Кости срастаются

Глухой удар грома, не первый за эту ночь и, судя по всему, не последний, снова сотрясает стены дома, и Эндрю просыпается в третий раз. Он не может определить — это все еще утро или уже наступивший день. Сознание возвращается к нему не резким толчком, а медленно и неохотно, будто он всплывает со дна глубокого и вязкого озера, в материи недосыпа и накопленной усталости из-за погоды. Первое, что он осознает — это не мысль, а физическое ощущение: всепоглощающая тяжесть. Тяжелый, свинцово-серый свет, с трудом продавливающийся сквозь плотные портьеры, наполняет комнату не воздухом, а чем-то плотным и застойным, словно вода в давно не чищенном аквариуме. Второе — это звук: монотонный, убаюкивающе-гипнотический стук дождя по крыше и карнизам. Это не тревожный, яростный ливень, а глухая, непрерывная завеса влаги, которая надежно отсекает весь внешний мир, превращая его в размытое пятно. Возникает смутная, приятно обволакивающая мысль — он имеет на это право, право просто валяться, потому что его нервная система, его изношенные до глубины кости и мышцы требуют этой передышки, а он и правда может ее себе позволить. В его-то годы. В прогнозе, который он с таким легкомыслием просмотрел несколько дней назад, было что-то невнятное про «возможную облачность», но природа, как известно, не подчиняется метеорологическим моделям, как бы упорно человек ни пытался ее предсказать. За окном бушевал не просто дождь, а холодный, предосенний ливень, беспощадный и тотальный в своем стремлении залить все вокруг. Временами он переходил в мелкую, колючую морось, которая била по стеклам с сухим, дробящим звуком, который, по большей части и мешал сну Эндрю снова и снова. Мир, еще вчера казавшийся бескрайним, полным дорог и далеких горизонтов, сегодня сузился до размеров их дома, до хрупкой, но тщательно охраняемой крепости, за стенами которой бушевали хаос и промозглый холод. Еще не полностью оторвавшись от сна, движимый инстинктом, Эндрю поворачивается, чтобы прижаться к живому источнику тепла рядом, к спине Нила, к ритму его спокойного дыхания, но его рука ложится лишь на холодные, смятые простыни. Это чувство пустоты проходит от кончиков пальцев, по запястью и прямо в мозг, заставляя его окончательно проснуться. Он садится, и понимание того, что Нила нет рядом, пронзает его с внезапной остротой, хотя, Эндрю полагает, что знает, где Нил должен быть. Эндрю отодвигает тяжелую штору, и взгляд его устремляется в залитый водой сад — и находит его сразу же. На Ниле — лишь его тонкий, почти бесполезный дождевик, ядовито-зеленого, пронзительного цвета. Нил стоит, сгорбленный под потоками ледяной воды, склонившись над своими любимыми грядками, словно пытаясь прикрыть их от разбушевавшейся стихии собственным телом — жест абсолютно безнадежный, лишенный всякого практического смысла, учитывая заранее сооруженные укрытия, и от этого бесконечно трогательный. Интересно, как сильно человек может любить помидоры? Эндрю вздрагивает, и его тело напрягается само по себе, отозвавшись на очередной оглушительный раскат грома, прокатившийся по небу прямо над крышей. Его пальцы, движимые давней мышечной памятью, сами находят знакомый путь — скользят по внутренней стороне запястья, где под кожей тянутся старые, белесые шрамы. Это давние следы, оставленные маленьким мальчиком, который не знал иных способов справиться с миром, — следы, почти полностью поглощенные сложными чернильными узорами, нанесенными много лет спустя в попытке переписать историю на собственном теле, больше половины жизни спустя. Но кожа Эндрю — как, впрочем, и его память, — ничего не забывает. Она ноет на смену погоды, отзывается тупой, глубокой болью, уходящей корнями в самые кости, тихим и навязчивым напоминанием о том, что плоть никогда не отпускает прошлого, она лишь запечатывает его в себе, как в саркофаге. Хм. Когда Эндрю окончательно решает подняться с постели, прекратить эту бессмысленную борьбу с одолевающим его сном, дом встречает его звенящей, гулкой пустотой. Каждый звук — скрип половицы, его собственное дыхание — тонет в монотонном гуле дождя, и эта водяная завеса не заполняет тишину, а лишь подчеркивает ее, делает ее более плотной и давящей. Он понимает, что они с Нилом не ели с самого вечера, и его разум, отчаянно ищущий точку опоры в этом размытом, лишенном красок мире, цепляется за эту простую, бытовую задачу, как утопающий за соломинку. Он спускается вниз, в холодную кухню, и начинает готовить обед — или, может, ранний ужин. Процесс нарезки овощей и мяса превращается для него в подобие медитации: ровные, геометрически точные ломтики моркови, лука, картофеля — тот самый порядок, который он может создать, которым может управлять в этом хаотичном дне. Постановка тяжелой кастрюли с супом на плиту — это не просто действие, это акт создания тепла и сытости, которое должно скоро наполнить этот холодный, пустой дом, стать их общим якорем в бушующем за стенами мире. Когда суп готов, а его густой, насыщенный аромат давно наполнил кухню, — Нила все еще нет. Эндрю подходит к запотевшей стеклянной двери, ведущей в сад. За окном мир растворился в сплошном сером мареве, где не было ни линии горизонта, ни очертаний деревьев — лишь бесконечное, нисходящее движение воды. Эндрю прислоняется лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть в этом водном хаосе знакомый силуэт. Капли дождя, стекающие