Точка невозврата

Несколько часов тянулись мучительно долго, словно время в бункере сгустилось до состояния тяжёлого сиропа. В воздухе витал страх, такой густой, что им можно было дышать. Взрослые молча сидели, обняв детей. Карамелька вцепилась в Нудика, её лапки дрожали. Он не говорил ни слова, просто крепко держал её, его собственное сердце колотилось где-то в горле. Без всякого предупреждения, с тихим хлопком, в центре медотсека материализовалась Луиза. Рядом с ней стояли Олли, странное розовое глазастое существо, похожее на кекс, и десяток людей в белых халатах с безразличными лицами. Луиза (своим сладким, леденящим душу голосом): «О-о-о-о-о... Время пришло, мои букашки. Все такие собранные». Она протянула Папе Коте планшет. «Договор. Одна кнопка. Решайте». Папа Котя посмотрел на свою семью — на бледное лицо жены, на перепуганные глаза детей. Его лапа дрожала, когда он взял планшет. Он не читал. Он не мог. Он судорожно ткнул в экран. Зелёная галочка загорелась, словто приговор, приведённый в исполнение. Луиза (хихикая): «Прекрасно. Желаю удачи на ПВД. Она вам...ой как понадобится». И она исчезла, оставив их наедине с врачами и нарастающим ужасом. Олли (пытаясь говорить мягко, но голос выдавал напряжение): «Пожалуйста...все личные вещи. Телефоны, украшения...всё. Это для вашей же безопасности». Все молча, с опустошёнными лицами, начали складывать свои жалкие пожитки в ящик. Карамелька, рыдая, протянула Олли свой дневник. Карамелька (сквозь рыдания, цепляясь за тетрадку): «Пожалуйста...сохрани...если я...если я выживу...отдашь?» Олли (наклонившись к ней, шёпотом, полным боли): «Я спрячу его. Лично. Обещаю. Ты заберёшь его обратно». Врачи стали укладывать их на койки. Металлические ремни с холодным лязгом защёлкнулись на запястьях и лодыжках. Бабушка (тихо плача): «Господи, пронеси...только бы детки...» Дедушка (сжимая её руку): «Держись, старуха... Вместе...» Коржик (заливаясь слезами): «Я не хочу! Я боюююсь!» Компот (с трясущимся подбородком):«Это...это необходимо...для выживания...» — но его голос был полон отчаяния. Папа Котя (глядя на Маму Кисулю): «Моя любимая... Если...если мы не проснёмся...мы будем вместе. Все. В раю. Я обещаю». Мама Кисуля (сначала просто замотала головой, рыдая, но потом посмотрела на детей и кивнула, с трудом выговаривая слова): «Да...все вместе...всегда...» К каждому стал подходить врач со шприцем, заполненным ярко-голубой, мерцающей жидкостью. Один врач (устало и монотонно, как заученную мантру): «Пациенты, после введения препарата возможны конвульсии, временная потеря памяти, болевой шок, психические расстройства...» Другой врач (грубо обрывая его): «Да заткнись ты уже! Ты что, стихотворение читаешь? И без тебя всем страшно!» Первый врач (заводясь): «Я обязан проинформировать! Это протокол!» Второй врач: «Твой протокол сейчас всех до усрачки доведёт!» Олли (резко и неожиданно громко, его тихий голос прозвучал как удар хлыста): «ХВАТИТ! Работайте! И не пугайте их ещё больше!» Олли прошёл мимо Карамельки. Она дико крикнула, её голос сорвался от ужаса. Карамелька: «ОЛЛИ! НЕ УХОДИ! ПОЖАЛУЙСТА! СДЕЛАЙТЕ ВСЁ ХОРОШО! Я БОЮСЬ!» Олли замер, его собственное лицо исказилось от непереносимой жалости. Он повернулся к ней. Олли (голос срывался, он пытался сдержать слёзы): «Всё...всё будет... Карамелька...ты сильная...ты должна быть сильной...» Врачи подошли к Тёте Корице, которая прижимала к себе Бублика. Тётя Корица (в истерике): «Нет! Отстаньте! Он же малыш!» Врач (устало и безразлично): «Сударыня, не усложняйте. Всех одинаково». С трудом, почти вырывая, они забрали плачущего Бублика и пристегнули его на соседнюю койку. Шприцы с ледяными наконечниками приложились к шеям. Взрослые зажмурились. Дети завизжали. Нудик (перед тем как острая боль пронзила его шею, успел посмотреть на Карамельку): «Прости...что не смог...