балерина это знала. Но ей было всё равно, потому что в её жизни уже ничего не могло измениться, а если бы даже и изменилось — она была слишком измотана для того, чтобы думать об этом всерьёз. Оставалось только улыбаться во все тридцать два зуба и мириться. А он, как всегда, был рядом и никогда не жалел.       Она перевернулась на спину и смотрела на протёкший желтоватый потолок, как будто видела там что-то важное. Пророк тоже откинул голову, но ничего не увидел: там была только пыль да несколько мух с жёлтыми брюшками, которые вляпались в паутину. Он отхлебнул чаю из кружки, что был тёплым от огня горелки, но уже успел немного остыть, и Пророк почувствовал, что его начинает клонить в сон. Он закрыл глаза, но не успел заснуть — ему пришла идея. Дурацкая и нелепая до ужаса, но похожая на заботу, на которую он был способен.       — Возьми, — он первый прервал молчание. Пророк опустил руку к блюдцу и потянул за ниточки двух чайных пакетиков, успевших немного высохнуть, но всё ещё державших влагу, чтобы вручить ей.       — Зачем это?       — Для синяков. Приложи к глазам, у теб-       — Я знаю, какие у меня глаза, — она отрезала и безучастно выхватила пакетики из чужих пальцев, чтобы взглянуть на них поближе.       Балетка устроилась на спинке дивана и приняла положение полулёжа. Механически, почти не глядя, она приложила пакетики к закрытым глазам.       Так делали многие женщины: альтернатив не было, они подкладывали под глаза пакетики поздними вечерами, чтобы освежиться перед утренними делами. Чтобы нравиться и блистать. И она делала так раньше. Когда была той самой девчонкой из училища, прикладывавшей себе чайные пакетики под глаза, чтобы освежиться после нескольких часов репетиции, в которых она никогда не танцевала главные роли, но всегда пахала как проклятая.       Но от той жизни у неё не осталось ничего. Ни надежд, ни даже здорового тела. Остались только дурацкие девчачьи привычки. Чайные пакетики на синяки под глазами — это последний штрих к портрету того, чего больше не существовало.       — Я ничего не помню из своей жизни. Но помню, что хотела уехать в Москву, хотела танцевать в сраном Большом театре, или хотя бы в Малом… Да плевать где, лишь бы не жить здесь больше. И где я сейчас? Мёртвая, но всё ещё в этой дыре, брожу по улицам и мечтаю, чтобы консервы, которые я нашла, не обглодали крысы. Красота, да?       — Я тебя понимаю.       — Нихера ты не понимаешь, чепуха, — она резко вздохнула, пытаясь проглотить холодный ком в горле. — Я тряслась как сутулая собака перед взвешиванием, потому что это всегда было унизительно и на глазах у остальных. И блевала водой, ибо хлебала только её и не жрала ничего, чтобы на сцене быть лёгкой. И всё равно я даже в кордебалете была никудышной. Теперь меня даже мой собственный кошак презирает, сволочь мохнатая, убила бы. Я даже плакать не могу, хотя пиздец хочется. Осознаёшь всю трагедию?       Пророк нахмурился, пытаясь подобрать параллель. Он не противился этим жалобам, ведь она делала это редко, практически никогда. Она часто уходила в себя, но не любила говорить слишком много, предпочитала язвить и бросаться правдой-маткой без лишних прикрас. Но она открылась с другой стороны, чему, как ни странно, Пророк был благодарен, даже если не демонстрировал открыто.       — Помнишь, мы однажды забрели в какой-то склад? Там были всякие консервы и закрутки. — он повернул к ней голову, его спокойный голос обволакивал.       — Ну?       — Там были маринованные персики. С сиропом которые, сладкие.       — И что?       — А ты ненавидишь персики. И поэтому мы взяли банку с зелёным горошком, потому что он тебе нравится.       — Ты это к чему? — Балетка сняла пакетики с глаз и посмотрела на него с непониманием.       — К тому, что мы всегда можем что-то выбрать. Мы взяли горошек, потому что имели право на выбор. И сейчас тоже можно: не между жизнью и смертью, конечно, ибо тут уже не получится. Но можно между тем, чтобы пялиться на эту стену или снова найти другую банку с горошком. Или чем-нибудь ещё.       — Ты знал, что ты больной на голову? — она сказала это беззлобно и построила на лице подобие крайне кривой улыбки, в которой не было радости, но было облегчение. — Несёшь дичь какую-то.       — Да, бывает, — Пророк не смог сдержать слабой улыбки. В ярко-красных зрачках Балетки он заметил мимолётную искру, которая не была тем, что он видел раньше. Более естественное. Что присуще людям, но не Гостям. Но это было лишь мгновенье, так что радоваться долго не стоило.       — Ладно, давай сюда кружку, — она резко сменила полулежащую позу на сидячую.       Пророк в глубине души был рад видеть, что её измотанность сменилась на что-то более простое. Он подал ей кружку и сел рядом. Она взяла кружку, отхлебнула из неё несколько раз — чай был тёплым, но подостывшим.       — Горький, — она кивнула на кружку.       — Лучше, чем ничего.       — А я всё ещё не понимаю, чё нам дальше делать?       — Давай пока на день перекантуемся здесь. А дальше будем выбирать.       — Затрахаешь своими выбирашками, яйцо.       — Пей давай.       Балетка кривилась, но не стала спорить. Пророк знал, что она не станет сейчас настаивать. Она была слишком измотана, а он был её единственным другом на этом свете.       За окном всё как прежде. Но в этой дыре, на продавленном диване, среди следов чужой поспешной эвакуации, в этом забытом Богом городке на минуту установилось хрупкое перемирие с миром, который их больше не хотел. Но им было всё равно, пока они могли опереться друг другу на плечи: либо чтобы помочь другому получше разглядеть окрестности, либо чтобы вновь поиздеваться, но без злобы.