вниз, искажают картину, дробят ее на тысячи мелькающих фрагментов, и в каждом из них ему чудится отражение его собственного беспокойства — того тихого, но настойчивого страха, который живет в нем где-то глубоко. Это ощущение каждый раз одно и тоже, и каждый раз оно похоже на старую, плохо сросшуюся кость — вроде бы и не болело постоянно, но напоминало о себе при каждом изменении погоды, при каждом уходе Нила в себя, в ту недосягаемую внутреннюю крепость, куда Эндрю не мог проникнуть со своим упрямством и своей железной волей. Не сразу, по крайней мере. За мутным, покрытым каплями стеклом — размытый, искаженный силуэт, зеленое пятно дождевика в серой пелене ливня. Эндрю чувствует, как по его ладоням, по спине пробегает невидимая, знакомая дрожь — та самая, что всегда подкрадывается в холод, рождаясь глубоко внутри, в тех самых местах, где хранятся все его запасы тепла. Он резким движением стряхивает ее с себя, почти физический жест отторжения, и принимает решение. Эндрю натягивает первый попавшийся под руку свитер — один из уродливых, которые подарили Нилу его друзья — и выходит наружу, навстречу хлещущему в лицо холодному дождю. Первый же порыв ветра срывает с его губ остатки тепла, а ледяные струи дождя мгновенно пропитывают ткань, превращая ее в тяжелый, негнущийся панцирь. Шаг за шагом, преодолевая сопротивление разбухшей от воды земли, Эндрю идет к нему, и с каждым шагом в нем растёт не раздражение, но та особая, тихая ярость, которую он испытывает ко всему, что причиняло Нилу боль — будь то воспоминания, непогода или он сам. Эндрю видит, как Нил съежился под потоками воды, и это зрелище становится одновременно невыносимым и бесконечно знакомым — таким же, как в те ночи, когда Нил просыпался от кошмаров и замирал, стараясь дышать тише, словно боясь потревожить его сон. Морось быстро облепляет ресницы и слепит глаза, превращая мир в размытое пятно. Нил находится там, где его и заметил взгляд Эндрю с самого начала — промокший насквозь, его ядовито-зеленый дождевик кажется теперь насмешкой над самой идеей защиты от стихии, учитывая, как много воды попало под него. Нил сидит на корточках, застывший, и выражение его лица не совсем грустное — оно скорее отстраненное, отрешенное, будто его сознание уплыло очень далеко. Все его тело сгорблено и сжато в тугой комок, пытаясь сохранить последние крупицы тепла или, может, не дать чему-то снаружи проникнуть под кожу. Его пальцы бесцельно, почти автоматически перебирают побитые градом и дождем случайные листья растений, но взгляд устремлен внутрь себя, в какую-то бездну памяти, невидимую для посторонних. Большой палец одной руки бесцельно, настойчиво поглаживает старый шрам на другой — особенно глубокий и грубый, тот самый, что Лола нанесла в яростном порыве, одном из многих, что наполнили ужасом ночь, которая могла бы стать последней. Нил так глубоко погружен в себя, что не замечает приближения Эндрю, не слышит его шагов по раскисшей земле, пока тот не подходит вплотную и не встает между ним и его процветающими растениями, заслоняя его собой от дождя и ветра. — Пойдем в дом, — говорит Эндрю, едва ловит его взгляд, и голос тонет в оглушительном шуме ветра, словно щепка в этом водном хаосе. Нил лишь медленно, с огромным трудом качает головой, и его взгляд остается пустым, невидящим, будто он смотрит сквозь Эндрю, сквозь стены дома, в какую-то другую реальность. И тогда Эндрю применяет свое главное и единственное оружие — непоколебимую, железную волю. — Тогда я останусь здесь, пока ты не пойдешь со мной, — говорит он ультимативно. Он будет стоять здесь, мокнуть, пока его собственные кости не промерзнут насквозь, пока одежда не превратится в тяжелый, облепляющий кожу панцирь, но он не уйдет без Нила — это решение уже принято давным-давно, где-то в самых глубинах его существа и пересмотру не подлежит, как закон природы. Нил закатывает глаза, этот жест выглядит почти комично — словно он какой-нибудь Кевин, — но собственная слабость и пронизывающий до костей холод, что уже успел поселиться в его мышцах, берут верх над упрямством, и Нил в итоге кивает, один единственный раз, коротко и почти незаметно, усталый и сломленный, капитулировавший перед настойчивостью Эндрю. Эндрю берет его за руку — влажную, испачканную землей — и решительно притягивает на ноги. Рука на ощупь липкая от влажной глины, холодная и скользкая от дождя, почти ледяная, и этот резкий контраст с сухим, обжигающе горячим прикосновением пальцев Эндрю заставляет его сжать ладонь сильнее. Он понимает, глядя на его посиневшие губы и побелевшие костяшки пальцев, что весь Нил — это один сплошной ледяной сгусток, запертый под тонкой, мокрой тканью, живая скульптура из холода и оцепенения. Задача кажется до примитивного простой — Эндрю должен его согреть, вернуть обратно, в мир живых, вытащить из той ледяной скорлупы, в которую он заключил себя сам. В прихожей они оставляют за собой целые лужи, растекающиеся по темному дереву пола грязными тенями. Вода стекает с них непрерывными потоками, с капающим звуком падая на паркет и впитываясь в ткань их одежды, образуя небольшие, темные озера у их ног. — Что случилось? — тихо, почти беззвучно спрашивает Эндрю, сдирая с него мокрый, бесполезный дождевик, который с противным шуршащим звуком падает на пол, образуя жалкую зеленую кучу. Нил в ответ только пожимает плечами, отводя взгляд в