Духовка марки "Земля"

День ото дня сон становился только хуже. Ты больше не засыпал с первыми рассветными лучами, а сидел в тяжёлых мыслях до талого. И когда измождённый организм требовал своё, вырубался на ничтожные три-четыре часа. Пиво больше не приносило ничего, кроме горького похмелья и мутной пелены в голове. Телевизионные репортажи с каждым выпуском звучали всё безумнее, у бедного ведущего в эфире стабильно дёргался левый глаз и заметно повыпадали волосы. У тебя же от страшного напряжения и недосыпа полопались все капилляры и залили белок глаз красным. С каждой ночью всё меньше стучали в дверь – многие люди в мире повымирали, Гости повыедали оставшихся. Из твоего дома тоже мешками выносились трупы: все – и человеки, и твари – смешались в гниюще-сожженную кучу биомусора на заднем дворе. Сегодня вас осталось в стенах дома двое – ты и соседская дочка. Рыжего кота-защитника в последнюю секунду прихватила с собой в могилу балетка. Девочка проплакала по нему до заката. Она беспокойно спала едва больше двух часов – ты лично укладывал её на пустующем диване в гостиной, клятвенно пообещав, что больше ей не придётся терять тех, к кому так сильно привязалась. Лишь обхватив твой мизинец своим – бледным и тонким – в знак нерушимости обещания, она вымученно улыбнулась и заснула. Только после того, как она неосознанно нахмурилась в лёгкой дрёме, ты смог уйти в спальню. Хотя лучше бы шёл кости тянуть в кресле у входа – меньше тащиться до двери. Остервенелый стук чуть не снёс входную дверь с петель. В глазке искажалась серая противогазная морда с ослепляюще-ярким жёлтым телом. КЧС-ная сволочь без приветствий заорала: – Открывай, Владелец, нам человек нужен! Требовательно, безапелляционно, всевластно. Будто каждая собака им в ноги кланятся должна и воду пить только из луж от их следов. При виде каждого из этих кровь закипала за секунду. – А хер вам отсосать не нужно!? – орёшь в ответ и тычешь в дверь ружьём. Отдавать ему некого – в доме только ты и бедная девочка, которая скорее всего проснётся прямо сейчас от ваших перепалок. Хочется бездумно приоткрыть дверь, просунуть в эту щель дуло и продырявить жёлтой сволочи живот. Но нельзя. КЧС неприкосновенны. – Можно, но в целом необязательно. – шутит, тварь. Как только совести хватает? – Нет людей. Себя вам не отдам. – твёрдо заявляешь и поудобнее перехватываешь ружьё. Это даёт слабую иллюзию контроля. – Как нет? – почти искренне удивляется КЧС-ник. На секунду хочется ему поверить, отпраздновать свою крошечную ночную победу. – Вот так нет. Не оставите же вы дом без хозяина? Не оставите. Так что пиздуйте-ка вон! – от этих назойливых мух хочется как можно скорее избавиться – жёлтый костюм режет глаза почти как полуденное солнце сквозь шторы. Сзади тихо шаркают по изношенному паркету босые ступни. Девчонка аккуратно хватается за растянутый подол твоего свитера, на носочках тянется к глазку – детское неуёмное любопытство и беспокойство рвутся из неё фонтаном. – Кто там? Дядя? – спрашивает она сиплым ото сна голосом, но совершенно не шёпотом. Конечно же жёлтая сволочь слышит. И ох, лучше б за дверью действительно стоял дядя- линчеватель. Комитетская крыса начинает визжать и ломать дверь. – Как это нет!? А это кто тогда? – он старательно пытается вломиться в дом, выполнить приказ, забрав с собой маленькую девочку. Многострадальная дверь поддаётся натиску, впускает. Ты направляешь на него дуло старого ружья. Он направляет свой современный автомат на соседскую дочку. – Она – со мной! Вы, придурки-хозяева, мешающие нам работать, можете