защитить...» Карамелька (уже чувствуя жгучую волну, шепнула ему в ответ): «Я...люблю...» Иглы вонзились. Ярко-голубая жижа впрыснулась в кровь. По помещению прокатился единый, оглушительный крик чистой, животной агонии. Тела затряслись в конвульсиях, забились в ремнях. Глаза закатились. Последнее, что видели Нудик и Карамелька, — это лица друг друга, искажённые болью, прежде чем тьма поглотила их. Олли (отвернувшись, зажав ладони на затылке, его голос был хриплым от слёз и ярости): «Я...я больше не могу это слушать... Это безумие! Это варварство! Их разрывает на части!» Пинки (его глазастое личико было мокрым от слёз, голос дрожал): «Я знаю... Мой мозг просто выносит от этого... Эта жалость... это горе... Они просто хотели жить...» --- Сознание Карамельки провалилось в чёрную, безвоздушную пустоту. Она падала, и свет над ней сужался, пока не превратился в крошечную точку. И вдруг её со всех сторон окружили часы. Сотни, тысячи часов. Сначала они тикали, отсчитывая секунды. Потом стрелки начали бешено вращаться вперёд, с оглушительным, нарастающим гулом. Затем — резкая остановка. И обратный ход, ещё более бешеный, разрывающий реальность. Циферблаты трескались, стёкла летели осколками, шестерёнки и пружины рассыпались на мириады золотых частиц, уносимых в небытие. Это был конец её времени. Конец всего, что она знала. И эта картина, этот хаос и разрушение, повторялись в сознании каждого пристёгнутого к койке существа, пока их тела бились в агонии, а разумы растворялись в золотой пыли. Резкий, оглушительный гул боли и хруст ломающихся часов в сознании стих так же внезапно, как и начался. В медотсеке бункера воцарилась звенящая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, хриплыми стонами и судорожной дрожью тел, пристёгнутых к койкам. Воздух был густым от запаха пота, страха и озона. Олли (голос сорванный, полный отчаяния, обращаясь к Пинки): «Пинки! Статус! Быстро!» Пинки (его голос дрожал, он лихорадочно скользил глазами по мониторам): «Я...я не уверен... Данные скачут... Но...но у многих детей, кроме Коржика, всё очень плохо...» Олли подбежал к консоли, его взгляд метнулся по строчкам с показателями. Пинки (зачитывает, с трудом выговаривая имена): · Карамелька: Глубокая нейронная буря. Психоэмоциональные показатели за критической чертой. Риск полного разрыва с реальностью. · Компот: Мозговая активность хаотична. Попытки логического осмысления процесса привели к тяжёлой перегрузке. · Бублик: Детский организм не справляется. Жизненные показатели падают. Шок. · Нудик: Сильнейшая психосоматическая реакция. Организм отказывается принимать "отвязку". Предагония. · Взрослые: · Бабушка: Сердечная деятельность нестабильна. Сознание угасает. · Дедушка: Держится, но уровень стресса запредельный. Высокий риск осложнений. · Тётя Корица: В состоянии острого психоза после разлуки с Бубликом. Неадекватна. · Дядя Кекс, Папа Котя, Мама Кисуля: Тяжёлое, но относительно стабильное состояние. В сознании, но их разумы разбиты. Олли (сжав кулаки, оборачивается к ближайшему врачу): «Нейростабилизаторы! Сейчас же! Им нужна поддержка, иначе они не выдержат!» Врач, мужчина с усталым, потёртым лицом, покачал головой. В его глазах мелькнула не привычная безучастность, а искренняя, глубокая жалость. Врач (тихо, апеллируя к правилам):«По протоколу...стабилизаторы колются уже в стационаре Синклита. После первичной транспортировки и карантина. Сейчас...сейчас мы можем только констатировать». Пинки (растерянно смотря на Олли): «Что...что дальше? Мы что, просто будем смотреть? По протоколу вроде как надо их уже в стационар Синклита телепортировать!» Олли (пытаясь взять себя в руки, объясняет Пинки, но на самом деле — самому себе): «Дальше... Дальше — транспортировка. Самый опасный этап. Их сознание висит на волоске. Телепортация...