Святой и грешник

— Святой отец, я согрешил. Голые колени исколол жёсткий ворс ковра — не мягкое покрытие, а грубая наждачка. Нориаки стоял неподвижно, терпел и послушно держал глаза опущенными. По светлому ковролину плясали отблески жадного пламени свечей, сжигающего весь воздух в комнате. Тонкий запах воска и тяжёлый — ладана, знакомо окутал сознание. Густое церковное масло почти не иллюзорно покрывало кожу, тягуче растекалось где-то поблизости и грозило вот-вот капнуть на обнажённую спину. Ласковая ладонь коснулась волос на затылке, нежно погладила, обожгла удовольствием первого касания. Какёин тяжело сглотнул и замер ещё неподвижнее, боясь даже вдохнуть густой воздух. Если не выстоит сейчас, не вытерпит, поддастся искушению, то ладонь исчезнет, прикосновение жестоко оборвётся. Его накажут за своеволие, за непослушание. — Не бойся, — глубокий, чуть хриплый голос прозвучал за спиной. Тёплые пальцы аккуратно перебирали волосы, нежно, успокаивающе. — Ты же знаешь, что можешь всё мне рассказать. Я не осужу тебя. Нориаки ещё раз сглотнул. Сухость изодрала горло, иссушила язык. Вокруг витал настоящий дурман — тяжёлый, путающий мысли, мешающий сосредоточиться. Ему так не хватало чистого воздуха, но сюда он пришёл и не за ним. Здесь он из-за своего греха, из-за демона, ступившего на святую землю, из-за тёмно-синих, как глубокая морская бездна, глаз. — Я… Мне опять снились сны, — Нориаки на мгновение поджал губы, чувствуя только играющуюся с его волосами руку. Как бы ему хотелось прижаться к ней ближе, прильнуть, чтобы длинные грубые пальцы наконец скользнули с затылка на шею, сжали безжалостно, как виделось в воображении всю неделю. — Ты молился? — в вопросе слышалась жёсткая ухмылка. Наверняка насмехался — над ним, над церковью, над Богом. Над верой, почти утраченной Нориаки с годами, над прихожанами, заглядывающими в рот, над молитвами и святыми писаниями. — Да, — Нориаки не врал. Никогда не обманывал, ведь ложь на исповеди — страшный грех. Но ему ли бояться Бога, стоя почти голым на коленях в приходском доме? Ладонь на волосах замерла, а после грубо впилась, натянула едва отросшие пряди, заставила откинуть голову назад. Нориаки глубоко втянул воздух, послушно поддался, принимая и такую ласку от своего мучителя, но взгляд поднять так и не посмел. Его место тут — на коленях с опущенной от стыда головой. И примет за свою порочность любое наказание, соразмерное или нет. Сгорит на костре, если его Дьявол того пожелает. Но Дьявол милостив — он не причинит боли, не предаст его бренное тело огню, он обласкает, доведёт до исступления, а после — прогонит прочь. И страшнее муки ад не видел. — Что тебя беспокоит? — мягкий шелест одежды почти обманул. Какёин поддался, чуть повернул голову, но его жёстко удержали на месте. — Я… — Нориаки облизнул губы. Полумрак вокруг искажал узоры на ковре, заставлял сбиться до хрипловатого шёпота голос, интимно прикрывал его горящий на щеках стыд. — Я снова видел вас во сне. Нориаки стиснул зубы от усилившейся хватки на волосах, рискнул приподнять взгляд и упёрся им в большое кожаное кресло. Шоколадная обивка ловила блики свечей, завораживающе играла с разумом отблесками пламени. Насыщенные запахи осели на язык, и Какёин давно узнал ладан и воск на вкус. Возбуждение, острое и такое горькое, пенилось в крови. Его Дьявол смиловался, отпустил натянутые почти до боли пряди и неторопливо обошёл его. Встал напротив, загородил чёрной рясой кресло, заполонил весь обзор, ещё раз показывая, кто есть центр его греховной Вселенной. Кто раз за разом низводит его до дрожащего, падшего существа, захлёбывающегося мольбой. Кто без проблеска жалости или любви уничтожает его, развращает, а после отпускает жить серую, невыносимо пустую жизнь. Какёин смотрел на подол чёрной сутаны и кусал едва поджившую губу. Тёплые пальцы, ещё помнящие резкий запах табака, вдруг обхватили подбородок, и большой палец мягко надавил на нижнюю губу. Нориаки закрыл глаза, зажмурился до красноватых