Мыльная форма импровизации

— М-м-м, это же оглобля, — с умным видом говорит кудрявый. — Да, точно, для лошадей, — говорит смазливый с точно таким же умным видом. «Это коромысло» думает Дима и хмурится — странные какие гости к ним в село пожаловали. Вообще, конечно, с того моменту, как они ярмарку мастеровую на площади открыли, народ в Польмешково повалил только так — и глазеть, и покупать, и в речке купаться, и девок местных погонять. Так что когда заколоченные дома начали ремонтировать и сдавать приезжим, Димка уже и не удивлялся — слухи о ярмарке дошли и до соседних областей, и тамошние мастера захотели находиться поближе к столь вкусному месту. Хотя, если посудить — ну дурь же? Мобильнову интернету у них нет. С водой перебои. Электричество есть, но не везде и не всегда. То бишь, ещё и не каждый выдюжит в таком селе. Но народ всё равно пёр, а дома заполнялись новыми лицами. Эти вот два — кудрявое и смазливое — приехали вот, буквально на днях. По отдельности, правда, но выглядят для Димы до тупого одинаковыми баранами. Разве что, один просто кудрявый, а второй кудрявый и напомаженный какой-то. Дима таких по телеку и в городе видал — думал, все они ботоксами колотые. Но этот вроде не колотый, но всё равно какой-то смазливый. — А вы тоже разбираетесь в лошадях? — продолжает кудрявый и кивает головой на пасущегося за забором ослика. Макс, конечно, немного переросток, но перепутать его с лошадью — это надо оббухаться и ещё белочку ловить дня три. Кудрявый на оббуханного не походит, стоит крепко на своих длиннющих ногах, крутится на месте активно, жадно пожирая глазами окружение. Чё он там выглядеть пытается — Димка вообще хрен поймёт, село и село, горшки по заборам, подсолнухи в поле, гуси пасутся. Вот лепёхи на дорогах — это да, это свято дело заметить, особо свежее, а то на нём поскользнуться можно. А старые не страшно, старые палочкой сковырнул и дальше почапал. Правда смазливый, кажется, иного мнения, потому что на глазах Димы он от лепёх так шарахнулся, будто это не трава скомканная, а мина на вражеском поле. — А как же, — важно надувается смазливый. — Я всю жизнь в деревне, из простого народа, стыдно не знать. Так что приходится шарить — и в гриве, и в подковах, и в крупе, и в копытах, и в подковах… — Вы подковы два раза упомянули, — вдруг как-то скептически замечает кудрявый и щурит глаза ещё больше. — Ну да! — смущается смазливый. — Их же четыре. Так что я бы и ещё два раза упомянул. И замолкает. Пиздец знаток, Дима аж хрюкает от возмущения. Интересное дело, конечно, но кажется, это он сходит тут с ума, потому что кудрявый уважительно цокает и тут же начинает кивать. Типа да, признал конных дел мастера. Ага. — Так, ну чё вам ещё показать… Давайте на площадь сгоняем? Ярмарка вообще там проводится, — Дима вспоминает, что он на этих гусей не просто так пялится, у него, вообще-то, ответственное задание новеньких в деревне познакомить с местным бытом, показать, что да как. Это сельсовет на него, как на старосту, соблаговолили накидать сверху рабочих обязанностей — адаптация, грят. Но Дима-то знает, что это для того, чтобы не шарахались потом и не задавали тупые вопросы, будто сельсовет — это стол справок или администраторская будка на базе отдыху. Вот и внедрили эту, как её, инновацию — приезжих с селом знакомить. Баню показать, рынок показать, мясника показать, пекаря показать, магазин показать, школу показать, водокачку показать, реку показать, брод показать, поле показать, границы села показать. Берлогу в лесу тоже показать, если зима и вдруг сунется кто. Белок тоже показать — ну просто красивые, заразы. Здание сельсовета, по возможности, не показать. Это уже личное от председателя Ксении Андреевны звучало, со скривлённой мордой. Она уже первый наплыв гостей едва пережила, отпаиваясь валерианкой — говорит, за всю школу столько тупых вопросов ей не задавали, а она учительницей младших классов четырнадцать