Пустозвон

Гримёрка была их нейтральной территорией, ковчегом, застрявшим между бурным эфиром и тихой гаванью дома. Воздух здесь был пропахшим воском для пола, пылью старого дерева туалетного столика и едва уловимыми нотами дорогого одеколона – тщетной попыткой Телеведущего привить Гостю понятие о бытовой эстетике. Он сидел перед зеркалом, окруженный рамкой из лампочек, чей безжалостный свет выявлял каждую морщинку усталости, каждую синеватую тень под глазами. Бледный стоял у дальней стены, прислонившись к ней всем Своим долговязым телом, и смотрел в окно, за которым медленно гасли сумерки, проглатывая последние краски дня. Он пребывал в странном состоянии меланхоличной игривости. Его длинные, костлявые пальцы барабанили по подоконнику, отбивая сложный, неведомый ритм. «Знаешь, о чём я подумал, глядя на тебя в эфире? – Его голос прозвучал тихо, разрывая тягучую тишину. – Я подумал, как хрупка эта оболочка. Этот… перформанс. Ты сидишь напудренный, приглаженный, и произносишь слова, которые тебе вложили в рот, словно… – Он оборвал фразу на полуслове, оставив её висеть в воздухе зловещим многоточием.» Репортёр, ватным диском смывая с лица маску телевизионной бодрости, чувствовал, как по спине ползет неприятное предчувствия. Он украдкой наблюдал за отражением Гостя в зеркале, и каждый удар его собственного сердца отдавался в висках тяжелым, тревожным эхом. «Слушай, дорогой, – вдруг произнёс Гость, не поворачиваясь. Его голос стал задумчивым, почти ленивым, и от этого становилось только страшнее. – Мне в голову пришло кое-что интересное... Хочешь послушать?» Телеведущий не ответил. Комок ледяного страха застрял у него в горле, не позволяя издать ни звука. Бледный медленно отделился от стены и обернулся. Его улыбка была той самой, неестественно растянутой, обнажающей ряд идеально белых, слишком ровных зубов. Улыбкой, от которой кровь стынет в жилах не потому, что она злая, а потому, что лишена всякого человеческого тепла и смысла. Он приблизился, и Его рука легла на плечо Репортёра. Морозное прикосновение пронзило ткань рубашки, обожгло кожу, заставив её покрыться гусиной кожей. «Тебя было бы так легко прикончить. Например, – продолжил Гость, – Я мог бы начать с твоих зубов. Этих идеальных, белых, телевизионных зубов. Ты ведь так гордишься своей улыбкой? Она вселяет доверие. – Его голос стал сладким, ядовитым, – Мне интересно, какой звук они издают, когда отрываются от дёсен. Должен быть хруст. Негромкий, влажный. Как раскалывается сахарная глазурь». Телеведущий перестал дышать. Он видел в зеркале, как его собственное лицо медленно лишается крови, становясь мертвенно-бледным, восковым, почти как лицо его “мучителя”. «А потом, – мечтательно протянул Гость, словно описывая прекрасный сон, – когда ты будешь лежать на полу, захлёбываясь собственной кровью, и смотреть на Меня этими своими большими, голубыми глазами… Я, наверное, просто продолжу. Не из злобы. Нет. – Его пальцы слегка сжали плечо Репортёра, не причиняя боли, но и не позволяя двинуться. – Просто чтобы увидеть, в какой момент этот свет в них погаснет. Чтобы услышать, как хрустят твои рёбра под Моей ногой. Это будет похоже на ломающиеся ветки. Как музыкально…» Он замолчал, давая этим картинам прочно засесть в сознании, прорасти корнями страха. Затем Его голос стал ещё тише, почти интимным, словно он делился самым сокровенным признанием. «Но знаешь, – продолжил он, и в Его тоне появилась странная, извращённая нота практичности, – это было бы... Слишком театрально. Слишком много шума. – Его взгляд скользнул по комнате, по знакомым, уютным деталям: разбросанным папкам, потёртому коврику, мягкому свету торшера. – Твою смерть следовало бы обставить иначе. Более... камерно». Бледный наклонился ещё ближе, его губы почти касались уха Репортёра. «Тебя следовало бы забить до смерти в твоей собственной постели, – прошептал Он с какой-то чудовищной, почти любовной нежностью. – Глухими, тупыми