это дополнительный стресс. Но другого выхода нет. Здесь мы им не поможем». Он сделал глубокий вдох и крикнул врачам, его голос впервые прозвучал с властной, жёсткой нотой, не терпящей возражений: Олли: «Подготовить всех к транспортировке! Немедленно! Осторожно! На носилки и — в телепорт!» Десять метров прошли в лихорадочной, но точной работе. Врачи и санитары аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, перекладывали бьющиеся в конвульсиях или лежащие бездыханно тела на носилки с мягкими ремнями. Олли лично проверил, чтобы Карамельку и Бублика несли с особым вниманием. Когда последнее тело было закреплено, Олли, Пинки и врачи образовали круг вокруг носилок. Олли ввёл координаты вагона-стационара Синклита. Мир снова поплыл. На этот раз телепортация ощущалась иначе — не резким прыжком, а болезненным, ныряющим провалом в густую, вязкую темноту, наполненную отголосками боли и обрывками золотых часов. Ад позади сменился чистилищем. Исход был ещё неизвестен. Прошло больше десятка циклов. В стерильной тишине палаты интенсивной терапии вагона-стационара Синклита царило напряжённое ожидание. Коржик лежал неподвижно, его сознание плавало в густом, болезненном тумане. Сквозь пелену он услышал приглушённые, тревожные голоса. Голос Олли (измотанный, срывающийся): «...никаких изменений! Ни у Карамельки, ни у Компота! Их показатели на грани! Мозговая активность то угасает, то взрывается хаосом!» Голос первого врача (усталый): «Организмы из мультяшных веток...они не приспособлены. Их нейрохимия слишком "чистая", негибкая. Процедура бьёт по ним, как таран по стеклу». Голос второго врача (более резкий): «А этот, Нудик...я не уверен, что он вообще выкарабкается. Его организм отвергает "отвязку" на фундаментальном уровне. Это как аллергическая реакция, но на само время». Коржик попытался пошевелиться, но его тело не слушалось. Он смог лишь с трудом приоткрыть глаза. Перед ним расплывались три силуэта. Он услышал свой собственный тихий, жалобный всхлип. Олли (резко обернувшись, его голос дрогнул от неожиданности): «Коржик?» Врачи замерли.Олли бросился к койке. Олли (крича в сторону выхода): «Он пришёл в себя! Коржик очнулся! Срочно нейростабилизаторы!» Мгновенно появились другие врачи. Коржик почувствовал новый укол, острую боль, заставившую его дёрнуться. Он издал единственный, хриплый стон, и чёрная пелена снова поглотила его, унося прочь от боли и испуганных лиц. Первый врач (с тяжёлым вздохом, глядя на потерявшего сознание котёнка): «Ну твою мать... Опять отрубился...» --- В это время в кабинете Малецкого царило не менее тяжёлое настроение. Он и Лололошка сидели в мрачном молчании. Лололошка (первым нарушил тишину): «Как думаешь, хоть кто-то выкарабкается?» Малецкий (мрачно): «Если повезёт. Один-два. Остальные... — он не договорил, но смысл был ясен.» Дверь резко открылась, и внутрь влетел Пинки. Его глазастое личико было бледным, а сам он трясся. Пинки (задыхаясь): «Коржик! Коржик подал признаки жизни! Ненадолго, но...но он очнулся!» На лицах Малецкого и Лололошки на мгновение вспыхнула надежда, но Пинки тут же её потушил. Пинки (голос срывался, он был на грани истерики): «Вы не представляете...что там было... Это была жесть! Абсолютная жесть! Олли...он сам чуть с ума не сошёл! А эти крики... Карамелька... — он закрыл свои глаз-пуговицы лапками, — ...я не мог это слушать! Я просто заткнул уши! Это был кошмар! Самый настоящий кошмар!» Лололошка (вскочил, его лицо исказилось от боли): «Чёрт! Я же обещал ей... Я обещал, что всё будет хорошо! А мы...мы подписали их смертный приговор!» Малецкий (с силой сжал кулаки, его голос был низким и злым): «Так и есть. Луиза и её "райский синклит". Заманила их, как мух на мёд. А по факту — отправила на самую жестокую пытку». Лололошка (с отчаянием): «Но почему? Почему их организмы так реагируют? Они ведь не монстры какие-то, они...обычные коты!» Малецкий (задумавшись): «Может, в этом и дело? Их реальность была...