лет отработала. — О, ярмарка! — радостно восклицает смазливый. — Да, давайте посмотрим, — кивает кудрявый. Надо было имена их запомнить, конечно, а то неловко как-то. И спрашивать теперь тоже не очень. — Вы, кстати, чем занимаетесь по жизни? — спрашивает Дима, надеясь, что в этот раз хотя бы что-то полезное принесло в их село — а то у них этих валятелей шерсти уже столько, что овец не хватает. Каждый сельчанин уже по скидке обеспечен и пледом, и платком, и тапочками, и шапками банными. И фигурки смешные, маленькие, как в секте какой, на каждом телевизоре сидят. Один приезжал как-то, занимался антеннами, так сбёг, сказал, что его жуть берёт, в каждом доме эти куколки наблюдать — сектой обозвал. А кто виноват, что Варе так нравится их валять? К ней в дом вообще заходить порой страшно — там эти товарищи как в кино, с любой полки… — Занимаемся? — теряется вдруг смазливый. — Д-да ничем, а чего спрашиваете? — Да, что за интерес такой? — напрягается второй. Димка хмурится, но в груди чёт тоскливо ноет — долбаки какие-то. Простой вопрос, чего они напряглись-то? — Ну к нам сюда не за красивой жизнью ездят. А торговать. Типа, на ярмарку что делаете? Раз уж судьба сюда привела. — А-а-а, я-я-я мыло варю! — отвечает смазливый. — О-о-ой, а я в творческом отдыхе! — встревает кудрявый. — А я тоже! — тут же говорит смазливый. — Вы же сказали — мыло варите? Смазливый почему-то скрипит зубами и хмурится, будто кудрявый увёл у него отмазку. Ой, не хотят рассказывать — ради Бога, Диме вообще пофигу. Только смысл чёт в селе скрывать, тут все про всех всё знают, а в первый же торговый день и так будет всё ясно. Видимо это, как там, хайпу хотят навести. Удивить люд, зная, как быстро сплетни разбегаются. — Я вообще за невестой приехал, — важно отвечает смазливый, хотя когда он начинает вот так хорохориться, Диме кажется, тот сам больше на невесту походит. — Так что накопил средств и вот, приехал сюда. — За невестой в Польмешково? — тоскливо уточняет Дима. Комедия. Очень плохой индийский сериал. — А чего бы и не в Польмешково! — тут же ерепенится смазливый. — У вас тут все талантливые. А в моём родном п-п-посё-ёлении уже все замужем. Некого было искать. — Прям все? — Прям все. — Беда-а-а, — заключает Дима, почёсывая затылок. — Вот так совпадение, Арсень Сергеич, — ага, значит, смазливый — это Сенька, надо запомнить. — Я ведь тоже невесту себе ищу. — Так вы же, Антон Андреич, — повторяя манеру кудрявого, отвечает Сенька, а Дима фиксирует, что кудрявый — это Антон, — говорили, что в творческом отдыхе. — Так ведь одно другому не мешает! Вот так встречу ту самую, а там кто знает, может, и вдохновение опять посетит меня. — Ну да, ну да, — согласно кивает Сенька, и Дима думает, как же сильно ему не идёт имя «Сенька». Вот вроде свой же, деревенский, а как-то по имени-отчеству хочется его кликать, будто он с самого детства был такой важной писей. — Так может это, вам лучше про девчат тутошних рассказать, чем по улицам выгуливать? У нас они ваще огонь! Ну бабы, не улицы. Варька только чего стоит — и груди, и попа, ух, кровь с молоком. А вы к валяным куколкам как относитесь? — О, смотрите, козочки! — восторженно вскрикивает Сенька, указывая на трёх щипающих траву козлов. — Это козлы, так-то, — поправляет Дима, не успевая удивиться, что козлы могут вызывать в ком-то столько эмоций. Козлы и козлы, чё мандеть. — А, да? Я как-то не сразу понял… — Неужели козлы вам так редко встречались, что вы так радуетесь? — удивляется Антон, и Дима полностью с ним согласен. — Эх, Антон Андреич, — Сенька томно вздыхает и заправляет свои кудри за уши, и даже это отчего-то слишком красиво у него получается, — козлы в этой жизни мне встречались гораздо чаще, чем хотелось бы… А вообще в моём родном селе одни коровы да гуси, так что сами понимаете. — Понимаю вас, как никто другой. — А можно вас попросить? — доставая из кармана телефон, Сенька обращается к Антону. — Сфоткайте