Номер квартиры

свидание — любовь

дело не в моих цветах. твоя любовь в далеких снах.

      И снова эта белая постель в мелкий розовый цветочек. Арсений ее терпеть не может: эти узоры, выплетенные зелеными стеблями, расползаются в нем неприятными воспоминаниями о тайных встречах в полутьме уютной съемной квартиры. Вчера уже было не до выбора постельного белья. Холодные пальцы острыми льдами скользили по его обнаженным ребрам, а губы — по шее и ниже, и ниже, собирая остатки тонального крема и пудры после спектакля.       Антоновы кудряшки красивым узором раскинулись на подушке. Арсений иррационально тянется к его пшеничным волосам, едва касается пальцами его головы и лица, и прижимает руки обратно к себе. Он немного любуется тем, как по-котеночьи Антон укутался в одеяло и изредка сопит все тем же котячьим способом. И все же приходится вставать. Касаться стопами холодного пола, наскоро чистить зубы и приводить в порядок непослушные локоны. Он осматривает свое лицо еще раз в зеркале, прислушивается к мерному дыханию из комнаты, улыбается каким-то своим мыслям и выходит из квартиры.       Спустя несколько часов, завтрака в кофейне, состоящего из американо и сэндвича, съеденного наполовину, он мчится на сапсане обратно в Петербург.       Антон, 9:06: почему не разбудил?       Ни тебе доброго утра, ни пожеланий хорошего дня. Отчеканенное и отдающее упрёком сообщение Арсений сначала долго рассматривает, а потом смахивает с верхней створки экрана и снова отворачивается к окну — Арсений любил осень, любил ее мрачную неоднозначность и оранжево-желтые деревья, склонившиеся над остальной растительностью, он любил осень, потому что только она его понимала. Антон был тем самым розовым цветочком с раскинувшимися во все стороны лепестками — и он был самой яркой частью его, Арсеньевой, жизни, а потому ему было страшно загубить его детскую расточительную любовь...

Любовь, любовь, любовь, любовь...

      Из однотипно повторяющихся завываний солиста и собственных граничащих со сном мыслей его вырвал гул и шорох собирающихся вокруг людей.       Арсений привык убегать. В момент, когда он отрывается от земли, ему кажется, что он, задержав дыхание, может и полететь, отрастив крылья (и окажется, что они у него всегда были, просто не было сил их раскрыть). Каждый такой подъём над землёй отдает болью под рёбрами, но он всегда отталкивается и всегда оказывается выше, чем был в прошлый раз. Антон ощущается падением, бесконтрольным, хаотичным падением с крыши. Арсений бежит, бежит, слушает трек, который Антон писал для него, глядя на него и целуя его, очерчивая его тело своими руками, скользя пальцами по скулам и шее, добираясь до самых сокровенных мест, оголяя все его существо. Арсений в каждой ноте, в каждом повторяющемся бите отчетливо слышит все это, перед глазами так и стоят покусанные губы Антона, кудряшки, разбросанные между его пальцев и взгляд, проникающий в глубины души. И Арсений бежит, бежит, потому что если остановится, то упадет — наивная часть него предательски вторит: "даже если упадешь, он тебя подхватит".       Когда Арсений впервые касается губ Антона своими, он уверен, что все это ему померещилось. А как же вся та безответная нежность, которой он жил, которой он грезил и лелеял в своём сердце. Арсений бы мог отпираться, долго и безуспешно, что никогда не замечал томный взгляд зеленых глаз на себе, что никогда не чувствовал жар прикосновений и не засыпал с мыслями о телесной близости. Отпираться, что это не он стал причиной расставания Антона. Что не Антон, пьяный и без малейшего сожаления, стоял у него под дверью.       — Я люблю тебя, сука ты такая.       И казалось, что может быть романтичнее. Только скользкие алкогольные поцелуи и полисорб с утра. Только совместные сборы на самолёт, долгие и теплые объятия на прощание — только это и больше ничего. И все же, когда Арсений думает о своём будущем, он представляет себе томную одинокую жизнь без него, без Антона и его смеха, его голоса, его тела и его всеобъемлющей ласки. Желая Антону светлого будущего, где-нибудь подальше от него. Только вот Антон был скорее щенком, нежели котёнком. И он ласково и покорно ждал, пока Арсений прочистит голову.       Антон 13:53: заказал борщ в лавке, вкусно       Антон 14:01: еду записывать гзк       Антон 14:03: люблю тебя       Антон 14:03: скотина       Интересно, о чем он думал те две минуты, перед тем как отправить признание в любви. Прислушивался ли он к своему сердцу или просто отвлёкся на что-то. На что? Арсению бы хотелось знать обо всех внутренностях черепной коробки Антона.       Он учит сценарий. Заваривает кофе. Листает ленту инстаграма.       Антон 18:35 поехал домой       Антон 18:50: думаем взять с Димоном по пивку и у него посмотреть матч       Антон 18:51: все еще люблю тебя       Антон 16:52: козёл       Арсений улыбается. Сидит перед зеркалом в гримёрке, волосы растрепаны, на теле самая удобная и любимая растянутая черная футболка, которая совсем немного отдает одеколоном Антона. Он цепляет воротник футболки носом и прикрывает глаза, ещё немного и уснул бы в таком странном положении, полностью растворяясь в запахе любимого.