сторону, вглубь коридора, словно ища там ответа, которого у него нет. Слова, сегодня, судя по всему, бессильны и бесполезны, они теряют свой смысл, сталкиваясь с этой немой стеной. Забавно, как такой болтливый человек, как Нил, иногда не может найти ни единого слова, чтобы описать собственные чувства. Хотя, если быть честным с самим собой, Эндрю в данный момент слова и не нужны. Ему не нужны объяснения, ему нужна сама суть, сама материя, засевшая внутри Нила, которую он надеется вытянуть своими руками. Эндрю не спрашивает больше. Он понимает, что вопросы сейчас не просто бесполезны — они являются преградой, лишним шумом. Нужны не слова, а действия, простые, конкретные и безоговорочные. Он не отпускает руку Нила, наоборот, сжимает ее еще крепче, ощущая под пальцами ледяную влажность его кожи, и решительно затаскивает его в ближайшую ванную комнату на первом этаже, включает воду погорячее, чтобы густой, обволакивающий пар быстро заполнил все пространство, запотев зеркала и скрыв их отражения. Эндрю раздевает Нила, немного резко, а после, не задумываясь, раздевается сам и встает под душ вместе с ним, под горячие, почти обжигающие струи, которые больно бьют по их холодной коже, но обещают тепло. Нил смотрит на него с той самой нежностью, от которой Эндрю все еще инстинктивно хочет закрыться ладонью, стереть с его лица это открытое, беззащитное выражение, но он давно привык к этому чувству как к неизлечимой, хронической болезни и оставил эту тему, смирился с ней. Нил волен думать о нем все, что захочет — Эндрю не собирается переубеждать его все эти годы спустя, особенно когда он точно уверен, что его собственный взгляд, полный абсолютного обожания и болезненной одержимости, направленный на Нила, обладает той же интенсивностью, если не большей, и куда более разрушительной силой. Он хватает шампунь — тот, что пахнет какими-то сладкими, искусственными ягодами, слишком никакой на вкус Эндрю, но это нравится Нилу. Эндрю выдавливает густую жидкость на ладонь и подносит руки к голове Нила, а Нил послушно склоняется, прикрывая глаза, позволяя Эндрю намылить свои густые волосы, вверив ему свое тело с полным, безоговорочным доверием. Эндрю моет его с медленным, ритуальным благоговением, как бесценную реликвию, смывая с него прилипшую землю, въевшийся холод и саму память о дожде, о стуже, о том, что было в его сложных тоннелях разума. Пальцы скользят по шершавой, до мелочей знакомой коже, и Эндрю думает о том, что все шрамы Нила — эти следы от ножей, ожогов, падений — на таком холоде и сырости точно должны ныть и гореть адским, знакомым ему самому, огнем, и от этого так странно, что Нил иногда добровольно нуждается в этом болезненном чувстве. Эндрю не собирается запрещать ему это, конечно нет. Что бы ни говорили мозгоправы о странном разуме Нила. Однако, он собирается забрать то, что остается после — каждое его прикосновение, каждый осторожный круг кончиками пальцев — это попытка дать немного своего тепла и забрать немного чужого холода, обменяться частицами самих себя под шум воды. Может, это самонадеянно, но в эти минуты Эндрю действительно думает, что справляется. Когда последние следы мыла окончательно стекли с тела Нила и исчезли в водостоке, унося с собой частицы садовой грязи и воспоминания о дожде, Эндрю протягивает руку к бутылке с густым, питательным лосьоном — дорогое средство, которое он покупает специально, потому что оно и правда позволяет справиться с тем самым мучительным ощущением натяжения кожи, давно знакомым им обоим. Эта бутылка стояла здесь, на полке, как минимум в пяти разных ванных комнатах за все время их совместной жизни, переезжая из одного временного пристанища в другое, и сам ритуал стал таким же неотъемлемым от их существования, как и те тихие вечера, когда они просто молча сидели рядом, прислушиваясь к дыханию друг друга. Для Эндрю это был не просто уход — это был язык, на котором он мог говорить с телом Нила, когда слова, как сейчас, оказывались избыточны. Он выдавливает обильную порцию на свои ладони, трет их друг о друга, согревая плотную, маслянистую субстанцию, и только потом начинает втирать ее в кожу Нила — сначала в спину, в напряженные, каменные мышцы плечевого пояса, а после ниже, в поясницу. Его движения медленные, уверенные, почти массажные, лишенные какой бы то ни было эротики в этот конкретный момент. Под его настойчивыми, знающими пальцами тело Нила постепенно, с видимой неохотой, но все же сдается, размягчается, теряя свою стальную окаменелость. Эндрю чувствует эту капитуляцию не только кончиками пальцев — он слышит ее в едва уловимом изменении ритма дыхания Нила, в почти неосязаемом смещении тяжести его тела, которое теперь чуть больше доверялось его рукам. Это была та самая победа, ради которой он был готов стоять под ледяным дождем до конца времен — не покорение, а добровольная сдача крепости, чьи ворота открывались не для штурмующего, а для единственного, кто знал секретный пароль, состоящий из прикосновений и терпения. Эндрю осторожно поворачивает Нила лицом к себе, его руки продолжают свою работу — он разминает бицепсы, втирает крем в ладони, покрытые тонкими белыми линиями и спиралями, скользит большими пальцами по тому самому грубому шраму на руке, который Нил гладил в саду. И только тогда, наконец-то, Нил издает глубокий, сдавленный вздох — звук, в котором растворяется вся его накопленная