меня с ними, пожалуйста, уж больно милые. — Конечно-конечно! Дима стоит в сторонке и не может вспомнить, когда ещё козлы Фёдор Степаныча пользовались такой популярностью. Сенька их уже и обнимает, и гладит, и чуть ли не в морды целует, пока Антон бегает вокруг с указаниями, как лучше повернуть голову или выставить ногу. Чудны́е они всё-таки, ей-богу. Минут через десять они возвращаются — оба с лыбами до ушей, а Сенька ещё и фотографии на ходу отсматривает, периодически охая и ахая. Кого он только собрался удивить фоткой с козлами-то?.. — Кстати, на ярмарке точно увидете Олеську — смешливая девка, боевая! — продолжает Дима свою рекламу, а то чё про козлов да про козлов. — Подруга моя давняя. Черноволосая, чернобровая, пышногрудая, а как глазами стрельнет — мужики штабелями ложатся! Эти двое в ответ только кивают и угукают, продолжая разглядывать всё вокруг. Олеська бы точно обиженно хмыкнула, если б узнала, что на рассказ о ней реагируют так — никак. — Или это, Ирка, — для пущего эффекта Дима хлопает в ладоши. — Спокойная, тихая, как мышка, скромная. И вообще вся такая статная, светленькая, прям как я, но, гово́рют, крашеная, так что коли детки чернявенькие получатся, то не паниковать! Хотя, щас таким не удивить, да, мужики? — Это да… — Согласен… — Надька ещё у нас есть! Тоже хороша — и умница, и красавица, и на язык остра, в общем, не соскучишься с ней. Но чтоб вы знали — в разводе, муженек у неё непутёвый совсем был, но хоть детей заделать не успели… — Дмитрий, — неожиданно обращается к нему Сенька, — а вы чем занимаетесь? — Да как же… — Дима аж теряется от такой резкой смены темы. — Да всего понемногу. Вот, последнее время сельсовету с приезжими помогаю, а так вообще по хозяйству в основном. Или кому чё помочь надо — сарай там подлатать или яму отхожую помочь выкопать, это я могу. А вообще я это, историей увлекаюсь села нашего. Недавно нашёл фрагмент забора старезного, а в краеведческом сказали, что он аж шестнадцатого века! — Ого! — восклицает Антон. — Расскажите поподробнее, пожалуйста. *** Непонятные они какие-то. Дима четыре дня уже наблюдает за Сенькой и Антоном, и не может понять, чё к чему. Не то чтобы он специально следит, но рядом же все, на виду считай. Ходют вдвоем целыми днями, хихикают, на ярмарку захаживают — вроде ничего эдакого, но всё равно. Антон вот с Иркой познакомился, букетик у неё покупал, а она, конечно, подбирала, как для себя — попышнее да подороже, с красными пионами. А вот кому тот букетик достался — загадка, потому что и Варя, и Надя сказали, что им ничего не дарили, а Олеська вообще уточнила, кто такой Антон. Тёть Зину о букете Дима всё-таки не стал спрашивать. Может, просто местные дамы никого из них не впечатлили? Хотя почему — вопрос, барышни ведь на любой вкус. Сенька вообще от баб как будто шарахается, но это, может, Диме показалось. В общем, за невестами приехали, но как-то не движутся в этом направлении от слова совсем. Да и Димины разговоры они как-то без особого интереса слушали, но зато он рассказал им про забор! Старинный! А одним вечером, уже темно было, к дому Сеньки машина большая чёрная приехала — хер чё разглядишь через тёмные окна, но бородатый крепенький мужичок ходок десять картонные коробки из багажника в сени таскал. Этот же мужичок потом Сеньку обнимал на прощание, а тот ему что-то говорил — не разобрать, Дима из-за забора смотрел. А на следующий день Сенька уже на ярмарку с мылом пришёл. Аккуратные такие пирамидки из кусков всех цветов радуги — красотища какая. Дима читает названия на картоночках рядом и брови его всё выше на лоб ползут — «душистый бергамот», «клубничный мохито», «лунный свет»… Ну, чай с бергамотом он пил, но руки этим мыть интересно, конечно. Мохиту клубничную Дима в глаза не видел, и слава богу, но запах приятный, а вот «лунный свет» — кромешная загадка… — Неужели вы прям сами варили мыло? — Антон появляется рядом, беря в руку кусочек «ночи в Париже». — Прям сам. — Когда же вы успели? — Всю ночь не спал, Антон Андреевич, — Сенька вздыхает и запястье тонкое-звонкое ко лбу прикладывает — ну только картины с такого писать или в кинотеатрах показывать. — А по вам и не скажешь, ни мешочка под глазами, да и сами весь сияете. Дима прищуривается и думает, что этому обалдую кудрявому точно нужны очки, ну или хотя бы чуб заколоть, чтоб в глаза не лез, потому что синеву под Сенькиными глазищами разве что с соседней улицы не увидишь. Но молчит, не вмешивается. Сенька вот тоже взгляд в пол тупит, как будто понять не может, то ли ему тут лапшу на уши вешают, то ли комплиментами как барышню осыпают. Хотя вот барышни-то ни одного тёплого словечка от Антона Андреевича так и не дождались. Нет, интересно складывается всё-таки: когда эти двое только приехали, Димка решил, что их разнимать придётся — как устроят петушиные бои, так только и будут кудри в разные стороны лететь. Залаченные — в одну, соломенные — в другую. А эти, ишь, погляди, не петухи, а павлины — ходят друг вокруг друга, хвосты напушивши, ну брачные танцы самые настоящие, даром что невесты не смотрят. — А вы, Арсений Сергеевич, и сами своим мылом пользуетесь? — Антон тем временем уж больно заинтересовался запахами — весь ассортимент изучил и на самого Сеньку перешёл. Ну точно, и запястье обнюхал, и уже куда-то в шею носом тычется. А этот вроде и отбивается, да всё как-то неактивно: и похихикать успел, и вторую сторону шеи под нос сунуть — по-другому раскрывается, говорит. Димке вот больше интересно, отмоется ли с пальцев мазут, но про такое тут почему-то не рассказывают. — Вы заходите ко мне вечером, Антон Андреевич, я вам и мастер-класс проведу, и… — закашлялся, бедняга, ну ничего, Антон Андреевич ему своей огромной ручищей поможет — по спинке постучит, чай, не маленькие, разберутся. А Димка как раз на соседнем ряду гусляра знакомого заприметил — уж явно поинтереснее, чем это мыло ихнее. Радужное. *** — Дмитрий Вячеславыч, может, ты нам про зябликов городских чего расскажешь? — Ирка уже совсем пьяненькая. После ярмарки как обычно застолье. Те, кто больше всех продал, угощают, а у Ирины уже и задаром брать не хотят, так что и подливают ей больше всех. — Эк тебе, Ирина Валерьевна, в голову-то дало. Где ж тебе городские примерещились? — он, конечно, сразу понял, о ком речь, но хотелось же подтвердить догадки! — Так двое длинных, один с мылом, другой… Я, кстати, так и не поняла, с чем он приехал-то? — Да я и сам не разобрался. Но уедет, чувствую, тоже с мылом, — Димка смеётся, а сам себе пометочку всё-таки ставит: выяснить, что этот кудрявый тут забыл. И откуда ж эти двое всё-таки вылезли. — Дим, ты же не думаешь, что они прям… — это с другой стороны подключается Олеся, — вместе, — наклоняется и так громко шепчет, что вроде и просто сказать было бы тише. — Да кто их разберёт, может и вместе, может и городские, — Димка только машет рукой, — у нас тут вообще-то прогрессивное общество! Так что вы как хотите, а я осуждать не буду. И вообще, Ирина Валер-р-р-рьна, надо вас догонять! — он звучно хлопает по столу и тянется к запотевшей бутылке, закрывая тему. — Нет, а мне всё-таки интересно, — Олеська, как и всегда, барышня упёртая — уже тасует откуда-то вытащенную колоду карт. Димка только головой качает и цокает — он этих штучек не понимает и не верит, но подружки-подшафешечки уже сверкают глазами в сторону Леськиных рук. Чем бы дитя ни тешилось… А когда дитя не одно, как это? Дити? Дитятки? Детины? Нет, детины — это вот те двое неприкаянных, про которых Олеська сейчас ка-а-ак всё выведает, ух! В общем, развлечений у них тут в деревне и так мало, так что Дима и сам иногда на Леськины картинки засматривается. Ну и сейчас тоже к окошечку отвернулся, но одно ухо всеми силами вытопорил — чтоб лучше слышать, что у них там за чушь несусветная. — Ой, влюблённые выпали! — Олеська ахает, и весь барышневый рой