действительно хуй отсосать. Но не препятствовать нам. Вас же, тупоголовых, спасаем от напасти! – он громко материт всех, в особенности тебя. Бедная, бледная как лист бумаги от страха, девчушка заливается слезами. – Ребёнка загребёте себе? Совсем ничего святого для вас нет!? – Сказано забирать всех, значит заберём! И твоя пукалка здесь совершенно не поможет. В начале люди из КЧС были весьма вежливы и обходительны, после стали просто чёрствыми грубиянами. На сегодняшний день не чураются и физического насилия. Он с силой бьёт тебя по хребту, отталкивая вглубь коридора. И, выбив из твоих ослабевших рук бесполезное ружьё, уводит за собой рыдающую девочку. Девочку, которой ты всего пару часов назад пообещал защиту и спокойствие в стенах этого дома. Которой ты пообещал быть рядом. Никого больше не потерять. Никаких физических и моральных сил у тебя не осталось – всё, что ты смог сделать, это закрыть за ними почти бесполезную уже входную дверь и грудой костей в мясном мешке упасть в кресло. Ты не спал – ты слушал рыдания соседской дочки – когда сожгли её отца и когда её саму забрали из дома; вспоминал истеричные отрицания розоволосой кассирши – она так и не смирилась со своей природой, ты уверен, даже после смерти; прокручивал в голове смиренное согласие на смерть вечно мёрзнущего паренька с чёрной дырой вместо живота и матерные проклятия всем потомкам комитетских от долговязого из бара. Ты помнил, как покинул твой дом каждый из постояльцев: как назойливые комбинезоны забрали одну из сестёр, а вторая, не смирившись с разлукой, покончила с собой на люстре в гостиной; как лично вышиб мозги Гостю-таксисту, горевавшему по утраченной машине. Стены этого дома были пропитаны запахом липкого пота, солёных слёз и смерти. Комнаты – приют для самых убогих, обиженных жизнью, но всё ещё боровшихся со смертью. Двор – кладбище для сдавшихся. Проигравших. Глубоко в душе ты надеешься и сам однажды попасть туда, но это один из тех секретов, одно из самых страшных признаний, которое ты обязательно унесёшь с собой в могилу. В дверь снова стучат. Ровно четыре раза с периодичностью в полторы секунды. Тук-тук-тук-тук. И ещё раз. Тук-тук-тук-тук. Ты знаешь этот стук, знаешь, кто стоит за дверью. И почему-то – иррационально, но железобетонно – уверен, что именно сегодня он будет готов ждать твоего ответа до самого рассвета. А то и до следующей ночи. Еле передвигая налившиеся свинцом ноги, ты делаешь два шага и глядишь в глазок. В искажении видны почти что одни белоснежные зубы, открытые в нечеловечески широкой улыбке. Ты молча пялишься на эти зубы, пока твой визитёр не начинает шевелить ртом, складывая буквы в слова. – Долго ты сегодня шёл. Не рад меня видеть? Он как всегда глумлив. Вот уж для кого точно в этом мире нет ничего святого. Но осуждать его за это – последнее дело. В конце-концов, почему настоящему мертвецу должно быть не всё равно на человеческую мораль? Впервые за последнее время ты ощущаешь столь сильную ненависть по отношению к кому-то другому, помимо него. КЧС-ные суки пошатнули ставший привычным мир. Эта бледно-длинная поеботина конечно же не отстанет от тебя и это не зависит от твоих ответов (или молчания). – На самом деле я пришёл тебя обрадовать: сегодня наша последняя встреча. И её исход зависит от твоего ответа на мой вопрос. Ты прекрасно знаешь, что он сейчас спросит. Нет нужды даже слушать. И нет нужды отвечать – вы оба знаете, что он лжёт. Ты делаешь шаг от двери, к хлипкой тумбе, на которой навалено всего по чуть-чуть и самого неважного. – Ты один дома? Ты аккуратно берёшь негнущимися