Когда взорвётся Статуя Свободы

Лето тянется вязко, как расплавленный мёд. Воздух над асфальтом дрожит, цикады кричат, будто задыхаются, и школьные сумки кажутся тяжелее, чем обычно. Ангел идёт по дороге рядом с Аки. Они почти не разговаривают — привычка, выработанная за годы. Между ними — молчание, которое уже стало чем-то вроде общего языка. У Аки белая рубашка выглажена до хруста. Галстук затянут, шаги ровные, плечи напряжены, будто к нему привязаны незримые нити. Он всегда такой — аккуратный, правильный, предсказуемый. Сын семьи, где за ошибки не кричат, а просто перестают смотреть в глаза. Ангел, наоборот, идёт с расстёгнутым воротником и скомканной тетрадью под мышкой. Его волосы чуть выгорели от солнца, а на рукаве пятно от краски — остаток урока рисования. У него давно нет привычки оправдываться. Родители перестали спрашивать, где он был и зачем опоздал. Им всё равно. — У тебя опять экзамен завтра —спрашивает он лениво. — Да, — коротко отвечает Аки. — Ты хоть спишь иногда? — Когда есть время. Ангел усмехается, но в этой усмешке нет веселья. Только тихое раздражение на то, как идеально у того получается быть несчастным. — Знаешь, иногда я думаю, что ты не человек, а просто механизм, — говорит он. — Нажми на кнопку — и он сдаст любой экзамен, покланяется, скажет «спасибо». — Так, наверное, и проще, — отвечает Аки. На мгновение их взгляды встречаются. В глазах Хаякавы — что-то пустое, ровное, будто в них отразилось небо без облаков. Они переходят дорогу. Светофор мигает зелёным. Вдалеке слышен гудок поезда. День идёт к вечеру, и над городом начинает опускаться оранжевая пыль. Становится прохладно.. — Родители снова ругаются? — спрашивает Ангел. — Нет. Просто… говорят, что я должен оправдать ожидания. — А если не оправдаешь? — Тогда зачем я им вообще. Ответ звучит спокойно, но от него тело пронзает холод. Ответы брюнета были короткими и точными, потому создавалось впечатление, словно он вовсе не живой. Ангел пинает камешек с дороги. — Знаешь, у меня наоборот. Им вообще всё равно, оправдаю я что-нибудь или нет. Они уже давно решили, что я — провал. Аки чуть поворачивает голову. — Странно. Я иногда завидую тебе. — Завидуешь? — Свободе. — Это не свобода. Это просто пустота, в которой никто не ждёт. Они замолкают. Только цикады, и редкий звук проходящих машин. И только иногда слышны их тяжёлые дыхания и стуки сердец.. Хаякава долго не молчал, потому вскоре выдал: — Иногда я думаю… если однажды устану от всего — я подам знак. Ангел хмурится. — Какой ещё знак? — Не знаю. Просто... что-то такое, что никто не сможет не заметить. — Звучит как глупая метафора. Он улыбается впервые за весь день. Тихо, беззвучно. — Может быть, когда я устану от всего и решу, что мне уже ничто не поможет, — я подам знак. Даю слово. В тот миг статуя Свободы взорвётся. — Что? — Розоволосый смеётся, но смех выходит неровным. — Ты с ума сошёл? — Возможно. Он говорит это так просто, что от этого становится не по себе. На перекрёстке они останавливаются. Светофор мигает красным. Аки идёт налево, не оглядываясь. Ангел остаётся стоять и смотрит ему вслед, пока тот не растворяется среди домов. Цикады продолжают кричать. И почему-то кажется, будто с этим звуком уходит часть лета, часть чего-то важного, что они оба так и не смогли удержать.