проще. Без всяких временных аномалий, без магии. Их "физика" была иной. А наша "отвязка" — это грубое, насильственное вторжение в самую основу их существования. Их тела и разумы не имеют защиты от такого». Пинки (всхлипывая, но пытаясь найти логику): «Их "время" было линейным и предсказуемым... А процедура...она его ломает, заставляет течь вспять, рассыпаться... Это же противоестественно для них!» Они сидели, осознавая весь ужас происходящего. Они не просто наблюдали за последствиями процедуры. Они наблюдали за пыткой над невинными, чья единственная вина была в том, что они родились не в той реальности. Внезапно Пинки вытер слёзы и посмотрел на них с неожиданной решимостью. Пинки (твёрже): «Но...но пока никто не умер. Понимаете? Никто не умер! Коржик очнулся, хоть и ненадолго. Значит...значит, есть шанс. Их организмы борются. Они пытаются адаптироваться. Мы...мы не можем сейчас сдаваться. Мы должны верить, что они справятся». --- Прошло ещё несколько циклов. Коржик снова медленно открыл глаза. На этот раз туман в голове был не таким густым, а боль — отдалённой, ноющей, но не невыносимой. Он лежал на той же койке в стерильной палате Синклита. Медсестра, дежурившая неподалёку, заметила движение и тут же бросилась к нему. Медсестра (тихо, но взволнованно): «Ты снова с нами? Держись, малыш, сейчас всё будет хорошо». В это время Олли у монитора у выхода о чём-то тревожно совещался с врачом. Олли: «...а у Карамельки те же скачки? Никакой стабилизации?» Врач (качая головой): «Никакой. Её мозг...он борется сам с собой. А Бублик...его показатели всё ещё критичны». Их разговор прервался, когда они оба заметили движение на койке Коржика. Олли резко развернулся и подошёл ближе, его лицо, осунувшееся за эти циклы, выражало смесь надежды и опасения. Коржик (слабым, хриплым голосом): «Олли...а...а где все? Мама...папа... Карамелька? Компот?» Олли (присаживаясь на край койки, стараясь говорить мягко): «Все здесь, Коржик. Все в безопасности. Они...они ещё отдыхают. Процедура была очень тяжёлой». Коржик (глаза наполнялись слезами): «Они...живы?» Врач (подходя, более сдержанно):«Они живы. Но их организмы ещё не оправились. Тебе повезло больше, ты самый крепкий». В этот момент дверь в палату открылась, и внутрь зашёл Малецкий. Он что-то активно обсуждал по планшету. Малецкий (в планшет): «Да, Пит, понимаю, что задержка, но тут... — он поднял голову и замер, увидев бодрствующего Коржика. Его брови поползли вверх. — ...ух ты». Коржик (умоляюще глядя на Олли): «Я могу...могу их увидеть? Хоть одним глазком?» Олли (качая головой, твёрдо, но с жалостью): «Ещё нет, Коржик. Сначала ты должен окрепнуть сам. Когда ты сможешь встать и твои показатели стабилизируются, тогда обещаю, ты их увидишь. Сейчас же тебе нужен отдых. Самый обычный, здоровый сон». Коржик, видя непреклонность в его глазах, смирился. Он кивнул, чувствуя, как слабость снова накатывает на него, и через несколько минут его дыхание выровнялось, и он снова заснул. Как только Коржик уснул, Малецкий, отложив планшет, повернулся к Олли и врачу. Его лицо стало мрачным. Малецкий (тихо, но с нарастающим гневом): «Я не понимаю. Почему они так...ломаются? Мы вербовали существ и посложнее. А тут...обычные коты. Их должно было вывернуть наизнанку, да, но не так же! Не до состояния овощей!» Олли (разводя руками): «Я всё анализирую! Их нейрохимия...она не просто "чистая". Она...примитивная в своей стабильности. У них не было эволюционного давления, которое бы готовило их к таким вмешательствам. Их реальность была предсказуемой, как швейцарские часы. А мы вломились в их механизм с кувалдой!» Врач (поддерживая): «Согласен. Это не просто стресс. Это фундаментальный конфликт. Их тела не имеют "инструментов" для обработки такого опыта. Это как попытаться запустить программу для квантового компьютера на древних счётах. Счёты сломаются». Малецкий (сжав кулаки): «Так что выходит? Мы их...