пальцами пачку сигарет с края тумбы, подкидывая её в воздух буквально на пару сантиметров, и, перехватывая поудобнее, делаешь шаг к выходу. На долю секунды замявшись, резко разворачиваешься и хватаешь с пола ружьё – лишним уж точно не будет. После продолжительных и остервенелых ударов дверь твоего дома была больше похожа на картонку с мусорки. Ты аккуратно нажимаешь на ручку и быстро просовываешь в маленькую щель дуло потрёпанного ружья. Открываешь дверь уже им, ровно настолько широко, чтобы можно было в секунду проскользнуть наружу и тут же запереть за собой. Бледный, явно удивлённый твоему манёвру, стоит рядом, не двигаясь. Ты молча садишься на грязные ступеньки крыльца, молча достаёшь из кармана зажигалку, затягиваешься. Молча предлагаешь одну сигарету из почти полной пачки Бледному. Он секунду смотрит на торчащую отраву, растягивает губы в широкой усмешке, слегка неуклюже вытягивает сигарету длинными скрюченными пальцами и садится с тобой рядом. Ты затягиваешься второй раз. – Так значит всё-таки один. – довольно тянет он и легонько жуёт сигарету зубами. – Давно не курил, а так хочется, сука, что аж тянет. – невпопад отвечаешь ты. – Боишься? – с нескрываемым удовольствием спрашивает. – Нет. С чего бы? И ты лёгким движением подтягиваешь к себе лежавшее на бедре ружьё, кладёшь палец на курок и тычешь холодным дулом прямо в голую грудь Бледному. Туда, где у человека должно быть сердце. Он не перестаёт улыбаться, наоборот, его рот словно ещё шире растягивается. Легко и невесомо, словно стряхивает осевшую пылинку, он одним пальцем отворачивает от себя ствол, прокручивает его на сто восемьдесят вместе с твоим запястьем, вынуждая бедные сухожилия потянуться так сильно, что проще оторвать кисть, чем держать её в таком положении, и плотно прижимает дуло к твоему виску. А ты не выпускаешь оружие из рук и не снимаешь палец с курка. Стоически держишь руку в неестественном положении, лишь крепче сжимая рукоять. И не пытаешься отстраниться от обжигающего неизбежностью металла. – Ты занятный. – отвешивает комплимент синюшная ебака и забирает в свои руки твою последнюю надежду на спасение. Медленно и нежно спускает его по ступеням на пыльную иссохшую землю. Ты даже не подумал противиться или нагнуться, забрать. Исход этой ночи предрешён. С одной стороны ты жертва, которая должна скорчить многоэмоциональную гримасу, поблагодарить, обязательно с яркой ноткой страха в голосе, задрожать и втянуть голову в плечи – каждая страшная ебака желает видеть людской страх, не этому ли тебя учили детские сказки? А с другой стороны у тебя затылок, в котором прячутся рецепторы, отвечающие за вкус жизни. Поэтому ты довольно хмыкаешь, пытаешься повторить выражение лица Бледного, – но куда там! – и гордо отвечаешь: – Знаю. И его прям тащит. У него активная мимика и крайне эмоциональное лицо с субтитрами, так что по глазам и улыбке ты понимаешь, что Гость доволен. Доволен тобой. – Но тебя это не спасёт. Ты умрёшь также, как и остальные людишки в этом городе. И на этой планете. Он старательно опускает тебя с небес на землю, напоминает о грядущем конце. Но тебе этого совершенно не хочется – сейчас ты настроен на волну себялюбия и понимания собственной пиздатости. И никакая тощая тварь не переубедит. – Неправда! – ты растягиваешь гласные и впервые за очень долгое время позволяешь себе улыбку. Улыбаешься ты, к слову, премерзко, гадко, настолько по-ублюдски, что белоснежный оскал балетки казался бы в сравнении милейшим выражением лица. – Я знаю, что я особенный, и тебе меня в этом не переубедить. И это