Фотопсия

You Are The Reason — Calum Scott — песня Юнги и Тэхёна

Photograph — Ed Sheeran

       Что такое счастье? На этот вопрос нет единственного ответа, ведь у каждого сердца — свой собственный секрет. Для ребенка, вырвавшегося на свободу из школьных стен, счастье — это не просто шоколадка. Это хрустящая купюра в кармане, тайна, прижатая к ладони, и восторг от того, что сейчас, за ближайшим углом, ты украдкой ощутишь во рту этот сладкий, горьковатый вкус безраздельной свободы. Никому ни слова — это твоё личное, маленькое приключение. Для девушки, сидящей за столиком в кафе с остывшим капучино, счастье — это не просто письмо на экране. Это замирание сердца, дрожь в кончиках пальцев, а потом — внезапная тишина, в которой тонет весь окружающий шум. Она не видит больше чашек и лиц, перед глазами — только заветные слова: «Зачислена». И мир в этот миг переворачивается, наполняясь светом и криком души: «У меня получилось!» Для кого-то счастье — это не громкие победы, а тихий вечер в стенах приобретённой, наконец-то, своей, квартиры. Когда пахнет свежей краской и будущим, а за окном дождь, но тебе больше не холодно. Это здоровый, ровный сон ребёнка в соседней комнате, это спокойное дыхание близкого человека — самый дорогой звук на свете. Счастье бывает мимолётным, как солнечный зайчик на стене: поймал — а он уже умыкнул. Оно прячется в аромате утреннего кофе, в неожиданном сообщении от старого друга, в тепле свитера, связанного бабушкой. Оно тихое, почти неслышное — и от этого ещё более ценное. А бывает — оглушительным. Таким, когда кажется, что грудь вот-вот не выдержит, и хочется кричать, смеяться, обнимать всех подряд — делиться этим светом с целым миром. Оно требует выхода, оно просится в каждый уголок вселенной. Так что же такое счастье? Может быть, это не цель, а путь. Не итог, а момент. Умение ловить эти мгновения — что в громком ликовании, что в тихом умиротворении — и есть главный секрет. Это тот самый воздух, которым дышит душа, наполняя нашу жизнь не просто смыслом, а чувствами, красками и неповторимой, только нашей, мелодией. Для Тэхёна сейчас счастье — это не громкие слова и не вечный праздник. Это — тишина, которая не бывает пустой. Это когда ты заносишь дату в календарь и улыбаешься, потому что помнишь всё. Это когда спустя десять лет ты торопишься домой в тот самый день, как на первое свидание. Тэхён торопливо вышел с душного офиса и вдохнул полной грудью влажный весенний воздух Ванкувера. Он спешил домой к мужу, нарушая привычный маршрут — ему было необходимо забежать за подарком для Юнги. Не потому что забыл о годовщине или о подарке, просто у Тэхёна была дурная, въедливая привычка откладывать всё на последний момент, будь то рабочий дедлайн или выбор вина к ужину. Решение было принято давно, и теперь Тэхёну кровь из носу нужно было успеть до закрытия салона. Счастливо улыбаясь и прижимая к груди узкую, изящную коробочку, Тэхён почти бежал по весенним улицам. Он жаждал поскорее оказаться дома, в объятиях любимого человека, в их общем уюте, где пахло теплом и лимонным печеньем. Провести этот вечер, предназначенный только для них двоих, казалось ему единственно важным делом в мире. Даже привычная, пульсирующая головная боль, навалившаяся к концу дня, не могла испортить его настрой. Тэхён заскочил в аптеку, купил обезболивающее, запивая таблетку водой на ходу, едва ли морщась от назойливой пульсации в висках, двинулся дальше. «До дома двадцать минут, как раз подействует», — с привычной точностью рассчитал он, привыкая к этому тихому, фоновому дискомфорту. В такие моменты всегда казалось, что мир сговорился против него: светофоры горели красным нестерпимо долго, толпа на улице была удивительно медлительной и мешала движению, а ключи от дома, будто живые, не желали находиться в кармане сумки, упрямо прячась в каком-то потаённом уголке. С губ Тэхёна сорвался короткий вздох обречённости, пока он в очередной раз рылся в недрах рюкзака, но тут перед ним неожиданно открылась дверь. На пороге стоял Юнги — в белой рубашке, поверх которой был надет его смешной фартук с лосем, и