тоже замирает на секунду — ждут толкования от самой толковой. — Так, а про кого это? — Олеся на секунду запинается, но продолжает тараторить так же уверенно, как будто всё так и надо. — Я про двоих спрашивала, но колода наверное про того, у которого сильнее энергетика. Стайка девиц шебуршит, и Дима, конечно, считает, что всё это бред, но мысленно всё-таки согласно кивает, когда различает, что «сильную энергетику» они приписали залаченому. Этот хоть с делом приехал, а со второго ни взять, ни спросить, ни кобылу запрячь. Что-то про то, что Сенька-то барышню тут, видимо, и правда найдёт, Димка ещё улавливает, а потом снова машет рукой и уставляется обратно в окошко. Сейчас бы в речку с разбегу сигануть, да Ленка его пьяного не отпустит. Эх. — Нет, ну вы гляньте! — Дима на этот Олесин выкрик даже оборачивается, так возмущённо звучит. — Семёрка мечей! — эту карту он и сам помнит. Она Олеське выпала, когда у него любимую корову украли. Нет, может, и есть в этом всём какой-то смысл. Димка себе вот прям щас обещает, что если у этого смазливого тоже корову уведут, он во все эти Тары (не путать с ушатами) возьмёт и поверит. У того и коровы-то нет. Но если уведут, то поверит точно-точно. — А чё, а чё, — приходится самому подтолкнуть, а то девчонки до сих пор в облаках — каждая, видать, себя к Сеньке примеряет. — Нечисто у него тут что-то! Воду мутит, и обман какой-то замешан… Ди-и-и-им… — Дима жопой чует, что услышанное ему сейчас не понравится, — надо разобраться, Дим. Дима бьётся лбом о стол. Нет, он Олеську любит, и что-то с этими двумя правда не вяжется, но верить картам… Из-за такой ерунды Дима людей беспокоить не согласен. Он на это не подпишется. *** Конечно, его не спрашивали. Олеська заявляется к нему ближе к обеду и, не давая ни секунды на возражения, тащит тараном в сторону ярмарки. Выводить на чистую воду, говорит. Ты староста, говорит, тебе положено. Ну и как тут возразить, когда тебя задавили твоим же авторитетом. Олеся бодро проталкивается через ряды и столики — ну как по запаху идёт. Этой самой пряной луны, или как её там. И Сенька, конечно, уже на месте — сидит, обложившись со всех сторон своим мылом, с важным видом втирает что-то второму кудрявому. Ну кто бы сомневался, что Антон этот тоже рядом ошивается! — Так-так-так, и что тут у вас? — Олеська сразу с подлёту нависает коршуном, уперев руки в бока. Благо, что Сенька сидит, иначе совсем смешно бы смотрелось. — А чё тут у меня? — глупо хлопает глазами Сенька и оглядывается так, будто рядом что появилось такое, что может Олеську заинтересовать. Ха, дурачьё, Олеську только вона, всякие лунные приблуды интересуют, карты да ослик Макс — говорит, душа у него человеческая. Ну и потрындеть про чужие отношения — это за здрастье. Так что мало что может сейчас Олеську от Арсения отвлечь. — Нашептала мне колода, что чёт нечисто у вас, Сень Сергеич! И намерена я узнавать, а чё, а как?! Сенька чёт приуныл. Вжимается всем телом в стульчик и аж багровеет весь — права была, ведьма, нечисто чего-то! Конечно, это и без карт было давненько ясно, но никто не решался вот так, сверкая безумием, в нос как кулак тыкать, ну а Леська — она ж без башни и без тормозов, ей только направление укажи, она поездом всех собьёт. Димка вот не решился бы ей дорогу перейти. Жить с ней, если честно, тоже бы не решился, но тут уже личное дело каждого. Даже такого вот, кудрявого лакированного. Или сеновального. — А чё, а чё не так? — зашептались сразу вокруг люди. Лавчонку тут же облепили бабы и даже пара мужиков — гля, как новостей в Польмешково не хватало! И кудахчут наперебой — куда кого как где а точно ли? Сенька только и успевает глазами бегать от одного к другому. — Это потому что спрашивает, где дворники? — хихикает Надя. — Чудной! — Или хотел петуха на попозже переставить? — Да не, потому что стошнило, когда я курицу зарубил? Типа она убежала от меня и носилась там… — бормочет Макар. — Так