усталость, — и роняет голову на плечо Эндрю, находя наконец ту единственную, надежную точку опоры в своем мире. Эндрю пытается уловить сладкий, ягодный запах шампуня и свежий аромат геля для душа, пока они еще остаются на влажной коже Нила, но вскоре он просто позволяет ему дышать, чувствуя, как тотальное напряжение медленно, по крупицам, покидает его тело. Эндрю осторожно кладет ладони на талию Нила, мягко касаясь ребер, ощущая под пальцами их анатомический рисунок, смазывая остатками лосьона выступающие тазовые кости, а затем поднимаясь выше, туда, где скрывались многочисленные, плохо сросшиеся переломы. Интересно, болят ли сросшиеся кости Нила тоже? Его собственная ключица и рука не болят — они были сломаны чисто, срослись быстро и ровно, под пристальным присмотром врачей и в стерильном гипсе, в то время как ребра Нила, его пальцы и руки — все это множество раз было проигнорировано, оставлено без внимания им самим или его матерью. — Как ты понял? — тихо, хриплым, сорванным шепотом, спрашивает Нил, отвлекая Эндрю от мрачного потока его мыслей. — Я давно запомнил, что ты намного глупее, чем кажешься, — почти сразу отвечает Эндрю, проводя большим пальцем вдоль старого, грубого шрама на его ребре, ощущая каждый бугорок зарубцевавшейся ткани, — Ты всегда думаешь, что можешь спрятать это от меня. Нил фыркает, короткий, резкий выдох, но в этом звуке — не обида, а глубинное облегчение и безмолвная благодарность за то, что его видят насквозь и все равно принимают. Затем Нил хватает его за запястье, в тот момент, когда Эндрю оказывается достаточно близко, и прижимает его руку к своим губам, целуя старые, белесые шрамы под татуировками, смотря ему прямо в глаза, передавая безмолвное, но кристально ясное сообщение. Его губы движутся вверх по руке, нежно касаясь кожи, приближаясь к локтю и бицепсу, добираясь до шеи и целуя ее тоже, заставляя Эндрю дрожаще и прерывисто вздохнуть. Он кладет мокрую, теплую руку на щеку Эндрю, поворачивая его лицо к себе и утягивая в медленный, бесконечно мягкий поцелуй, в котором смешиваются капли воды, сладковатый привкус лосьона и тепло их скользящих мокрых губ и горячих языков, заставляя Эндрю забыть обо всем на свете и желать только одного — больше, еще больше Нила. Эндрю едва ли вспоминает о том, что не закончил начатое, что густой, маслянистый лосьон все еще остался на его ладонях, создавая тонкую, липкую пленку между их телами. Он отрывается от поцелуя с ощутимым усилием, будто преодолевая силу притяжения, чмокая Нила в губу напоследок — коротко, влажно, почти невинно — и затем медленно опускается на колени на мокрый кафель, чтобы продолжить свой немой, но непреложный обет служения. В болезни и здравии. Он бережно наносит лосьон на длинные ноги Нила, внимательно, почтительно, как реставратор, работающий с бесценным произведением искусства, хотя шрамов там значительно меньше. Он аккуратно обходит множественные, давно зажившие следы от содранных в детстве коленок, мягко оглаживает подушечками пальцев каждую почти невидимую царапину и порез, заросшие на смуглой коже Нила причудливыми белесыми полосами — архив былых падений и неосторожностей. Эндрю на мгновение прижимается щекой к его мокрому, еще скользкому от лосьона бедру, закрывая глаза и чувствуя ту самую, долгожданную теплоту, которая наконец-то проступает из глубин, пробиваясь сквозь ледяную скорлупу, согревая его кожу изнутри. Он глубоко выдыхает — горячий воздух обжигает влажную кожу Нила, — и намеренно игнорирует его вставший, напряженный член, пока сам Нил не опускает тяжелую, расслабленную руку на его голову, и Эндрю не поднимает взгляд снизу вверх, встречаясь с его синими глазами. Нил так — так — невыразимо красив в этот момент — с мокрыми, темными прядями волос, прилипшими ко лбу, с размытым, утратившим всякую остроту взглядом, в котором плещется бесконечная нежность и безграничная благодарность. Эндрю медленно опускает ладонь на член Нила, все еще не отрывая пристального, изучающего взгляда от его глаз, улавливая в их глубине каждую перемену, каждую вспышку ощущений. Его пальцы скользят мягкими, ласкающими движениями вверх и вниз по напряженной длине, затем опускаются ниже, чтобы бережно перекатить яйца в своей ладони, ощущая их вес и полноту. Он наклоняется и прикладывает губы к основанию, оставляя влажный поцелуй сбоку, и это простое прикосновение вырывает у Нила судорожный, прерывистый вздох — звук, в котором смешались неожиданность и очевидно назревавшее напряжение. Эндрю выпрямляется и вбирает его член в рот, придерживая пальцами, чтобы лучше контролировать глубину, и чувствует, как его губы растягиваются в привычном, практически комфортном ощущении наполненности. В этом пространстве, ограниченном его губами и языком, не было места ни прошлому, ни будущему — только пульсирующая, солоновато-терпкая, безусловная реальность настоящего момента. И Эндрю отдавался этому ощущению с тем же благоговением, с каким верующий причащается — это был один из многих способов принять Нила, принять всю его боль, всю его историю, всю его сущность, без остатка и без условий. Эндрю движется медленно, намеренно продлевая каждый момент, без малейшей спешки, без излишней, показной страсти, которая могла бы разрушить хрупкую атмосферу. Его цель — не довести до исступления, не взять штурмом, а дать ему тихо и спокойно кончить, позволить почувствовать прилив