ударами. Чтобы соседи не услышали. Чтобы ты успел осознать бытовой ужас. Чтобы Смерть пришла к тебе не как Великий Жнец, а как самая обыденная, самая пошлая вещь на свете. В месте, где ты чувствуешь себя в безопасности». Он отстранился, Его глаза сияли холодным, философским удовлетворением, будто он только что изрёк не смертельную угрозу, а высшую мудрость. «Ты… ты же не…» – попытался было выдохнуть Репортёр. «Я что? – Гость мягко, но неумолимо повернул его лицо к себе. Его чёрные, бездонные глаза, казалось, пожирали его страх. – Монстр? Животное? О, нет, радость моя. Ты не понимаешь». И тогда в Его голосе вдруг прозвучала неподдельная душу искренность. «Жанна д'Арк слышала голоса, верно? Божественные откровения, которые вели её сквозь огонь и сталь. Её миссия была священной. То, что Я тебе рассказываю… это Моё откровение. Та же божественная истина, просто облечённая в иную форму. Моя природа – это и есть евангелие, а боль – единственный доступный мне способ проповеди». Слёзы, которые Репортёр отчаянно сдерживал, наконец хлынули, смывая последние следы грима и самообладания. Они текли по его щекам горячими, солёными ручьями, оставляя на коже блестящие, стыдливые дорожки. Телеведущий с абсолютной, холодной уверенностью понял то, что всегда знал где-то на дне души, но тщательно от себя скрывал, прикрывая бытовой рутиной и наивными надеждами. Их знакомство не закончится ни ссорой, ни расставанием, ни взаимным охлаждением. Оно может закончиться только одним. Его смертью. Медленной или мгновенной, театральной или бытовой, как только что было описано, но неизбежной. Он сидел в своей же гримерке, в месте, которое считал хоть каким-то укрытием, и понимал, что его личный палач уже здесь. Он был приговорен с самого начала, с той первой встречи, и все эти месяцы были лишь отсрочкой, мучительной и обманчивой. Именно этого Он и ждал. Этого момента полной, безоговорочной капитуляции духа, когда рушится последняя стена отрицания и принимается единственно возможная правда. Правда о том, что он всего лишь временный сосуд, живая мишень, обречённая на уничтожение тем, кого он, по какому-то нелепому сбою в сознании, пытался считать своим. Внезапно ледяная хватка на его плече исчезла. Давление, пригвождавшее его к креслу, рассеялось, словно его и не было. Бледный выпрямился во весь Свой неестественный рост, и та зловещая напряженность, что наполняла комнату секунду назад, испарилась, оставив после себя лишь тяжёлое, призрачное эхо. «Радость моя, – произнёс Он, и Его голос снова стал обычным, тем повседневным, чуть насмешливым тоном, который Репортёр слышал за ужином. – Я только шутил. Пустозвон, как вы, люди, говорите». Он отступил на шаг, давая тому глоток воздуха, и Его поза стала расслабленной, почти небрежной. Он провёл рукой по своим чёрным волосам, и этот жест был настолько внезапно человечным, что от него стало ещё больше не по себе. «Просто... мысли вслух… Иногда они приходят в голову. Странные, да? Но ты же не всерьёз воспринял?» Он сделал паузу, подбирая слова, тяжелые и неудобные. Его взгляд снова стал проницательным, но теперь в нём читался отстранённый, почти клинический анализ. «Чтож… Я вижу, что не имею права занимать своё место в роду человеческом. Даже на его окраинах. Даже в роли шута.» Это был беспристрастный диагноз, вынесенный самому себе. Констатация Его фундаментальной, биологической чужеродности и неисправимой опасности для того, кто сидел перед Ним, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, с душой, вывернутой наизнанку и разорванной в клочья. Он не извинялся за свой монолог. Он просто констатировал факт: существо, способное на такие “шутки”, не может быть своим. И в этой спокойной, безразличной констатации заключалась глубокая жестокость. Потому что она означала, что всё сказанное не бред и не помутнение рассудка, а часть Его природы. Нечто, с чем невозможно бороться и от чего нельзя убежать.