то второй, который Антон, — подсказывает Варя. — Этот спрашивал, как мы свиней друг от друга отличаем, мол, где чья, если без ошейников и бирочек. — Так он чё, просто дурачок, что ли? — Олеська, как всегда, правду-матку рубит, только вот не попадает, как обычно. Ну все же уже поняли, что эти оба два деревню только на картинках в детских книжках видели. Непонятно только, занафига они тогда оба два сюда припёрлись, но это дело их, кудрявое, Димкина работа всё показать да лишние уши приобрести. А то никто тут не хочет про язычок от колокола слушать, который он у реки откопал. Всем уже надоело — дремучие люди! А эти с таким интересом рты разевают, любо-дорого смотреть. Даже если и дурачки. — Ничего я не дурачок, — оскорбляется Сенька. — Ты мыло брать будешь? — А чего, правда, что ль, варишь? — как-то вдруг сникает Олеся. — Мне карты показали, что ты враками нас кормишь! — Кормлю мылом, — ощетинивается Сенька. — То есть не кормлю. Покупай мыло. Или очередь не задерживай. Олеську Дима этим вечером отпаивает на своей кухне, сорок четыре раза выслушивая, что она ничего не понимает, а карты отродясь ей не врали. Даже те, из колоды за пять рублей. С бубями и пикями. Говорит, не врали. *** Но в чём-то Олеська права — мутные они ещё и в легенде своей про баб. Если мыльных дел мастер чёт там утонул в своём скромном обмывании деревни, что теперь даже дед Фёдор пахнет не сивухой, а лугами Альпов, то второй чёт вообще без делу по селу шарахается круглыми сутками. Ну как без делу — делает вид, что помогает всем. Помощи с него — чисто вот Димка и нашёл как уши огромные. Для разговоров. А остальное всё… Что не дашь — уронит, что не пошлёшь — потеряет. Так что местные быстро к нему с делами остыли, так что он, наверное, поэтому к Сеньке и прицепился. Тот чего-то остывать не остывал, зато позволял и коробки с мылом своим таскать и на ярмарку, и с неё, хотя коробки худели с каждой неделей, а сам Сенька вполне бы мог и в одного с ними управиться. А девки до сих пор обделённые вниманием обоих ходили. И что Димке совсем удивительно — позападали на дурачков целиком и полностью. Зачем и почему — все его вопросы, потому что брать с них особо было нечего. Такие и по дому непойми чё делать будут, и на ухо сладко не присядут. Ну вот чего стоило тому же Антону Андреичу пошуршать Ирке на ухо? Димка же явно слышал, как он восхищался Арсеньевой выправкой и формой правой голени — будто левая у него другая какая, ишь. Только всё красноречие уходило мыльнику, а сам Антон продолжал куковать без девиц. Хотя на днях странное всё ж случилось — глазастая и прыткая Олечка, пока шлёпала со своего ночного гуляния с Валеркой, услыхала, что в доме Антоновом кто вздыхает. Да громко так, что на улице аж отдаётся. Говорит, подумала, мол, ну помощь вдруг требуется — совсем же как дитя блаженное, вдруг чего случилось, что прихватило! Встала у дверей и прислушалась. Говорит, ну стонут же, прямо пить дай, стонут жалобно и пыхтят! Постучалась раз, два, кликнула Антона, сама уже вспоминала, как в аптечку их быстрее добежать, до доктору. А там стонать, говорит, перестали, а через минуту на пороге и хозяин появился. Взъерошенный, мокрый, кр-р-расный, без рубашки, с пятнами какими-то на шее — говорит, аж в темноте видать, как горят! Еле дышал, аж сипел, но от помощи отказался, нормально всё у него, видите ли! Видно, как у него всё нормально — это Олька говорит, — еле стоял, пот градом, глаза бешеные! А свои глаза лупит, руками машет, ну дура дурой, Димка и без Ленкиных цоканий всё сразу понимает, как наутро эту историю выслушивает. Даже по рассказу понятно, что не горе в Антонову дверь постучалось — счастье там да пожарче обосновалось. Одна загадка — с кем Антон вдруг ноченьку проводил, коли все девки в тряпочку молчат и недоумевающе переглядываются. Неужто на замужнюю позарился — совсем кошмар неприятный. Надо бы как-то намекнуть, юродивому, что так не делается, даже