вспышек, лишь бы не поддаться, не проиграть, не начать жадно всматриваться в любимое лицо. Наверняка спокойное сейчас, с лёгким насмешливым прищуром и чуть поджатыми пухлыми губами. Всё, что он позволил себе, — слегка приоткрыть рот, беспрекословно позволяя делать с собой что угодно. Его зависимость, его личный, глубоко потаённый повод жить, ждать новой недели с придыханием и тупой болью под грудиной. Джотаро Куджо — его приходской священник. Его милостивый и жестокий палач, наполняющий жизнь болью и наслаждением ровно пополам. Хотя в последние месяцы Нориаки стало казаться, что этой безответной влюблённости мало кормёжки раз в неделю. Она уже пожирала заживо, стоило только вернуться домой. Его чувства росли, крепли, не имея под собой ничего, кроме слепого обожания. Джотаро крепче обхватил чуть шершавыми пальцами подбородок и потянул за собой. Нориаки позволил себе открыть глаза, уже не боясь наказания: его Дьявол пока наигрался, вдоволь измучил и остался доволен. В тишине под треск свечей тихо скрипнула тёмная кожаная обивка. Джотаро опустился в кресло медленно, даже вальяжно, раздвинул ноги и дёрнул Нориаки за шею ближе к себе. Какёин чуть не уткнулся носом ему в живот, успел сделать жадный вдох и ощутить, как родной запах перебивает ладан и пряный воск. От Святого отца всегда пахло апельсиновым эфирным маслом — Нориаки знал, что Джотаро втирает его в кожу обоих запястий и немного наносит на ключичные ямки. Цитрусовый шлейф перебивал табачный дым, оседающий на одежду, но едва ли Джотаро использовал эфирное масло для этого. Нориаки заставил себя выпрямиться и взглянул ему в глаза. Яркие всполохи свечей мерцали в синей радужке, разгорались в её глубине, превращались в настоящее пламя. Осталось только приблизиться ещё немного, чтобы обжечься. — Твои сны, — Джотаро нежно погладил его по щеке, ласково прочесал пальцами длинную чёлку и заправил её за ухо; Нориаки изумлённо замер, — всё о том же? Получилось только кивнуть. От этой внезапной крупицы нежности сильно воспалилась боль под грудиной. Там что-то колюче сжалось, дёрнулось, да так и не расслабилось до конца. Отчего-то защипало в носу, а смелость говорить и делиться самым сокровенным пропала, будто он впервые оказался на коленях меж длинных разведённых ног. Джотаро дёрнул уголок губ в ухмылке. Знал же, как повлияла на Нориаки эта секундная нежность, ненастоящая демонстрация ответной привязанности. Какёин правда старался не обманываться, подготовиться заранее к тому, что спустя час ему укажут на дверь и выкинут из головы на долгих семь дней, но толком не получалось. Как не поддаться искушению солгать себе, когда тёплые руки касаются так бережно? — Расскажи, — Джотаро придавил его к полу одним словом, обездвижил и подчинил. Горло по-прежнему раздирала сухость, колючая и неприятная, мешающая начать говорить. Хотя, может, Нориаки просто искал себе оправдания, чтобы потянуть время и побыть тут чуть дольше. Все его просьбы Какёин послушно выполнял, даже если иллюзорно пугали последствия. Если бы Джотаро захотел нацепить на него ошейник, Нориаки принёс бы поводок в зубах. — Мы были в исповедальне, — ему оставалось только наблюдать, как Дьявол, издеваясь, принялся медленно вынимать верхнюю пуговицу рясы из узкой петли. Как плотная чёрная ткань расходилась в стороны, обнажая тонкую белую рубашку, как воротничок съехал набок, пошло и неестественно, как мягкий свет свечей обволакивал широкие, чуть опущенные плечи. — Там было так темно и тихо. И никого не было вокруг, словно мы остались в церкви совсем одни. А я сидел на скамье в исповедальне и… Он запнулся, потому что Джотаро плавно наклонился к нему, чтобы сбросить расстёгнутую рясу с плеч, и запах апельсинов стал таким ярким, что едва не задушил. Хотелось дышать и дышать, пока не закружится голова, а перед глазами не потемнеет. Вкусный, смывающий весь стыд запах. Закатанные на предплечьях рукава рубашки обнажили тёмные татуировки. Руки Джотаро симметрично обвивали две чёрные