жизни, тепла, напомнить ему на самом примитивном, физиологическом уровне, что он жив, что его тело способно чувствовать чистое, безоговорочное наслаждение. Это он, по крайней мере, точно умеет. Эндрю проводит языком по толстой, набухшей нижней вене, ощущая под ним ритмичную, учащающуюся пульсацию, тщательно облизывает головку, задерживаясь на ней, а затем надавливает кончиком языка на уретру, заставляя Нила с глухим, сдавленным стоном цепляться пальцами за мокрую плитку стены позади, и после проглатывает его целиком, желая выдавить максимум удовольствия из мягкого и податливого тела его мужа, выжать из этой близости каждую каплю целительного тепла. Он движется ниже и ниже по члену, пока не упирается в коротко стриженный, колючий лобок носом, а после закрывает глаза и несколько раз сглатывает, напрягая горло, слушая сладкие, срывающиеся стоны Нила сверху. Эндрю мычит, поощряя его продолжать издавать эти звуки, посылая легкие, почти невесомые вибрации по всей длине его члена, и наконец задает долгожданный, неумолимый ритм — глубокий и быстрый, почти безжалостный в своей эффективности, не оставляющий места ни для каких мыслей, кроме одной. Он скользит вверх, всасывает головку каждый раз, когда достигает вершины, проходясь языком по чувствительной щели, и насаживается вниз до самого горла, подавляя рефлекс знакомым усилием. Ему приходится придержать бедра Нила, несдержанные в своем нарастающем удовольствии, чтобы иметь возможность доводить его до самого края, все ближе и ближе и ближе, пока Нил не начинает цепляться за его влажные волосы с такой силой, что становится немного больно, и только тогда Эндрю ослабляет хватку, полностью расслабляет челюсть, позволяя Нилу фактически трахнуть себя в рот, отдавая ему весь контроль. — Блять, Эндрю, какой ж-же.. ебать... — Нил движется резче, глубже, почти отчаянно гоняясь за своим удовольствием, и Эндрю, чувствуя приближение его кульминации, сжимает собственный, болезненно твердый член у основания, не желая отвлекаться на собственное тело. Он поднимает слезящиеся глаза, встречаясь с покрасневшим, искаженным гримасой наслаждения лицом Нила, с его мутными, расширенными зрачками. Когда их взгляды наконец встречаются и смыкаются в одной точке, образуя неразрывную визуальную связь, Нил наконец кончает, и его тело пронзает продолжительная, беззвучная дрожь, волна за волной перекатывающаяся от кончиков пальцев ног до самой макушки. Он инстинктивно прижимает Эндрю к своему лобку, и густые, обжигающе горячие струи изливаются прямо в его горло, наполняя его соленым, терпким вкусом. Эндрю не моргая, продолжает смотреть на него, и его горло работает, сглатывая, пока все внимание сосредоточено в наблюдении за Нилом. Как только последние судороги наслаждения проходят, оставляя после себя лишь приятную, разлитую по телу истому, Нил отпускает его, руки бессильно падают вдоль тела, и он не пытается сдержать свою тяжесть, полностью отдаваясь гравитации. Но Эндрю не торопится уходить, он держит его, уже мягкого и пульсирующего, во рту еще несколько бесконечных мгновений, сглатывая в последний раз, заставляя Нила проскулить — высоко, тонко, почти жалостливо — от невыносимого переизбытка чувствительности, и только тогда, удостоверившись, что все до последней капли принято, Эндрю медленно отодвигается, проводя тыльной стороной ладони по мокрому, заляпанному подбородку. Эндрю тяжело, с глухим стуком пяток о кафель, поднимается на ноги, и его мышцы ноют от неудобного положения, и в этот самый момент Нил, будто пойманный на невидимую нить, сразу же, без малейшего промедления, тянет его в поцелуй — бесстыдный, влажный и скользкий от смешивающихся слюны и остатков его самого. Он прижимается к Эндрю всем своим разгоряченным, все еще мелко вздрагивающим телом, зажимая его собственный, напряженный до боли член между их влажными, прилипающими друг к другу животами. — Эндрю, Эндрю, — бормочет Нил, его слова сливаются в сплошной, прерывистый поток между короткими, жадными, хаотичными поцелуями, которые он рассеивает по щекам, по подбородку, по уголкам губ Эндрю, — эй, — выдыхает он прямо в его рот, и Эндрю фокусируется на его лице, на его глазах, в которые наконец-то, на смену пустоте и отрешенности, вернулась жизнь, яркая, неистовая и требовательная, — трахнешь меня? — умоляюще спрашивает Нил. Голос Нила — хриплый, сорванный, насквозь пропитанный неподдельным, первобытным желанием, которое, кажется, вибрирует в самом воздухе между ними, — и Эндрю не смеет в нем сомневаться, не может и не хочет, ибо это желание является прямым отражением его собственного, только выраженным в звуке, в этом низком, грудном вибрато. Он лишь молча кивает, и его рука — влажная, все еще липкая от лосьона и воды — тянется к полке в душевой, нащупывая там знакомый холодный пластиковый флакон со смазкой, чей контур отпечатался в его мышечной памяти за долгие годы. Он быстро выходит наружу, распахивая дверь и выпуская густые, обжигающие клубы пара, которые медленно, словно призраки, растворяются в прохладном, неподвижном воздухе коридора, а Нил торопливо, с громкими шлепающими шагами по мокрому кафельному полу, следует за ним, как тень, как неотъемлемая часть его самого, не желая отпускать его ни на сантиметр, боясь разорвать эту только что восстановленную физическую связь. Влажный холод воздуха обжигает их разгоряченную кожу, заставляя Нила прижиматься к спине