значит, что я умру точно не так, как другие. Уж не знаю кем я избран, теми, кто повыше или лично тобой, но каждый прожитый день говорит об этом. Даже то, что ты прямо сейчас куришь со мной, а не ломаешь шею и не выгрызаешь мои почки. Ты легонько машешь почти догоревшей сигаретой в сторону, осыпая на его штаны серый пепел. Бледный смотрит чуть удивлённо на свои пальцы, сжимающие точно такую же тлеющую сигарету, словно он забыл о том, что курит. А потом нарочно стряхивает пепел со своей тебе на брюки. Горячая зола не прожигает плотную ткань, но малюсенький очаг тепла всё равно секундно ощущается на бедре. – Ты хочешь, чтобы я съел твои почки? – спрашивает он и не совсем понятно, искренне или издевательски. – Нет, я не хочу, чтобы ты ел мои почки. – на всякий случай серьёзно отвечаешь ты. Тебе слышится хрип из его горла, отдалённо напоминающий что-то вроде “жаль”. Ты громко втягиваешь тёплый сухой воздух ноздрями. Тебе-то точно не жаль. Вы оба замолкаете и время между вами перестаёт течь в привычном понимании. Теперь оно измеряется не часами, а сигаретами. Половина этой и целая следующая проходят до новых слов. Затягиваясь в последний раз и выбрасывая доходящий до одного фильтра окурок, ты тихо шепчешь: – Пообещай мне особенную смерть. Бледный, выпрямив сгорбленную спину, щелчком пальцев отбрасывает свой окурок в кусты и молча смотрит на тебя. Не улыбается, не глумится, не говорит – смотрит. Между вами развеиваются последние струйки табачного дыма. Он отворачивается, кладёт голову на сложенные руки и не моргая смотрит на сгоревший к чёртовой матери город. Ты зеркалишь его движение – сам не знаешь зачем, просто так. – Почему ты вышел на улицу, а не пустил меня к себе? Тебя пробирает крупная дрожь. Конечно же от внезапного ветра. В мире просто внезапно температура упала. Градусов на сто. – Хочу, чтобы этот дом остался стоять. Вдруг… Вдруг они её вернут. – Соседскую дочку? – спрашивает, уже зная ответ. Сталкер ебучий. – Да. Её сегодня забрали КЧС. Силой увели из дома. – тебе тяжело говорить, слова застревают в горле. Только смоченные горькими слезами вместе с застоявшейся желчью выскользают изо рта. – А после пришёл я. – Бледный кивает сам себе, не отрывая взгляда от чернющих девятиэтажек. – А после пришёл ты. Немногим позже. Что ж ты на полчаса пораньше не зашёл? – нервно-истерично хохочешь ты. Для тебя это разрядить обстановку. Для Бледного – залить эту обстановку литром крови и желчи, чтоб ты в ней навсегда захлебнулся. – Дела были. Ну знаешь, потрошить людишек, вырывать им голыми руками сердца, ломать кости и отрывать головы. Всё то, от чего и на секунду нельзя отвлечься. – Мерзость какая. – говоришь, а самого это почти не трогает. Так, совсем слегка, для виду, скручивает живот и копится желчь под языком. Может потому, что ты знаешь наверняка – тебя такая участь точно не ждёт. Ни тебя, ни одного из твоих постояльцев – все они умерли не от рук этого бледного маньяка. Их сожрали другие гости, собственные тараканы в башке, растормошили на опытах грёбанные комитетские. Прошибли мозги металлические шарики, выпущенные им в лоб лично твоей рукой. Задумываешься. Он больше ничего не говорит. И ты продолжаешь: – А вдруг они всё же вернут. Ей же тогда совершенно некуда будет идти, кроме этого дома. Не хочу, чтобы её встретили три половицы, две черепицы и моё растерзанное тело. Он поворачивает голову к тебе, оставаясь серьёзным. И ты вдруг осознаёшь, что впервые видишь его таким. И хочется сказать, что сейчас он сбросил все маски, но червь внутри тебя твердит – эта серьёзность и есть