cotton candy sky

«Помнишь ли ты хоть что-нибудь обо мне?» Он исписал этой фразой все блокноты и стикеры на рабочем столе. Возможно в ход скоро пойдут и важные документы, мониторы, окна, стены, тела – да все, на чем можно было бы это написать. Ведь у него никогда не хватит сил задать эти вопросы всем тем, кому он адресует их в своей голове. Годжо успокаивал себя, старался думать что это – часть взросления, через которую проходит каждый. Но кажется это было что-то другое. Более глубокое. — У вас идет кровь. Она уже заполнила кутикулу, вытекала крохотным ручейком, огибая сбитые костяшки, стекала вниз, прямо к рукавам белой рубашки. Еще чуть-чуть и они станут красными. Прямо как его глаза. То ли от курения, то ли от того что в последнее время у него участились мигрени. Годжо натянуто улыбнулся и поблагодарил за заботу, собираясь вернуться к работе. Но даже спустя пять минут на экране кроме разложенного пасьянса нового ничего не появилось. Он невольно покосился на пустующее место в углу кабинета и внутри что-то щелкнуло. _________ — Опять ничего не делаешь, балбес! В лоб прилетел погрызенный карандаш. Грифель больно вонзился в кожу. Мужчина потер саднящее место и протяжно завыл. — Ты безжалостный… Обидчик попытался спрятать довольную улыбку за серьезностью, совсем ему не присущей, и стал медленно расхаживать туда-сюда. — Я не безжалостный. Я просто Ваш начальник, Сатору, — Он звучал достаточно строго, пока не произнес его имя. Все-таки, оно всегда получалось у него каким-то нежным и ласковым. Как будто бы он замахнулся, чтобы ударить, но в итоге погладил по голове — А Вы херовый работник… — Я готов загладить свою вину за сегодняшним ужином, если вы, Господин Начальник, будете свободны этим вечером. Маска серьезности не выдержала контр-удара и треснула и, развалившись на части, обнажила ту самую довольную улыбку. И комната будто засияла, словно вокруг резко включились с десяток софтбоксов и все были направленны на Сугуру. — Я… ________ Протянутая пачка сухих салфеток стала тем самым неправильным аккордом в окончании расслабляющей мелодии. Как будто на него вылили ведро холодной воды, а кубики льда заботливо выпотрошили за шиворот. — Вы плачете. Годжо растерянно посмотрел перед собой и наконец заметил мокрые следы на подоле рубашки. Он принял протянутые салфетки, неловко улыбнулся и вновь поблагодарил за заботу. Нужно было взять себя в руки – такими темпами в офисе начнут ходить странные слухи о нем, а сейчас они были совсем некстати. Учитывая, что вокруг него витает и так слишком много нелестных сплетен. Но человек, протянувший ему салфетки, почему-то не спешил уходить. — Вы не хотели бы выпить? Годжо принял протянутые носовые платочки. Как только со всеми «неловкостями» (то есть, со слезами, соплями и кровью) было покончено, он постарался натянуть на лицо улыбку. — Они сидели за столом все в том же баре и были изрядно пьяны. Годжо, пожалуй, уже даже не видел рюмку перед собой – но все равно просил подливать. Для чего это было нужно? Он сам не знает. Возможно, это что-то примитивное, что-то, что рано или поздно случается со всеми – ему хотелось, чтобы его тело стало легким, как перина, чтобы мозг расслабился настолько, что все защитные барьеры слетели разом и он мог хоть кому-то наконец-то вывалить все то дерьмо, что застряло у него внутри. — Сколько в тебя еще нужно влить, чтобы ты наконец-то начал использовать свой рот по назначению? Годжо изо всех сил пытался всмотреться в лицо напротив, но ничего не выходило. Он совершенно ничего не различал, все было мутным и у него ужасно кружилась голова, а темная атмосфера бара никак не шла на руку. Наконец-то он выдохнул. Пусть и начальник – явно не тот, с кем стоит делиться чем-то таким, но пожалуй сейчас в его жизни не найдется собеседника получше. Одиночество – это такая страшная, но в то же время неизбежная участь каждого взрослого человека. А он, по своим собственным меркам, уже давно был взрослым. — Знаешь, все так странно в последнее время.. Меня мучают кошмары. Один за другим, каждую ночь, бывает такое, что их случается сразу несколько. И