Эндрю как можно теснее, ища в его тепле защиты от внезапной прохлады. Его пальцы впиваются в мокрые бока и руки Эндрю, цепляясь за него с отчаянной силой, пока они, практически сплетенные в единое целое, двигаются сквозь полумрак в сторону гостиной. Их мокрые следы на темном дереве пола похожи на следы каких-то мифических существ, вышедших из морской пучины, — два ряда, сливающиеся в один причудливый путь, ведущий от одного убежища к другому. Эндрю почти швыряет флакон на мягкую, ворсистую обивку дивана в гостиной — пластик отскакивает с глухим стуком и замирает в складках ткани, — и тут же оборачивается, чтобы позволить Нилу врезаться в него новым поцелуем, который обрушивается на него не как ласка, а как настоящий шторм. Мир привык называть штормы женскими именами, но, если бы вы спросили Эндрю, в его личном словаре все ураганы, землетрясения, смерчи и потопы носили лишь одно название — Нил. Поцелуй, который Нил дарит ему — нетерпеливый, жаждущий, лишенный всякой предварительной нежности и полный лишь голой, ненасытной потребности, которая пожирала их обоих изнутри, не оставляя места для чего-то другого — ни для мыслей, ни для прошлого, ни для чего-либо, кроме этого мгновения и этого тела. Губы Нила горячие и влажные, его язык — настойчивый и требовательный, а руки — дрожащие от нетерпения, когда они скользили по спине Эндрю, впиваясь в нее пальцами, будто пытаясь вобрать его в себя через кожу. Эндрю опускается на диван, ощущая под собой приятную прохладу ткани, резко контрастирующую с жаром его кожи, еще хранившей влажность душа и пар, осевший румянцем на их тела. Нил почти падает ему на колени, его тело — воплощение нетерпения и жажды полного, абсолютного слияния, того самого физического забвения, в котором можно растворить все тревоги, все страхи проходящего дня, всю тяжесть, что сковала его в саду. Он, очевидно, был готов отдаться этому полностью, без остатка, утонуть в ощущениях, чтобы не чувствовать ничего другого. Но Эндрю, даже в этом нарастающем водовороте страсти, в этой буре дрожащих рук и прерывистого дыхания, сохранял свою незыблемую, железную долю контроля, ту самую, что всегда удерживала их обоих на плаву, не давая им утонуть. Он никогда не позволил бы ему сразу же, без должной, бережной подготовки, опуститься на его член, зная, что подобная поспешность обернется лишь болью. Вместо этого он протянул Нилу флакон со смазкой, его движения медленные и целенаправленные, нарушающие ритм их хаотичного дыхания. Нил, не прерывая влажного, прерывистого поцелуя, который теперь стал более глубоким и отчаянным, с торопливой, но удивительно уверенной ловкостью нанес прозрачную, холодную жидкость на свои пальцы, протягивая руку назад, растягивая себя, впуская внутрь пальцы с привычной, почти болезненной поспешностью, как будто пытаясь через это физическое усилие, через этот дискомфорт, вытеснить что-то иное, не физическое — может быть, память, а может быть, просто ощущение, которое все еще цеплялось за него где-то глубоко внутри. Эндрю с выстраданной годами ясностью знает, что Нил спешит, как и всегда, — он пытается убежать от самого себя, стремительно раствориться в ощущениях, перепрыгнуть через все подготовительные этапы, чтобы достичь того самого финала, той кульминации, где уже не остается места для навязчивых мыслей, для призраков прошлого, для тени холода, все еще цепляющейся за его кости. И Эндрю, понимая это, пытается его замедлить, мягко, но неуклонно отвлечь, переключить его внимание с единственной цели на сам процесс. Он оглаживает его напряженные, сильные, привыкшие к физическому труду бедра, чувствуя под своими ладонями живую, податливую игру каждой мышцы, каждое микроскопическое движение. Его руки скользят вверх, по влажному от пота и остатков воды животу, ощупывая выступающие, хрупкие на ощупь ребра и всю грудную клетку, так явственно вырисовывающуюся под тонким, бархатистым слоем кожи — этот ландшафт, знакомый ему до мельчайших деталей, был одновременно и картой былых страданий, и полем для исцеления. Эндрю щиплет Нила за сосок, просто чтобы вызвать шипение и сцеловать его следом, а после заводит обе руки за спину Нила, и одна его ладонь — широкая, с грубыми пальцами — охватывает и оттягивает упругую, мускулистую ягодицу, обнажая Нила для воздуха комнаты, открывая его для себя, в то время как вторая ладонь — осторожно, с присущей бережностью — касается пальцев, которые Нил раздвигает в себе — уже два, что явно слишком скоро, слишком резко и недостаточно аккуратно, вызывая у Эндрю тихую, беззвучную тревогу. Эндрю подушечкой своего указательного пальца, нежно гладит растянутый, горячий край Нила, и это простое, едва заметное прикосновение вызывает у того тихий, сдавленный скулеж, протяжный, сладкий звук, рожденный на стыке боли и наслаждения. Губы Эндрю в это самое время находят знакомую впадину на плече Нила, чтобы сначала укусить его — резко, почти жестоко, заставив все мышцы напрячься в едином порыве, — а затем без промедления поцеловать, смягчая, растворяя эту внезапную боль, и тут же провести языком по тому же месту туда и обратно, оставляя на коже влажный, горячий, краснеющий след, запечатывая свое присутствие. Нил дрожит, его внутренние мышцы пульсируют с такой судорожной интенсивностью, что Эндрю чувствует это четко, кончиками своих пальцев, ощущает эту вибрацию, эту внутреннюю бурю. Но, несмотря на это, Нил