маска. Широченная улыбка на всё лицо и двусмысленно-заигрывающие фразы – настоящее нутро поганца. Словно прочитав твои мысли, он снова растягивает лицо в улыбке – не такой широкой и словно кукольной, но даже так это выглядит гораздо правильнее и естественнее, чем холодная маска и пустые глаза. Или ты просто привык. – Глупости это, сам знаешь. Никого эти желторотики не вернут, давно всех у себя в карантинных зонах запытали до смерти и разобрали на запчасти. – Тварь. Дай хоть каким-то хорошим мыслям развиться напоследок. Не рушь надежды утопающего. – Перед смертью не надышишься, знал? И кивает на пачку в твоей руке, без слов прося ещё. Ты словно вспоминаешь о ней, резким движением достаёшь две штуки и одну из них вставляешь ему между протянутых тонких пальцев. – Зато напиздишься. Давно кстати не чувствовал в себе такой потребности поговорить. – хмыкаешь себе под нос, чиркая зажигалкой. Вдыхаешь едкий дым, снова поворачиваешься к собеседнику и, поигрывая картонной упаковкой, говоришь: – Хочу прикончить за сегодня. – Без проблем. – спокойно отвечает Бледный, и вы снова замолкаете на долгие три полноценные сигареты. Ты скуриваешь свою дрянь почти полностью, выкидывая лишь когда пальцы начинает обжигать. Он свои не щадит – кажется, что если бы ты на это не указал, докуривал бы до самого конца, прямо с фильтром в глотку. – Откуда ты взялся? – тихо спрашиваешь, понимая, что не услышишь никакого дельного ответа. – Из земли. – просто и лаконично отвечает Бледный, показывая тебе свои грязные ногти, как девушки хвастаются новым маникюром. Ты знаешь, что не услышишь от него правдивых ответов. Он – оно – точно в числе последних в рейтинге честности. – Зачем тебе знать что-то большее о Гостях? Ты всё равно ни с кем не сможешь поделиться. Да и не с кем уже, собственно. – восторженно хмыкает на последних словах, показывает всю свою искреннюю радость от уничтожения человечества. – Собственное любопытство утолить. – Тогда тебе точно ничего не скажу. – будь Бледный хоть на десятую долю процента человечнее, непременно показал бы тебе язык. Но он только покачал головой в отрицании и выжидающе уставился на тебя, словно ты должен ему показать как минимум фокус от Гарри Гудини. – Так вот какую казнь ты мне уготовил? Смерть от любопытства? – шутишь, потому что не остаётся ничего более. Тебе на самом деле не очень-то и интересно, кто такие Гости, зачем они повылезали из могил и от чего быстрее закончится человеческий род – сожжёт всех адское пекло или проглотят потусторонне-пришельческие пасти. Сначала тебе было интересно выжить, потом – защитить всех сирых и убогих, которые нашли приют под твоей крышей. Сейчас, когда вы с мёртвой шпалой остались вдвоём, наверное, на весь город – уже на всё плевать. Ты знаешь, что тебе уготовано судьбой. На сине-сером небе заметны бледно-рыжие проблески, вытянутые ноги начинают потеть в плотных штанах. На своих плечах ты чувствуешь тяжёлый могильный холод – цепкие кривые ладони схватили тебя, оставляя на толстой коже синяки. Спине откровенно холодно – по позвоночнику бегут мурашки, когда он соприкасается с голой грудью Бледного. Вы оба молчите: он – потому что хочет, ты – потому что не можешь открыть рта. Длинные кривые пальцы крепко сжали твои губы и закрыли нос. Ты не знаешь, от чего умрёшь быстрее – от ожогов или удушья. Бледный слегка отодвигает свой мизинец, чтобы ты мог ощутить запах раскалённой почвы. С каждой минутой всё сильнее ощущается контраст между ледяным телом Бледного и палящим за сотню по Цельсию Солнцем. Ты уверен – ещё несколько минут такой пытки