если ты непонятно откуда явился, весь такой загадками, как поганками, обросший. С этой мыслью Димка и живёт ещё некоторое время, всё никак к Антону не подступившись, хотя и сам уже на пятна на шее успел насмотреться — и впрямь, горят фонарями, кто бы то ни поставил их, постарался на славу да со всей прытью. Там ещё и спина расцарапана — это Дима уже в бане увидел, ну не баба Антону досталась — зверюга! Но насущная эта проблема совсем помётом голубиным кажется перед развернувшейся вдруг на ярмарке драмой, которой Димка всё ж стал свидетелем. Мыльных дел мастер-то оказался ненастоящий! *** Дело так было. Вертел кто-то из приезжих дотошно особо вонючие куски цветастого мыла — долго вертел, вопросы задавал, Сенька легко от него отбрехивался, ни на секундочку не задумывался. Да так интересно всё рассказывал, что вокруг толпа опять собралась — ну умеет, умеет Сенька голосом бархатным в душу влезть, стелет гладенько, что и забываешь, что про куски мыла рассказывает, которыми в бане потом даже жопу мыть неловко. Антон тоже тут тёрся, как раз коробку с важным видом притащил и теперь размякал под солнышком, типа устал. На самом деле слушал — видно же, что слушал, уши тоже развесил, но не Димке судить, он и сам залип, пока Сенька дотошному рассказывал что да как. Право дело, изначально Димка думал, что Сенька про мыло брешет, а тут эва как. И тут этот противный вдруг как говорит «А чего это у вас мыло — ручной работы, а на спинке — маркировочка виднеется, как будто соскобленная бритвочкой?». И тычет кусочком розовым, только вот не в Арсения, а в толпу, будто предъявляет что. А народ — чего народ, новостей мало, из интриг только кто да с кем да сколько раз. Охать сразу начали, мыло трогать, из рук в руки передавать. До Димки оно уже такое залапанное дошло, что и не разобрать — чё там да кого соскоблили. Только вот дурак этот мерзкий уже второй кусок начал рассматривать и так же цокать «соскоблили, соскоблили!». И всё бы ничего — да Сенька вдруг обмер. Обмер и сидит, глазами хлопает. Сказать нечего. Сказать нечего! Да Димка такого, чтобы этому павлину да сказать нечего, только раз и видел — когда спросил у него, за сколь Ирка ему букет продала, который Сенька однажды вечером домой пёр — там такие цветы красивые были, синенькие, Димка никогда таких не видал, Ленке хотел задарить, вот, поинтересовался. А тот так же глазами хлопал и всё ответить не мог, будто сложно было запомнить, сколько денег из кармана вынул. Будто подарили их ему, и он цен таких знать не знает. Димка так с мылом в руках и каменеет в своём нелепом осознании. Так-то всё заковыристо складывается. И букеты без получателей, и безответно вздыхающие девки, и слипшаяся парочка этих двух, что ходят друг за дружкой. Нет, Дима конечно, о таких слыхал, даже вон Ванька как уехал в столицы учиться, так и всё — гово́рют, и он в эти голубые сети попался. Диме не понять — что может быть приятнее девичьих округлостей и мягкостей — но он совсем не осуждает. Хотя, в случае с Сенькой даже немного понимает — красивый тот, зараза, нечеловечески, да и не только на личико, но и в действиях. Даже мыло на прилавок выкладывает красиво. Кстати, про мыло. Антон рядом тоже крутит в пальцах кусок, разглядывая нижнюю сторону — присматривается, к лицу подносит, а потом на Сеньку переводит вопрошающий взгляд. — Арсений, скажи, это как получается? — говорит он тихо, чтоб не слышал никто, но Дима стоит очень рядом. Интересно, давно ли они на «ты»? Не с той ли ночи, когда Оля в дом к Антону стучалась?.. Ох, грешно думать даже об этом, не то что представлять! — Я тебе потом расскажу, — поджав губы, отвечает Арсений. — Попробуй сейчас. Откуда мыло, Арс? — Из цеха, — невозмутимо отвечает Сенька, поправляя пирамидку. — Небольшого совсем, квадратов триста. — Триста? — переспрашивает Антон, округляя глаза. — Это ближайший к Польмешково, а с местными дорогами логистика ни к чёрту. — Арсений, какая