не прекращает торопливо, почти яростно растягивать себя для Эндрю, его движения становятся все более резкими, все более нетерпеливыми, словно он пытается физически разорвать те оковы, что держат его изнутри, и единственный способ сделать это — пройти через боль к забытию. Эндрю проводит пальцем по согнутой, влажной ладони Нила, собирая с нее остатки смазки, смешавшейся с влагой на руках, и осторожно просовывает свой палец третьим — не глубоко, это было бы физически невозможно в такой искривленной позе, но Нил громко, совершенно несдержанно и глухо стонет, когда Эндрю это делает, и этот звук, рожденный где-то в самой глубине его гортани, полон такой дикой откровенности, что заставляет воздух вокруг них сгуститься. Эндрю, подчиняясь внезапному порыву, немного тянет и без того натянутый вход, просто чтобы почувствовать, как эти теплые, податливые и знакомые мышцы отзываются — их упругое сопротивление и мгновенная, живая отдача, волной пробегающая по всему телу Нила. Член Нила быстро краснеет, наливается кровью снова, становясь твердым и тяжелым у самого живота Эндрю, и вскоре Нил превращается в дрожащую, слюнявую, полностью отдающуюся массу на его плече, его дыхание становится прерывивым и влажным. Он резко, почти грубо, с оттенком нетерпения, достает собственные пальцы, как будто они ему больше не нужны, как будто они — лишь временные заместители, уступающие место чему-то большему, главному, тому, что должно заполнить его окончательно и бесповоротно. Вероятно, так оно и есть. Эндрю задерживает свой палец внутри Нила еще на одно, бесконечно долгое мгновение, наслаждаясь тесным, живым теплом, которое плотно и влажно обволакивает его сустав, а после медленно, с ощутимым нежеланием нарушать эту интимную связь, достает его тоже, мысленно готовясь к следующему шагу. Нил, почти не глядя, пока его глаза затянуты влажной дымкой желания, использует остатки прохладного лубриканта с собственной ладони, чтобы сделать несколько твердых, торопливых, механических движений по длине члена Эндрю, после нанося еще один обильный, блестящий слой, и, не дожидаясь команды, одобрения или помощи, резко и властно, практически с вызовом, опускается на него, принимая его в себя одним непрерывным, поглощающим движением. Эндрю не успевает сдержать его порыв, так что Нил насаживается сразу на всю длину, перевозбужденный и нетерпеливый до дрожи, и это внезапное, тесное погружение вырывает у него самого низкий, сдавленный, перехваченный стон, и тут же — ответный, более глубокий стон Эндрю, который теряется и растворяется где-то в сдавленной груди Нила. Эндрю инстинктивно, почти рефлекторно, переносит свои сильные руки на влажные, напряженные, как тетива, бедра Нила, крепко придерживая его, фиксируя его в этом положении, не давая двигаться теми резкими, судорожными, неконтролируемыми прыжками, которых он, очевидно, жаждет всем своим существом. Он дает себе и Нилу несколько долгих секунд, на то чтобы быть просто погруженным на всю глубину, прежде чем начать двигаться. Эндрю сам задает ритм — медленный, размеренный, почти тягучий; его большие пальцы проводят медленные, успокаивающие, гипнотические круги по выступающим тазовым косточкам, затем ладони сжимают мускулистые бока, ощущая под тонкой, горячей кожей каждый вздрагивающий вдох и каждый сдавленный выдох, каждый спазм и каждое расслабление. Все его внимание, вся его воля, вся его сущность в этот момент сосредоточены на одном-единственном ощущении — на живой, пульсирующей теплоте и почти невыносимой тесноте внутри Нила, на том, как его тело, сдавленное и в то же время невероятно податливое, принимает его, обволакивает его со всех сторон, позволяет ему существовать, дышать и пульсировать в самом своем сокровенном центре, становясь его продолжением и его убежищем одновременно. Эндрю ведет его медленно, с болезненной неторопливостью, но его главное внимание — не на простой механике фрикций, не на размеренном скольжении и толчках, а на той сложной, многослойной карте памяти, что навсегда осталась отлита на самой коже Нила, превратив его тело в живую летопись. Он проводит широкими движениями по спине, чувствуя под шершавыми подушечками пальцев каждый рубец, каждый приподнятый холмик зажившей, но не забывшей плоти и каждую впадину, каждый след, читая их с закрытыми глазами, как слепой читает выпуклые точки шрифта Брайля — и для него это действительно был священный текст, язык, понятный и доступный лишь ему одному. Эндрю склоняется ниже, и его губы прикасаются к длинному, грубому, похожему на высохшее русло реки шраму на плече, оставленному когда-то пулей — и он целует его долго, нежно, с таким сосредоточенным вниманием, будто пытается губами исцелить давно утихшую, но все еще живую в памяти боль. Затем он проводит языком, шершавым и влажным, по старому, неровному и растянутому, как пергамент, следу от ожога на другом плече, скрупулезно ощущая его уникальную фактуру, впитывая его соленый вкус. Эндрю поднимается от плеча по шее, прижимается губами к его уху, и бормочет прямо в него, голос тихий и хриплый от сдерживаемых, клокочущих где-то глубоко внутри эмоций, от той всепоглощающей любви, что в нем всегда граничит с одержимостью, с потребностью присвоить, защитить, поглотить: — Мне нравится твоя кожа, Нил. Каждый сантиметр, — говорит Эндрю вкрадчиво, почти шепотом, синхронизируя свои слова с медленными, но властными и