и окончательно сойдёшь с ума. Ощущать, как старательно небесное светило пытается подпалить твои штанины – вещь весьма неприятная. Как только утро окончательно вступает в свои права и крыша самого высотного дома в городе перестаёт быть последней надеждой на спасение, жар ударяет в три раза больнее. Ты перестаёшь ощущать ступни – теперь они самые отвратительные и неизысканные варёные раки, добавленные в меню только чтобы содрать с посетителей побольше денег. Твоё тело извивается, старается вырваться из удушающих объятий. Ты пинаешься обожжёными коленями, на которых Солнце оставило свой поцелуй – белые волдыри в обрамлении горелой ткани. Колотишь локтями, которые с каждым новым ударом лишь ближе прижимают к телу. Скребёшь чужие пальцы своими – и сдираешь их в кровь, самолично лишая себя ногтей. С каждым часом, проведённым под палящим Солнцем, ты всё отчётливее ощущаешь разницу. Чем горячее в районе живота – солнечные лучи уже прожгли дыру в свитере и – хотел бы ты посмеяться – видно будет скоро дыра, как у Мёрзнущего постояльца, только смеяться ты не можешь – по щекам скатываются крупные градины слишком солёных слёз, изо рта рвутся натужные всхлипы – большего не позволить, рот-то зажат, – тем холоднее ощущается спиной и задницей чужое тело. Сил биться с Бледным не остаётся – ты намертво в его хватке, как муха в липкой паутине. А духовка марки “Земля” забирает оставшиеся крохи сил. Не дождавшись и десяти утра, когда Солнце только-только бы начало печь в почти полную силу, ты окончательно теряешь сознание, забывая своё тело в руках Бледного Гостя. Он сидит на крыльце ещё много часов – ждёт и смотрит. Как Солнце сначала съедает на тебе всю одежду – плотную, качественную одежду; потом – как тело с головы до пят покрывается белеющими волдырями, сочащимися гноем; чуть позже они лопаются и вытекают ему в руки – ему, конечно же, ничуть не противно. Он, в общем-то, и бровью не ведёт на эти метаморфозы. Будь ты ещё жив, убедился бы однозначно – Бледному плевать на человеческие жизни, он получает истинное удовольствие только от смерти. Поднимается с насиженного места только к заходу Солнца. От твоего тела остался лишь хрупкий обгоревший скелет, рассыпающийся в руках. Бледный смотрит на то, что осталось от тебя в его руках. Баюкает лёгкий скелет в громадных руках, словно любимого карапуза. Пересаживается на то место, где много часов назад сидел с сигаретой ты и медленно и методично начинает крошить пальцами сгоревшие кости. Долго до крематория идти не нужно – на крыльце тебя ждёт и печка, и добрый сотрудник подземельного происхождения. А вот и урна для захоронения – проржавевшая жестяная банка из-под консервированных ананасов, служившая долгое время пепельницей. Бледный высыпает оттуда крохи табачного пепла и засыпает твой прах. Дом на самой окраине города, за которым начинается густой хвойный лес стоял так долго лишь потому, что был старым и отсыревшим. Но и эта проблема решается всего одной канистрой бензина из резервов ближайшей заправки. Небесное светило сделает остальную работу. Бледный звучно хмыкнул, отряхивая свои обуглившиеся штаны, и широкими шагами ушёл в сторону городской автотрассы – до заправной станции не меньше пяти километров. В эту ночь к порогу дома подбежал мальчонка в ярком плаще. Он стучался в дверь несильно, но долго, однако ему так никто и не ответил. На улице стало значительно теплеть, поэтому он быстрыми шажками отступал от входной двери, а после и вовсе бросился в бег, ненароком задев ботинком одиноко стоящую старую консервную банку и перевернув её на бок.