My Own View Fest

По моему уставшему за время всей этой нескончаемой, безудержной рабочей тягомотины, слуху, прокатывается короткая волна глухих, но тяжёлых стуков удара, словно падали увеличенные раз в пятьдесят дощечки домино, одна за другой, а за другой третья. Не успел я толком выругаться про себя, не преминув освежить в недурной памяти своей застрявшие в нетрах мозгов неплохие когда-то познания в человеческой анатомии, а коли быть точнее, то место, откуда у (не)людей вроде меня руки растут; не успел все эти, конечно, важные сейчас, операции, произвести. На середине красочного слова, одного из тех, что при лицах женского пола у нас произносить не принято, бесцеремонно, и безо всякого рода смущения, меня просто напросто отрезает невольно вырвавшийся из глотки возглас боли. Балбес ты криворукий, вот кто ты, Кирилл, статный, вроде бы, мужчина, учёный так называемый, пол стеллажа развернул своими клешнями костлявыми!.. Бубня под свой длинный нос эти и им подобные речи, я как ребенок пружинил вокруг своей оси, предпринимая в это время попытки не попортить и без того подкошенные временем книжонки и фолианты. А ещё встряхивая левой из костлявых клешней с таким ярым усердием, словно убеждён был, что дёргая руками, как эпилептик, можно избавить себя от боли в ноге. Пусть это сделали не мои бессмысленные движения, а избавило меня время, — судя по всему, минуты три, — нога прекратила ныть, ну а я прекратил этот бардак и принялся опускаться на колени, пожиная плоды собственной неосторожности и горячности, вовсе не соответствующей моему, не юному уже, возрасту, в тридцать восемь-то годков. На лакированных дубовых половицах как на подбор расстелилось доброе вырубленное дерево и пара банок с чернилами. Я быстро окинул взглядом страницы, с которыми уже начал играть ветер, рвущий мои лёгкие занавески, и обложки, глянцевые, матовые, старые, новые… Передо мною лежала, вывернутая в неестественных позах на пол, стопка из новёхоньких глянцевых книжек: ту боль, что их страницы принесут моим слабым глазам своим ослепительным оттенком, я ощутил мгновенно и явственно, и поморщился. Лежала тут и букинистика, но в меньшинстве. Всё это я, считай не глядя, собрал в стопку и отставил где-то на метр, чтобы совсем чуть-чуть позже вернуть на законное место, и теперь уже обратился в другую сторону библиотеки: злосчастная виновница моих трёхминутных мучений возлежала по правую руку от меня, уткнувшись в гордом одиночестве, что называется, мордой в пол. Глаза забегали по обложке, отцепляя поочередно грязно зелёный с красным переплет, каллиграфический шрифт названия — которое разглядеть с моего угла обзора, увы, не представлялось возможным, — и, как и текст, черную графическую иллюстрации весьма симпатичной дамы, пусть и с уехавшими, как мне показалось, пропорциями. Я всегда думал, думал, и говорил, что собственную библиотеку знаю, как свои пять пальцев, но сейчас по крупицам соединял в мозгах осознание того, что этот экземпляр вспомнить не могу. Это показалось мне странным — распластавшись на полу, я вытянул за ней ладонь, и вот, спустя одну больную спину, «загадочная» книжка уже лежала на моих коленях. Теперь я чётко мог видеть, что это ни что иное, как советское издание роковой «Анны Карениной», окутаное дымкой из сизой пыли. Толстенный, увесистый фолиант Толстого, судя по весу, сборник… Ат, чёрта с два, не помню! Бес с ней — и я захлопнул «Каренину», жалея потраченного впустую времени. С обложки на меня продолжала смотреть властная Дамочка. И тут я заметил, что уголок у книги, на месте пухленькой ручки, по-варварски смят. На жаль, разузнать, было ли так всегда, или виною это злосчастное падение — я, пускай и костлявый, но не до такой ж степени! — Мне не представлялось возможным. Томик Толстого я отбросил куда-то на нижнюю, свободную полку, и, ухватывая стопку, собранную ранее, собирался уже продолжить своё монотонное занятие. Шагнув левее, к свободному шкафу, меня мгновенно сразила новая неудача: умудрился поскользнуться на какой-то ерунде! Не с той ноги ты встал, Кирилл, ой не с той! Благо, прежде чем окончательно разъехаться, моим пальцам удалось цепануть прохладный дверной проем. Не, это уже ни в какие рамки не лезет!.. Удержался. Спасибо хоть на том. Я мигом швырнул стопку книг туда же, откуда и взял, на пол. Вот там вам и место. Нежданно резво развернувшись на пятках, я стал искать глазами предмет того, что заставило меня падать на ровном месте, далеко не сразу приметив белый — хотя уже пожелтевший, видать, старый, — прямоугольник бумаги. Я сжимал в руках конверт, самый обычный, милый пухленький конвертик, пожелтевший, с трещинами и заломами на бумаге и парой пятен неизвестного происхождения. Его можно было считать олицетворением слова «шершавый». В непонятках, мои пальцы вновь и вновь вертели его во все стороны, как бы не зная, что с этим делать.