в каждом я чувствую себя беспомощным. В каждом я просто наблюдатель, который не может ничего изменить и вынужден смотреть на то, как все, что было ему дорого – исчезает. Неважно где. Рынок, станция метро, школа, квартира, бар, улица, да даже чертова разница времен – я никогда ни на что не могу повлиять. И это самое ужасное. Из раза в раз я вынужден смотреть на то, на что я уже смотрел миллионы раз. И от этого мне паршиво — Блондин снова потянулся к рюмке, но рядом ничего не нашлось. То ли Нанами заботливо убрал ее подальше, чтобы тот ничего не опрокинул, либо убрал в целях той же безопасности, но уже для организма Сатору. Так странно. К чему такая неуместная забота? — И каждый раз я пытаюсь кричать, каждый раз я пытаюсь добежать и схватиться за исчезающую в толпе руку, но меня окружает барьер и все мои действия становятся абсолютно бесполезными. Ты знаешь, а? Алкоголь наконец-то взял верх над ним и он прилег на стол. Вокруг по-прежнему ничего не стояло, но теперь он мог отличить чужую руку в кашемировом свитере. Она что-то ему напомнила, что-то давно забытое, утраченное. От этой мысли захотелось напиться еще сильнее, даже если это – уже его предел. Он закрыл глаза. — Ты знаешь, почему я вынужден смотреть на этот кошмар снова и снова? Но никто ничего не знал. Ответа не последовало, да и на самом деле, Сатору ничего не ждал. Если и стоило его где-то искать, то точно в кабинете у психолога, а не за столиком мрачного бара для рокеров за тридцать. Последнее, что запомнил Годжо, перед тем как провалиться в сон – теплое прикосновение холодной ладони к своим волосам. Кто-то уже так делал, кто-то давно забытый и ушедший навсегда. Если бы он мог взреветь сейчас, то этот злосчастный бар развалился на миллиарды щепок. Но сил уже не было. А где-то впереди начинало проясняться фиолетовое небо. Прямо как сахарная вата. Он увлекся этим видом и не сразу заметил, где находится. Здесь было очень много людей и лишнего шума. Кажется, это был какой-то переход, но ни надписей, ни слов разобрать возможности не было. Он знал, что куда-то очень сильно спешил, но не мог понять куда. Картинка была слишком размазана, будто он попал в самый снегопад – только ему было ужасно холодно и мокро, будто он был одет не по сезону. Сон был обрывистым, размазанным, но чувства яркими и точными, от чего создавался какой-то диссонанс и начинала болеть голова. Но он упорно шел куда-то через этот пешеход. А потом вспышка. И сильная головная боль. — Помнишь ли ты хоть что-нибудь… обо мне? Кто-то смачно влепил ему пощечину. Когда Сатору потянулся к щеке, и устремил свой злобно-похмельный взгляд на обидчика, он увидел уставшую официантку с пирсингом на все лицо. Так вот в чем причина… — Ты что несешь? Собирайся и уходи. Бар закрывается! Она явно была недовольна. Когда Годжо спохватился и начал искать Нанами, никого рядом уже не было. Только чек на столе и чаевые для официантов – значит, расплатился и свинтил. Безответно! Они вроде не друзья, но обычно в таких ситуациях люди помогают друг другу. Накинув на себя пальто, Годжо, трухнув от окатившего холода, потрусил домой досыпать. — Первым делом на работе ему хотелось найти начальника и, во-первых, вернуть ему деньги за выпивку, а во-вторых невзначай поинтересоваться почему этот бесчувственный мудила не вызывал ему такси. Долго искать не пришлось. Тот был на своем рабочем месте, в своей обычной наглаженной и накрахмаленной рубашке с уродливым леопардовым галстуком. Даже стало немного стыдно с ним разбираться. — Привет! Нанами поднял на него свой взгляд и поправил очки. — Доброе утро. Протрезвел? Годжо вскинул бровь. Серьезно? Это было такое наказание? Жестокий Господин Начальник. Пора увольняться из этой шарашкиной конторы, раз они не в силах позаботиться о таком ценном кадре, как Годжо! — Как видишь. Но вообще-то, мог бы и раскошелиться на такси, а не оставлять меня там. Я тебе все равно должен, — Недовольным тоном пробурчал мужчина и направился к своему рабочему столу. Со стороны Нанами послышались какие-то шорохи – видимо, он снял очки. — Я Вас и не оставлял. Позвонил