логистика? Какой цех? Я ничего не понимаю, — жалобно просит Антон, а Дима аж дыхание задерживает, лишь бы не пропустить ни слова. — Мыло я варю, Антон, — едва закатив глаза, поясняет Сенька. — Ну не я, а производство там, автоматизировано всё. Ну и не только мыло, шампунька, гель для душа… Бомбочки для ванн. А на мыле штамп с логотипом моим, об этом не подумал заранее, а мне десять ящиков привезли. Вот и сидел с бритвой, соскабливал… И смотрит своими очами ясными так невинно и открыто, будто стишок на утреннике рассказывает. Ещё улыбается ласково, но это всё для Антона, на остальных даже внимания не обращает, а тот всё таращится, вертя в пальцах мыло. — Охуеть, — наконец заключает Антон и Дима полностью с ним согласен. *** Голубей этих не видно уже почти неделю. Сенька на ярмарку не захаживает, Антон букеты боле не покупает. Дима на их домики поглядывает, но окна завешаны, ниче не видать, будто и не живет никто. Но свет по вечерам горит, значит, всё ещё тут. Олеська даже взгрустнула — говорит, это она во всём виновата. Да чё уж, Дима и сам пригорюнился — хорошие они ребята всё-таки, пусть и совершенно непонятные. А в один день приходят они вместе к Диме — сияют, улыбаются, чуть ли не светятся. Поглядите-ка, таки не разругались! — Уезжаем мы, Дмитрий, — торжественно говорит Антон. — Спасибо вам пришли сказать. — Ого, и куда же поедете? — В Питер, — довольно говорит Сенька. — А потом в Москву. Дима аж на табуретку садится. Он и в райцентре-то раз пять за жизнь бывал, так что эти названия даже в голове звучат страшно. — Как-то быстро вы… — Бизнес зовёт, увы, — пожимает плечами Сенька. — У меня в Питере, у Антона вот в Москве, так что как-то так. — Так вы, получается, не деревенские? Ну на тебя я и так думал, — машет Дима на Сеньку, — но ты, Антон тоже чтоль? — Увы. Вы извините за обман, но так надо было. Дима даже не злится, да и не за что как будто — ну городские и городские, чё такого-то? Зачем только комедию эту ломали… — Мужики, так а зачем это всё? — совсем беспомощно спрашивает Дима, глядя то на одного, то на второго. — Я правда за невестой приехал, — начинает Антон, а Сенька на это громко цокает. — А нашёл жениха, но не суть. Устал просто, что всех интересует только наполненность моего кошелька, а не внутреннего мира, вот и решил такой нестандартный способ знакомства попробовать. Побуду тоже простым деревенским парнем, и если понравлюсь кому, то это точно не из-за денег будет. Ну и за вдохновением тоже приехал, воздух тут у вас потрясающий! — Спасибо, стараемся… — А я сбежал от города, — поясняет Сенька и улыбается Антону так ярко, что хочется глаза прикрыть от переизбытка света. — Хотел отвлечься и чтоб не беспокоил никто. Моря и заграницы приелись, так что приехал в родную глубинку, ну и пытался сойти за своего. И с Антоном вот познакомился, так что о своем решении не жалею ни секунды. — Правда? — Антон тоже глядит на того лучисто, будто Димы и нет вовсе, да и всего мира тоже. — Правда, — кивает Сенька, и наконец переводит взгляд на Диму. — А вас хотели попросить присмотреть за домиками, мы обязательно ещё сюда приедем. Все расходы оплатим, если что необходимо будет. — Да ну перестаньте! Соседи же, за мной не заржавеет! — Спасибо вам ещё раз, — Антон протягивает руку и Дима от души её жмёт. Сенькину же ладонь жать не хочется, а хочется поднести к губам и вежливо поцеловать на прощание, что Дима и делает. — До новых встреч. Дима провожает их до уже знакомой большой чёрной машины, ожидающей на дороге. Хорошие они всё-таки, даже отчего-то слеза к глазам подкатывает, но Дима стойкий, Дима держится и мысленно желает им удачи. И по жизни, и со всеми их бизнесами — и мылом, и шампунем, и… — Антон! — кричит он, размахивая рукой. — Да? — из-за машины выглядывает кудрявая голова. — А у вас какой бизнес, если не секрет? — Художественные галереи у меня, ну, и сам рисую иногда. Следующую выставку посвящу Польмешково!