      Л-ю-б-и-м-о-г-о

      Арсений крутит это странное слово на языке, как сладкий чупа-чупс. В своей любви к Антону он уверен, как в своей религии убеждены заядлые католики. Только вот все чаще ему кажется, что его религия отдает скорее сектантством, а бог лишь выдумка его больного воображения. Когда он думает об Антоне, он представляет себе его горящие изумрудом глаза и теплые-теплые объятия. Он представляет себе его голос, он представляет себе его стоны, переливающиеся в стенах квартиры, а потом он слышит их же в треках. Когда думает об Антоне, он думает об их общем доме, не разделенном расстоянием и предубеждениями. Когда он думает об Антоне, он дуреет от одной мысли о его губах на своей шее и о его руках на своих бедрах.       — Арсений, — голос ассистентки выдёргивает его из пространных размышлений.       И он скачет по сцене, произносит свои реплики, улыбается невидимому зрителю и недовольно скукожившемуся режиссеру. Тот лишь громко выдыхает. Но Арсений будто чувствует запах сигаретного дыма, будто вот Антон прошёл мимо: "ща-ща покурю и вернусь, не суетись бля". И не может сдержать улыбки.

Лучше ты ложись в кровать, Я хочу тебя любить.

      Дима звонит в полвторого ночи, прерывая все те же напевы, играющие у Арсения на повторе то ли в голове, то ли в наушниках. Он прокашливается и прислушивается к негромкому голосу Арсения, пытается что-то распознать на заднем фоне. Но на фоне лишь тихая музыка.       — Шаст, ну, поехал к тебе.       — Куда?       — Да он распсиховался и поехал. Я уж не знаю, как он там добрался до Питера или нет, но решимости ему было не занимать. Заебали...       Последнее Дима адресует то ли Арсению, то ли вселенной и отключается.       Арсений накидывает куртку прямо на тонкую футболку и пижамные штаны, хватает ключи от машины и бежит по лестнице. Пока он бежит, он даже не совсем понимает, куда ему — на вокзал, в аэропорт, в ментовку, в больницу, в морг... Оказалось, ему чуть дальше подъезда. Антон, как ни в чем не бывало, с сигареткой во рту, сидит на лавке в чёрном капюшоне на черную кепку и неподвижно смотрит в одну точку. Арсений садится напротив него на карточки и аккуратно стягивает с него солнцезащитные темные очки — придурок, блять, зачем очки напялил.       Антон приоткрывает сначала один глаз, потом другой и смотрит на Арсения так, как смотрит последние десять лет — откровенно, без доли фальши, всегда искренне отдавая тому свое сердце на растерзание.       — И что ты тут делаешь, почему не поднимаешься, — кокетничает Арсений.       Антон делает затяжку и прячет сигарету под деревяшки скамейки.       — Потому что, — Антон пару секунд пытается настроиться, а потом наотмашь отвечает, — забыл, какая у тебя квартира. А ключи ты мне зажал, козлина.       Арсений смеётся, голову назад забросив. И все же он удивительный этот Антон.       Они стоят возле подъезда, ловя разгоряченными лицами первые снежинки.       — Ты же знаешь, что мне, кроме тебя никто не нужен? Если скажешь в этом гребаном Питере остаться, я останусь. Скажешь курить бросить, я брошу, — Антон делает последнюю затяжку и, потушив, выкидывает сигарету в урну. Ну как мне еще тебе доказать, что у меня к тебе... Ну вот это...       — Надеюсь, это не заразно.       — Заткнись, — снежинки тают на вытянутых руках Антона, когда он притягивает Арсения к себе за полы расстегнутой куртки, — и засоси меня.       Арсений с удовольствием. И, как в милой мыльной драме, они целуются под снегом, а потом тащатся домой, и Арсений впервые не думает о будущем с Антоном. Он живёт настоящим. Настоящим, где его Антон в полутрезвом полусознании притащился к нему и был готов, видимо, ждать того у подъезда до самого рассвета, до самой утренней пробежки. Настоящим, где... А впрочем, все эти размышления излишни. Он просто живет.