змеи, пронзённые кинжалом. Что бы сказали прихожане, увидев такую красоту воочию на коже любимого священника? А что бы сказали, узнав, что редкими вечерами у его ног сидит полуобнажённый парень и рассказывает о придуманных снах? Удавились бы гневом или изошлись слюной едкой зависти? Нориаки возбуждённо сглотнул, рассматривая натянутую на крупных мышцах рубашку, идеально сидящую из-за спрятанных под брюками подтяжек. Коснуться хотелось до немоты в пальцах, провести губами от мощной шеи до паха, расстегнуть широкий кожаный ремень, в мечтах видевшийся на своей шее, приспустить брюки, вытащить наружу член, уже сейчас бугрящийся под складками одежды, хоть раз что-то сделать самому, получить позволение на инициативу… — Продолжай, — Отец Куджо сложил руки на подлокотники, взглянул строго, почти недовольно. Не любил, когда Нориаки вновь уносился по волнам фантазий, которые никогда не станут явью. Нориаки стиснул зубы, коротко выдохнул перед прыжком в бездну, но говорить не продолжил. Только послушал жужжащие в черепной коробке мысли, уговорил себя, что просто устал из раза в раз врать, искать причину, поддерживать эту игру. Ничего ему давно не снилось, разве что абсурдные сцены, придуманные и возведённые подсознанием в абсолют. Ни в одном из снов Святой Отец не зажимал его в тёмных углах кельи, не лез широкими ладонями под одежду, не целовал до красной припухлости на губах. Эта ложь лилась из него с самого первого визита сюда. И Джотаро это знал. Вместо бесполезного блеяния он подался вперёд, найдя утраченную смелость вновь, упрямо и решительно, ставя на кон и душу, и тело. Пусть Дьявол заберёт, сожрёт подчистую и не оставит от него ни капли. Пусть выпьет всю неразделённую любовь вместо церковного вина. Пусть распнёт его под собой так, чтобы Нориаки ни о чём не жалел. Пальцы от наглого своеволия дрожали, а внутри набухал ком страха. Вдруг прогонит? Выставит за дверь, запретит приходить? И останется тогда приходить из раза в раз на службу, где благочестивый Отец Куджо будет читать Священное Писание и внимать к Господу, в которого давно не верил. Нориаки ещё раз глубоко вдохнул и поднял взгляд. Синие глаза смотрели чуть насмешливо, всё ещё строго. Ложь на исповеди — страшный грех. А он лгал постоянно. Ладони будто сами легли на обтянутые тёмными брюками бёдра. Чуть провели вверх, поглаживая, снова спустились вниз. Нагретая телом ткань почти смогла успокоить. Джотаро приподнял чёрную бровь, но не сдвинулся, ничего не сказал, не сделал ничего, чтобы вышвырнуть его вон. Только взгляд стал чуть строже. Нориаки медленно провёл пальцами дальше, даже сквозь брюки ощущая обхватывающие бёдра резинки подтяжек. Сухость во рту утонула, когда он представил, как две чёрные плотные резинки обвивают крепкие бёдра. Раньше Джотаро такого не носил, а сегодня будто специально делал всё, чтобы Нориаки сошёл с ума окончательно. Всё так же молча он взялся за матовую бляшку ремня, осторожно вытянул один конец, расстегнул. Джотаро только крепче стиснул подлокотники. Тоже молчал. А Какёину хотелось бы услышать одобрение, чтобы перестать бояться того, что его вот-вот вышвырнут прочь. В тишине в последний раз звякнул ремень, тихо проскрипела молния ширинки. Какёин, по-прежнему глядя в тёмно-синие глаза, уже чуть прищуренные, аккуратно просунул руку внутрь, обжигаясь скопившимся там жаром. Полутвёрдый член неудобно лёг в ладонь. Губы Джотаро сначала сжались в тонкую, показательно недовольную линию, а после чуть растянулись в ухмылке, словно он решил принять новые правила их игры. Он сам приподнялся, и Нориаки тут же приспустил его брюки вместе с бельём. Ткань трусов сморщилась складками, упёршись в подтяжки. Тратить бесценное время больше не хотелось. Во время их встреч постоянно тикали внутренние часы, отсчитывающие каждую проведённую вместе минуту. Нориаки подполз на коленях ещё ближе, так, что пространства между их телами не осталось совсем, и тяжело сглотнул. Он наконец увидел обхватывающие бёдра резинки