калечим? Навсегда? Даже если они выживут, они уже не будут прежними?» Олли (горько): «Скорее всего. "Отвязка" стирает старую личность, чтобы построить новую, совместимую со Синклитом. Но у них...нет материала для постройки. Их "Я" рассыпается в прах, а новое не может сформироваться». Их дебаты прервались внезапным, оглушительно-пронзительным звуком. Один из мониторов, показывавший показатели Бублика, залился алым цветом и начал истошно пищать. Прямоугольник с жизненными показателями котёнка превратился в ровную линию. Врач (срываясь с места, кричит): «КЛИНИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ! У БУБЛИКА ОСТАНОВКА ДЫХАНИЯ!» Медсестра (уже бежала с дефибриллятором): «Отходить! Подайте адреналин!» Олли (бледный как полотно, бросаясь к койке): «Нет-нет-нет-нет! Не сейчас! Заряд! Двести джоулей!» В палате на несколько минут воцарился хаос. Коржик, разбуженный криками и суетой, с ужасом смотрел, как тело его маленького кузена бьётся в конвульсиях от разрядов, как врачи вводят ему препараты, как Олли отчаянно командует. Олли (сквозь зубы, глядя на монитор): «Ничего...ничего не меняется! Давайте ещё!» Врач (с силой делая непрямой массаж сердца): «Держись, малыш, держись! Ты должен бороться!» И вдруг...тихий, но уверенный писк. На мониторе проплыла первая, слабая волна сердечного ритма. Затем вторая. Третья. Линия ожила. Медсестра (вытирая пот со лба, с облегчением): «Есть ритм! Снова есть ритм!» Олли (отшатнулся от койки, прислонился к стене и закрыл лицо руками, его плечи тряслись): «Слава...слава всем чёртовым богам...» Коржик, видя это, не сдержался и тихо заплакал, но теперь это были слёзы облегчения. Малецкий (подойдя к Олли, хрипло): «Хорошая работа. Всех. — Он посмотрел на измождённые лица медиков. — Спасибо. Огромное спасибо». Он похлопал Олли по плечу и, больше не в силах оставаться в этой атмосфере, телепортировался. --- Кабинет Малецкого. Малецкий появился в своей комнате с гоночной кроватью-машинкой. Внутри его уже ждали Джованни и Пит. Пит, серокожий работяга в промасленной спецовке, смотрел на него с явным раздражением. Джованни, напротив, ухмылялся. Пит (сразу наезжая, ворчливо): «Ну наконец-то! Прервал важный разговор о модернизации системы вентиляции в оружейке из-за своих котят! Опять эти мультяшки?» Джованни (хихикая): «Чувак, не кипятись. Кацпер, как там твои зверушки? Выживают? Может, порубимся во что-нибудь? Развеешься». Малецкий (срывается, его нервы были на пределе): «Да заткнитесь вы оба! — Он прошёлся по комнате. — Там ребёнок только что умер у меня на глазах! Его еле откачали! А вы про вентиляцию и про то, чтобы "порубиться"!» Пит (не ожидая такой реакции, отступает на шаг, но не сдаётся): «А я что? Я свою работу делаю! Чтобы у вас тут воздух был, а не спёртая атмосфера как в твоей голове после этих кошачьих яслей!» Джованни (свистнул, понимая, что дело серьёзное): «Оу... Чувак, извини. Не знал, что так жёстко. Понял, тронутое теме». Малецкий (остановился, тяжело дыша): «Жёстко? Пит, твоя вентиляция будет работать, когда эти "мультяшки" либо сдохнут, либо станут овощами. И я сейчас не в состоянии слушать твоё ворчание! А ты, Джованни... — он посмотрел на него, — ...иногда нужно не "рубиться", а просто помолчать. Поняли?» Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел из кабинета, дверь за Малецким захлопнулась, оставив в кабинете гробовую тишину. Пит стоял, уставившись на дверь, его серое лицо выражало полное недоумение и задетое самолюбие. Пит (срываясь, обращаясь к Джованни): «Ты это видел?! Что за детский сад? Из-за каких-то нарисованных кошаков на меня орать? Я ж ему по делу говорил! Вентиляция в оружейке шумит, как взлетающий истребитель! Это же техника безопасности!» Джованни (вздыхая, потирая переносицу): «Чувак, притормози. Ты же видел, в каком он состоянии. Его там, в лазарете, ребёнок на глазах умер и чудом выжил. Не до твоей вентиляции ему сейчас». Пит (не сдаваясь, тыча пальцем в сторону двери): «А у меня что, работа не важная? Без моей вентиляции они все там в этом лазарете своими же миазмами подавятся! Он думает, только у него проблемы? Да у нас тут пол-Синклита на честном слове держится, пока он по мультикам рыдает!» Джованни (его терпение лопнуло): «Да не в мультиках дело, болван! Речь о жизнях! О настоящих, живых существах, которые мучаются! Кацпер чувствует за них ответственность! А ты тут со своими шестерёнками и вентилями лезешь в самый неподходящий момент!» В этот момент дверь снова открылась, и внутрь заглянул Пэт. Его салатовая кожа казалась бледнее обычного от удивления при виде разъярённого Пита. Пэт (осторожно): «Э-э-э, ребята? Что случилось? Кажется, я Кацпера в коридоре встретил, он выглядел так, будто готов кого-нибудь прибить». Джованни (махнув рукой): «Да вот, наш техник-ворчун не может понять, что у людей бывают нервы. Кацпер из лазарета, у них там с этими котами беда, а Пит со своей вентиляцией пристал». Пит (фыркая): «Коты...тьфу! Одни проблемы от них». Пэт (помолчав, сказал разумно): «Пит, брось. У каждого своя работа. Ты — техник, он — начальник ОИР. У него своя нагрузка, у тебя — своя. Не надо лезть, когда человек не в себе. Давай лучше посмотрим на твою вентиляцию, раз уж дело серьёзное». Пит что-то пробормотал себе под нос, но, видя, что даже его друг не на его стороне, смирился и, ворча, вышел из кабинета вместе с Пэтом. Джованни остался один, с тяжёлым вздохом глядя в пустоту. --- Тем временем Олли, отойдя от стресса с Бубликом, решил проверить палату, где находились взрослые члены семьи. Он медленно шёл мимо прозрачных стен-изоляторов, за которыми в искусственном сне лежали Папа Котя, Мама Кисуля, Дедушка, Бабушка и Дядя Кекс. Их лица были спокойны, но на мониторах всё ещё прыгали тревожные цифры. Олли (прошёптывал, глядя на каждого): «Держитесь... Пожалуйста, держитесь... У вас же дети... Вы должны их увидеть...» Прошло ещё несколько циклов. В своей палате Коржик открыл глаза. На этот раз в них не было ни тумана, ни паники. Была лишь слабость и твёрдая решимость. Он медленно, преодолевая ломоту в каждом мускуле, попытался приподняться на локтях. Врач, дежуривший у мониторов, заметил движение и резко выпрямился. Врач (в микрофон): «Палата 4! Пациент Коржик проявляет активную сознательную деятельность! Вызов Олли и дежурной бригады!» В считанные секунды в палату вбежали Олли и две медсестры. Олли (подходя к койке, с надеждой в голосе): «Коржик? Ты с нами? Как ты себя чувствуешь?» Коржик (хрипло, но внятно):«Болит...всё... Но в голове...ясно. Голодно». Медсестра (с улыбкой, проверяя его пульс): «Прекрасные признаки! Боль — это хорошо, значит, нервная система восстанавливается. А голод — и того лучше!» Олли (обращаясь к медсёстрам): «Слышите? Пациент требует провиант! Как следует покормите его, пожалуйста. Лучшее, что есть в диетстоле!» Примерно через десять метров медсёстры вернулись с подносом, на котором стояли несколько тарелок с питательной, но, судя по запаху, вполне аппетитной едой. Они принялись кормить Коржика, который ел с жадностью, не свойственной ему в последнее время. И вот, словто по мановению волшебной палочки, случилось ещё одно чудо. Сразу два. Сначала тихий, слабый стон послышался из изолятора Тёти Корицы. Она не открыла глаза, но её пальцы дёрнулись. А следом, на мониторе над койкой Бублика, ровная линия сердечного ритма дрогнула и превратилась в слабую, но уверенную синусоиду. Малыш сделал первый самостоятельный, глубокий вдох. Медсестра (у койки Бублика, застыв в изумлении): «Смотрите! Малыш! Он...он дышит сам!» Врач (подбегая к монитору Тёти Корицы): «И у неё! Первичные мозговые импульсы! Они...