...

Действительно.

Письма, вроде как, читают, Кирилл, тридцать восемь годков, учёный…

Захотелось вмазать самому себе по роже за всё хорошее, случившееся уже в этот полдень. Отогнув конверт, я приметил на уголке его дату, плохо различимую уже. Чернила выцвели. Зрение моё, и без того отвратительное, пришлось напрячь. Это не помогло мне разглядеть день. Лишь месяц и год: ноль седьмое тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

Письмо двадцатилетней давности.

Поразительно. В моем мозгу начали мелькать идеи: с кем мог поддерживать переписку, — я отчего-то убеждён был, что это была именно частичка поддерживаемой переписки, — семнадцатилетний я? Мало ли, с кем… Что толку голову ломать, если можно прочесть. Я вытаскивал один за одним, кажется, четыре листа, сложенных не раз. И… Что-то ещё? Моим ногтям не сразу удается подцепить последний предмет. Каково же было мое удивление, когда между кончиками моих пальцев задержалось ни что иное, как…

Фотография.

Крохотная, тоже с заломом… Я разрезал ею воздух ещё много-много раз, вертел и так, и сяк. Кристина. Июль, Италия. 1981. Кристина. Вероятно, меня вот-вот хватил бы удар. Та самая Кристина, о которой я думаю. Не укладывалось в сознании, как мог я не додуматься, с кем поддерживал такую яростную, полыхающию словами переписку в свои семнадцать. Я дёрнулся. Что называется, подвис. И, отвиснув, истерично перевернул фото. Залом шёл справа, сверху вниз. Похожий на молнию. Я смотрел на ту самую шестнадцатилетнюю девочку, подругу дней моих суровых... Она стояла на фоне моря. Такого синего-синего, и очень теплого — я знал это, глядя на фотографию. Даже спустя двадцать лет. А ещё, там, где шла «молния», летело три, или четыре — из-за залома я никак не мог этого понять, — пухлые чайки. Я вспомнил, глядя на эту карточку, её мягкие кудри — вот они, блондинистыми волнами обтекают её тоненькую фигурку. Кристин часто просила меня расчёсывать их, когда мы были детьми, и даже позже. На шейке был повязан лёгкий голубой шарфик. Его нехило трепало ветром. Почему-то я представил, как шарфик уносит куда-то в море, и её вид «невдуплёныша». На фото она смеялась. Я вспоминал и её звонкий голосок. Вспоминал, и никак не мог до конца поверить, что вижу её вновь, как живую. Этого было достаточно. Кажется, ещё и письма я бы не выдержал — лишь пробежался между строк. Она писала про свои путешествия, про Италию, про погоду… И прочее подобное. Я кинулся к последнему листу, впопыхах стараясь найти последние строки, найти её обращение ко мне… И тут же отбросил эту затею. Кончиками пальцев я бережно проводил по её блондинистым волосам, и, не сдержавшись, в полтона выпалил: — Я скучаю... … И даже подумать не мог, что вдруг услышу ответ. — По кому? В дверном проёме, благодаря которому я, совсем недавно, удержался от нелепого падения, я увидел… Своего сына. Твою мать, Кирилл. Не пил же вроде. Я ведь просил его помочь с библиотекой. — Ничего, Саш. Иди сюда.