Вашему другу, он приехал и забрал Вас. Или нет? Услышанное заставило вздрогнуть и засомневаться в собственной трезвости. Годжо осторожно повернулся и уставился на начальника, который не выглядел как неудачный шутник. — Погоди.. Какого друга ты вызвал? Нанами задумался всего на минуту и твердо ответил: — Он был первым у Вас в контактах на случай ЧП. Сугуру… Он еще работал здесь. Я лично передал Вас ему в руки и он пообещал мне отвезти Вас домой. Вы были… очень пьяны. От неожиданности Годжо свалился на стул. В ушах запищало, пульс участился и дыхание стало сбивчивым, будто бы он только что вернулся с ежегодного марафона по бегу. Даже холодным потом обдало. Нанами не из тех, кто любит шутить – это Сатору знал точно. Но что это, если не злая шутка? Сугуру бы.. Да он бы никогда за ним не приехал. Это невозможно. Бред! Не правда. — А когда ты уехал? Ты застал.. ну.. мой сопливый монолог? Нанами озадаченно вскинул бровь. — Я уехал через час после того, как мы собрались. Вы очень напились и хотели продолжения, а я много не пью, да и Вам уже на тот момент было достаточно. Вы ничем со мной не делились, кроме того, что Вас не устраивает Ваша зарплата. Годжо глупо улыбнулся и откинулся на кресле. Дальше он уже не слушал. Если это был не Нанами, тогда с кем же он поделился своими кошмарами? Кто их разделил? Кто пил с ним все это время? Кто гладил его по волосам? Чья это была рука? Нет, это невозможно. Сугуру ушел. Он больше никогда не вернется. Но почему та холодная рука была такой знакомой? Весь оставшийся рабочий день ничего не получалось. «Помнишь ли ты хоть что-нибудь…» — С работы он шел, уставившись в пол и размышляя о прошедшем вечере в баре. Насколько сильно он был пьян, чтобы не опознать перед ним Гето? Или может он не хотел его опознавать? Не надеялся, что он когда-нибудь снова к нему вернется? И почему он вообще там оказался? Между ними все давно кончено. Ни теплых чувств, ни уважения, ни любви, ни понимания – все давно кануло в воду, утонуло и растворилось. Тогда зачем он приехал? Чем дольше Годжо об этом думал, тем больше вопросов возникало. Об этом стоило бы забыть. Повесить себе на монитор стикер «удалить из ЧП» и «больше Н-И-К-О-Г-Д-А не пить с Нанами», и начать отстраивать свою жизнь заново. Сходить к психологу, заняться собой. Избавиться от кошмаров. Слишком много задач для обычного офисного работника… Поток мыслей закончился, когда он уперся в чье-то плечо. Поднял голову – он дошел до перехода на станцию. Так много времени прошло, а он и не заметил, пока отчаянно копался в свой голове. Вокруг было много людей, все галдели о своем, рабочем и Годжо почти ничего не понимал и не вслушивался. Он смотрел на небо: сегодня оно было ужасно красивым, фиолетовым, мерцающим из-за падающего снега. Словно сахарная вата! Такой красоты он давно не видел. Разве что в детстве, когда все казалось таким волшебным и ярким, как в сказке, или во сне. Во сне! Он посмотрел на другую сторону перехода. Всего на несколько секунд, там, на другой стороне перехода он заметил знакомую черную макушку. Светофор загорелся зеленым. Он переходил через дорогу вовсе не спеша, не надеясь окликнуть или догнать. Во снах ему всегда приходилось так поступать – делай или не делай, результата не будет никакого. Через эту толстую невидимую стену ни крики, ни удары, не бег – не проходили. Оставалось только смиренно идти вперед, покуда не упрешься. Но в этот раз было что-то не так. Никто ему не мешал – дорога впереди была абсолютно чиста, люди уступали проход, да и ноги с руками слушались. А Гето впереди все никак не исчезал. Казалось – вот сейчас протяни руку и коснешься его черного пальто, присыпанного новым снегом. И он коснулся. Последнее, что увидел Годжо перед тем, как свалиться на холодный асфальт – теплый свет от фар автобуса. Казалось, он не слышал ни визга тормозов, ни громкого сигнала, ни криков толпы зевак, которая постепенно стекалась к его распластанному телу. Последнее, что он увидел – фиолетовое закатное небо и снег. Как сахарная вата, мерцающая, волшебная. Как в сказке. Или… Однажды ему уже снился такой сон…