они возвращаются!» Тишину в палате для взрослых нарушил тихий, хриплый стон. Тётя Корица медленно, с невероятным усилием, открыла глаза. Её взгляд был мутным, полным боли и непонимания. Тётя Корица (едва слышно, срывающимся голосом): «Бублик...мой...малыш...где...?» Олли, стоявший у её койки, не сдержал дрожи в голосе, но говорил максимально спокойно. Олли: «Он здесь. С вами. Он только что...он тоже подал признаки жизни. Он борется. Как и вы». Слёзы медленно покатились по вискам Тёти Корицы. Она попыталась улыбнуться, но её лицо исказила гримаса боли. Тётя Корица (сквозь стиснутые зубы): «Спа...спасибо...» Она закрыла глаза, но её губы продолжали шевелиться, словто она вела беседу с невидимой собеседницей. Тётя Корица (обрывками фраз, с трудом): «Мама... Кисуля...помнишь?... Карамелька...она же... с Бубликом...как нянька...возится...как мама...маленькая...совсем...» Олли и медсестра переглянулись. Они не могли сдержать слёз, но теперь это были слёзы не отчаяния, а от этой хрупкой, пробивающейся сквозь боль надежды. А из соседнего изолятора доносились слабые, но всё более уверенные стоны Бублика. Он дёргал ручками, и каждый его звук был гимном жизни. --- Прошёл ещё один цикл. Коржик, окрепший и почти не чувствовавший боли, подошёл к дежурному врачу. Коржик (с надеждой в глазах): «Можно...можно я к ним подойду?» Врач, глядя на его стабильные показатели, с явным облегчением кивнул. Врач: «Только ненадолго. И не шуми». Радость Коржика была безграничной. Он подошёл сначала к койке Компота. Его брат лежал неподвижно, лицо было спокойным, но неестественно бледным. Коржик (наклоняясь, тихо, почти шёпотом): «Компот...братик...это я, Коржик. Ты там держись, понял? Ты же у нас самый умный. Твои книжки тут, наверное, тоже есть, в этом... Синклите. Мы их вместе почитаем. Ты только возвращайся к нам. Мы все тебя ждём». Затем он перешёл к койке Нудика. Коржик: «Эй, Нудик... Сестрёнка без тебя скучает. Я видел, как ты за неё держался... Спасибо тебе. Держись и ты. Она тебе ещё столько романтических глупостей наговорит, когда проснётся». Потом он на цыпочках подошёл к Бублику. Коржик (ласково): «Малыш...ты такой сильный. Ты уже почти победил. Скоро твоя мама тебя обнимет, я обещаю». И наконец, он остановился у койки Карамельки. Его сердце сжалось. Она была так бледна. Коржик (голос дрогнул, он взял её безвольную лапку в свои): «Карамелька...сестрёнка...моя самая красивая и самая смелая кошечка. Прости нас, что мы тебя в это втянули... Ты должна проснуться. Ты должна надеть своё самое красивое платье и станцевать с Нудиком тот самый танец...в замке...помнишь? Мы все будем смотреть и аплодировать. Я...я так по тебе скучаю... Пожалуйста, вернись к нам». И в этот момент лапка Карамельки в его руке дёрнулась. Слабый, едва слышный стон вырвался из её губ. Коржик остолбенел. Его сердце забилось чаще. Коржик (шёпотом): «Карамелька?» Врач у мониторов резко поднял голову, его глаза расширились. Внезапно дверь в палату распахнулась, и внутрь вбежал запыхавшийся Олли, привлечённый сигналом с монитора. Олли (подбегая к койке): «Карамелька? Ты слышишь нас? Попробуй открыть глаза! Дыши глубже!» Но то, что они увидели, заставило их кровь похолодеть. На лице Карамельки не было ни страха, ни растерянности. Её брови были гневно сведены, губы поджаты. Она издала ещё один стон, но на этот раз в нём слышалась не боль, а...ярость. Слепая, животная злоба. Коржик (в ужасе, отступая на шаг): «Олли... что с ней? Она...она злится?» Олли (в полном недоумении, глядя на показания):«Я...я не понимаю... Нейронная активность зашкаливает, но это не хаос...это...это чистый сигнал гнева. Почему?» Он смотрел на искажённое злобой лицо маленькой кошечки и не находил ответа. Пробуждение, которого они так ждали, обернулось новой, пугающей загадкой. Что творилось в сознании Карамельки? На кого или на что была направлена эта немая, но такая сильная ярость?

Конец 13 части