и тянущиеся от них крепления с тонкими зажимами на концах, которые безжалостно кусали полы рубашки. Смуглая кожа покраснела от тугого обхвата, и Нориаки провёл по раздражённым местам большими пальцами. Воистину, завораживало и обезоруживало, заставляло ещё ниже преклонить колени. Он отцепил зажимы, и те повисли безвольно, как-то расстроенно. Джотаро недовольно выдохнул. Его член твердел, наливался кровью, и Какёин опять взял его в ладонь. Его так и не наказали за своеволие, не выгнали, не заставили вновь начать говорить, а терпеливо ждали продолжения. Он втянул крупную головку в рот, прокатил по языку, медленно облизал. Мускусный запах кружил голову хуже тающего воска и любых благовоний. Расслабил горло уже по привычке, впустил глубже, крепко вцепившись пальцами в мускулистые бёдра где-то совсем рядом с резинками. Теперь он не пытался заслужить похвалу, не показывал себя, а просто доставлял удовольствие любимому человеку. Без пошлости, без осточертевших игр и с тупой сжатой болью в груди. Он сосал, втягивал щёки, использовал язык и в какой-то момент поднял глаза — Джотаро же свои прикрыл, стискивал кожу на подлокотниках до тонкого скрипа и снова сжал губы. Хотелось, чтобы он посмотрел на него, снова проявил хоть грамм той наигранной нежности. Хоть что-нибудь, что помогло бы Нориаки на мгновение отринуть эту пустоту между ними. И Джотаро дал ему желаемое, будто мысли прочёл, — опустил широкую ладонь на затылок, чуть натянул волосы, сам начал толкаться вперёд. И посмотрел в глаза. Там полыхали чёртовы свечи, разгоревшись до всеобъемлющего пожара. Другой рукой Джотаро обхватил его челюсть, заставил раскрыть рот ещё шире, почти до боли, и въехал внутрь на всю длину. У Нориаки брызнули слёзы из глаз, и он дёрнулся назад, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха. Губы, щёки и шея, влажные от слюны, горячо горели, а из глаз почему-то так и продолжали течь слёзы. Нориаки, вдохнув поглубже, опять подался вперёд, но Джотаро его остановил, схватив за шею. Сжал властно, будто Нориаки дышал непозволительно много. Широкие зрачки напротив превратились в две червоточины — втягивали, поглощали, уничтожали. Джотаро вдруг отпустил его, поднялся на ноги, с заметным раздражением окончательно стянул брюки и отшвырнул их прочь. Злой, возбуждённый, голый ниже пояса, в расхристанной рубашке и напрочь измявшейся рясе, повисшей на локтях… Нориаки по-прежнему было трудно дышать. Джотаро резко подхватил его под руки и почти швырнул на кресло грудью вперёд. То сотряслось, но устояло, и Нориаки вцепился в спинку обеими руками. Тёплая обивка приятно ощущалась под горячей щекой. Какёин зажмурился, когда Джотаро одним движением сорвал с него трусы. Он послушно расставил шире ноги и выгнул спину, смущаясь, но не показывая этого. Они тяжело дышали почти в унисон, трещали свечи, однако тишина всё равно забилась в уши и почти оглушила. На ложбинку между ягодиц капнула смазка, и два смазанных пальца надавили на вход. Джотаро знал, что Нориаки всегда тщательно готовился к их встречам. Пальцы нетерпеливо, но всё равно бережно проскользнули внутрь, задвигались в чуть рваном темпе. Какёин откинул голову назад, и его тут же ухватили за волосы — грубо, подчиняюще. Ему оставалось только кусать губы, поскуливать и терпеть. Не двигать бёдрами самому, не насаживаться на пальцы, а покорно принимать всё, что с ним делают. Он понимал, что сам разрушил привычный сценарий, сам шагнул за грань, и теперь мог только гадать, к чему это приведёт. Джотаро добавил третий палец, жёстко надавил на простату, и позвоночник прошиб столп электрических искр. У него уже давно стояло, крепко и болезненно, но он прекрасно знал, что касаться себя нельзя. Джотаро трахал его своими пальцами так, будто всё же решил наказать. Нориаки хотелось его увидеть, хоть немного повернуть голову, но жёсткий захват на затылке не позволял толком пошевелиться и заставлял сильнее прогибать спину. Какёину показалось, что он вот-вот кончит, забрызгает