уверенными толчками глубоко внутри Нила, — всё это принадлежит мне, ты же знаешь? — Да, да, Эндрю, — лепечет Нил в ответ, его собственный голос — это сломанный, потерянный шепот, полный капитуляции и абсолютного безраздельного доверия. Всё в них и вокруг них быстро нагревается до самого предела, до точки кипения, и становится мокрым, липким, откровенно и неприлично хлюпающим — вся атмосфера густая, насыщенная, как смесь пота, сладковатой смазки и их взаимного, животного жара, который поднимался от сцепленных тел паром в прохладный воздух комнаты. Нил всхлипывает, и его открытые, беспомощные, лишенные всякого стыда стоны смешиваются с настойчивым завыванием ветра и непрекращающимся, гипнотическим, монотонным шумом дождя за окном, создавая причудливый, диссонирующий дуэт. Медленное, ритуальное поклонение, поклонение телу как храму, сменяется чем-то иным — страстным, необузданным, совершенно диким соединением, в котором уже не оставалось места ничему, кроме базовой, физиологической потребности в высшем, финальном слиянии. Эндрю теряет контроль, тот, что он так тщательно, с таким трудом оберегал все это время, и его собственные, низкие, грудные стоны вырываются наружу — громкие, бесстыдные, полные сырого, неприкрытого желания, которое он прятал за маской невозмутимости. Комната наполняется ими — шумными, горячими, сладкими на слух, — и они создают свою собственную, примитивную симфонию, звучащую поверх симфонии шторма. За окном внезапно, без предупреждения, вспыхивает молния, и ее резкий, синевато-белый, слепящий свет на мгновение озаряет тело Нила, покрытое блестящими, как роса, каплями пота и старыми, серебристыми, как цепи, шрамами; с покрасневшим, капающим членом — зрелище подобно внезапному освещению пергамента, который Эндрю только что вслепую перечитал от начала до конца, от корки до корки. Эндрю не слышит последовавшего за молнией оглушительного грома; он слышит только бешеный, учащенный, как барабанная дробь, стук своего собственного сердца, который теперь намертво сливается в унисон с таким же частым, отчаянным пульсом Нила в один мощный, первобытный, все заглушающий ритм, который поглощает и отменяет собой весь остальной мир. Нил выгибается неестественной, напряженной дугой, его позвоночник образует тугую арку, он опирается на колени Эндрю руками, насаживаясь еще глубже, до самого конца, с отчаянной, почти саморазрушительной решимостью пытаясь принять его целиком, поглотить без остатка, стереть любые границы между их телами. Эндрю чувствует это слепое, физическое стремление и меняет угол, его руки — сильные, уверенные — подхватывают Нила под бедра, приподнимая, и он начинает вгонять в него свой член с жесткими, выверенными, безжалостно точными толчками, которые уже не несут в себе ни ласки, ни ритуала, а лишь чистую, обнаженную потребность добраться до самой сути, до самой сокровенной, запрятанной части, которую только можно достичь. Нил хватает себя под головкой члена, его пальцы судорожно сжимаются, он издает тонкий, сдавленный скулеж, закусывая собственную опухшую губу до крови, в тщетной, последней попытке сдержаться, продлить это нарастающее цунами ощущений, оттянуть неотвратимый конец. Но Эндрю толкается снова и снова, его бедра активно работают, пот катится по шее и груди, он меняет угол так, чтобы каждый раз, без промаха, бить прямо по простате Нила, и в то же время его губы и язык не прекращают своих движений — он целует его грудь, его шею, его ключицы, куда только может дотянуться, оставляя на коже влажные, горячие следы, и Нил наконец кончает — не со стоном, а с тихим, надрывным, срывающимся из самой глубины души рыданием, размазывая густые, горячие струи собственной спермы по их слипшимся, влажным животам. Эндрю следует за ним почти мгновенно, его тело пронзает мощная, выворачивающая наизнанку судорога, и его собственный стон, подозрительно похожий на сломанное, искаженное, растянутое в мучительном наслаждении имя Нила, вырывается из его горла — он изнурен, опустошен до дна, но при этом до самых краев, до боли наполнен этим всепоглощающим, почти невыносимым чувством, и он заполняет внутренности Нила пульсирующими толчками собственного тепла, вытесняя, вымывая последние, упрямые остатки того ледяного холода, что сидел в нем с самого утра. Они остаются прямо так, не двигаясь, застывшие в одном мгновении, сплетенные в причудливый, неразъемный клубок конечностей, тишины и постепенно, неспешно остывающего жара, который поднимается от их тел тонким паром. Они липкие и горячие, скользкие от лосьона, пота и спермы, воздух вокруг густой, тяжелый и насыщенный запахом их тел, секса и влажной кожи, но Эндрю не хочет уходить, не хочет шевельнуться, не хочет нарушать эту внезапно наступившую, хрупкую, как первый лед, гармонию. Эндрю обнимает Нила за талию, прижимая к себе с тихой, но несокрушимой силой, а Нил обнимает Эндрю за спину, пряча свое лицо, свое дыхание, все свое существо на его шее, в его ровном, постепенно успокаивающемся, знакомом до каждой вибрации дыхании. Они сидят так долго-долго, время теряет свой смысл, пока дождь за окном не начинает наконец стихать, превращаясь из оглушительного ливня в тихий, убаюкивающий, монотонный шепот, а их сердца — два отдельных барабана, отбивавшие бешеную дробь, — не возвращаются к своему нормальному, спокойному, синхронизированному ритму, как два маятника, нашедших общий такт.