кожаную обивку белёсыми каплями спермы, — настолько хорошо ему было. Джотаро прокрутил пальцы, в последний раз надавил внутри и вытащил их с хлюпом. Нориаки весь сжался, но быстро расслабился. Рука, стискивающая волосы, тоже исчезла, и он уткнулся лбом в округлую спинку. Воздуха не хватало, будто паскудные свечи всё-таки выжгли весь кислород в комнате. Между ягодиц упёрлась головка, и Джотаро проехался взад-вперёд, а после надавил, проталкиваясь внутрь. Вдох плотным комом застрял в глотке. Нориаки снова сжался, за что тут же получил лёгкий шлепок. Пусть они и трахались каждую неделю, ему было сложно привыкнуть к его размеру. Жутко хотелось коснуться себя, но он упрямо держал руки на месте и пытался расслабиться. Джотаро короткими толчками вошёл полностью, ненадолго замер, позволяя передохнуть, и задвигал бёдрами. Просунул руки ему под плечи, резко дёрнул на себя и прижал спиной к груди. Так ощущалось ещё острее, глубже. Разом накрыли эмоции, такие сильные, что на глазах почти вскипели слёзы. Нориаки повернул голову, уткнулся губами куда-то в мощную влажную шею, что-то неразборчиво прошептал. Он бы ни за что не вспомнил, что в ту минуту вырвалось из него. Пальцами Джотаро нашёл его сосок и сжал, остервенело двигаясь внутри. Он всегда драл его спиной к себе, не разрешал видеть покрасневшее от удовольствия лицо и часто вздымающуюся грудь. Нориаки оторвал руки от многострадальной обивки и, не обращая внимания на онемение в пальцах, обхватил шею Джотаро и прижал того ещё ближе к себе. Член постоянно проезжался по простате, и оргазм начал накатывать тяжёлой волной. Джотаро опустил одну руку на его член и начал быстро дрочить, по-прежнему крепко удерживая его тело совсем близко. Нориаки заглушил громкий стон в его шее, содрогнулся и кончил в подставленную руку. Он почти рухнул, обессиленный и уставший, совершенно раздавленный, но Джотаро не позволил. Он дотрахивал его, сбивался с ритма, дышал сквозь стиснутые зубы. Несмотря на повысившуюся чувствительность, Нориаки совсем не хотел, чтобы это заканчивалось. Но Джотаро толкнулся в последний раз, вдруг впился зубами в его шею и замер. Член внутри запульсировал, и Нориаки почти ощутил, как в него выплёскивается сперма. Он устало откинул голову на чужое плечо и позволил себе насладиться последними секундами. Приятная истома в теле постепенно сменялась тревогой: Нориаки знал, что произойдёт совсем скоро. Что всегда происходило. Он уставился на тёмный потолок и попытался раствориться в жаре кожи за спиной. Не вышло. Джотаро выскользнул из него, взял какую-то тряпку и обтёр их обоих. Какёин повернулся к нему, заглянул в сытые, спокойные глаза. — Одевайся. Не следовало надеяться, что в этот раз что-то изменится. Нориаки слез с кресла, чувствуя, как дрожат ноги, натянул бельё и медленно поплёлся к сложенной почти у самого входа одежде. Он слышал, как звякнула чужая пряжка ремня уже через минуту. Ему хотелось что-нибудь сказать, но слова плотно осели внутри и никак не желали вылезать наружу. Тяжесть в груди почти тянула к полу. Он натянул джинсы и простую зелёную толстовку, обул любимые кеды, через маленькое окошко во входной двери видя, как ночная чернота снаружи сожрала всё пространство. На улице было по-осеннему холодно и зябко, и меньше всего на свете ему хотелось возвращаться в убогую и серую реальность. Джотаро вышел к нему в таком виде, будто это не он его только что всласть отодрал на кресле — ни растрёпанных тёмных волос, ни мятой одежды, ни расстёгнутых пуговиц. Перед ним снова стоял идеальный и благочестивый Отец Куджо. Красивый, любимый и самый недостижимый. Нориаки заставил себя посмотреть ему в глаза перед тем, как попрощаться ещё на неделю. — Готов? — Джотаро почему-то хмурился. Нориаки кивнул. — Тогда поехали. — Куда? — Нориаки замер у самой двери, почти не веря в услышанное. — Ко мне домой, — он прищурил синие глаза, с явным удовольствием наблюдая за реакцией, — я с тобой ещё не закончил. Может, Нориаки и не зря молился.