в мягких тапочках. Эта нелепая комбинация создавала в глазах Тэхёна столь милый и домашний образ, что улыбка сама вернулась на его лицо, сметая досаду. Юнги расплылся в ответной, чуть насмешливой улыбке, смотря на мужа, который выглядел сейчас точь-в-точь как растерянный зверёк, застигнутый врасплох. — Долго будешь стоять? — Юнги вскинул бровь, отступая вглубь прихожей, чтобы пропустить Тэхёна. В воздухе витал соблазнительный аромат запекающегося в духовке мяса. — А… Как? Ты откуда знал, что я тут? — Тэхён, наконец-то, переступил порог, с наслаждением ощущая знакомое тепло дома, и последовал за мужем в кухню. — Тэхён, — голос Юнги прозвучал бархатно и снисходительно, — я слишком хорошо тебя знаю. Рассчитал твоё время прибытия с работы. — Уголок его губ дёрнулся вверх, а в глазах вспыхнула лукавая искорка. Он промолчал о том, что пялился в окно кухни последние десять минут, а судя по тому, как Тэхён топтался на пороге, сделал безошибочный вывод: его муж опять не может найти ключи от собственного дома. — Сегодня это априори невозможно, — фыркнул Тэхён, пытаясь сохранить подобие достоинства. — Так, мы поговорим сегодня о твоей эпичной дороге домой или о моих безграничных возможностях, дорогой? Юнги, стоявший у обеденного стола, медленно, почти лениво подошёл к Тэхёну. Он смотрел ему прямо в глаза, словно выискивая там ответ на не заданный вслух вопрос. Но, не дав Тэхёну и шанса на ответ, на оправдание, на очередную шутку, Юнги мягко потянулся к нему для поцелуя — ровно в тот миг, когда в растерянных глазах напротив промелькнула та самая, знакомая до боли искорка озорства. — С годовщиной, Тэхён… — Юнги прошептал эти слова так близко, что его дыхание смешалось с дыханием мужа. Он смотрел на губы Тэхёна, задерживая взгляд, и в этой паузе витала вся их десятилетняя история: страсть, нежность, обещания. Казалось, он решал, поцеловать его сейчас, снова и снова, пока они не забыли обо всем на свете, или отложить это сладкое томление до ночи, когда можно будет забрать себе не только поцелуи, но и всё его внимание, каждый вздох. Наконец, Юнги отпустил Тэхёна из объятий, но лишь для того, чтобы, словно волшебник, извлечь из ниоткуда «невидимый» до этого момента букет. Без помпезности и вычурности — он знал, чем по-настоящему удивить своего мужчину. Для его Тэхёна не нужны были кричащие и пышные композиции; в его руках оказался нежный пушистый шар из голубых незабудок. Хрупкий, скромный и оттого бесконечно ценный — точь-в-точь как сам Тэхён в глазах Юнги. Они оба помнили, что значит этот цветок — «не забудь меня», сказанное без единого слова, напоминание о том, что их любовь — это тихая гавань, а не бушующий океан. А вместе со стеблями, пахнущими весенним лугом, в ладони Тэхёна легла маленькая коробочка. — Спасибо… — Губы Тэхёна растянулись в беззащитной, сияющей улыбке, а глаза наполнились таким тёплым светом, что, казалось, могли растопить прохладу весеннего вечера. Его пальцы сжали стебли, и в этом жесте было понимание, не требующее лишних слов. Они давно научились читать друг друга по взгляду. — Серьёзно? Брелок? Тот самый? Юнги! — Его смех прозвучал бархатисто-низко и по-настоящему счастливо, когда он подцепил пальцами крошечную фигурку — точь-в-точь такого же пингвинёнка в вязаной шапочке, что Юнги вручил ему на первом свидании, когда оба еще нервничали и не знали, с чего начать. — Где ты только его нашёл? Он ведь точно такой же… С тихим, счастливым смешком он снова крепко обнял Юнги, просто прижимаясь к теплу родного тела, вдыхая его знакомый запах — смесь парфюма, свежей типографской краски с его рукописей и чего-то неуловимого, что было сутью «дома». Этот запах всегда давал ему ощущение полного покоя. — Ох, подожди-подожди, у меня тоже для тебя кое-что есть. — Тэхён прикусил губу, и его пальцы, обычно такие точные и уверенные, что порхали по клавиатуре компьютера, пока он писал код, слегка подрагивали от волнения. Он немного торопливо, почти по-мальчишечьи, достал из внутреннего кармана пиджака ту самую узкую коробочку и протянул её Юнги. — У тебя… скоро презентация новой книги… И думаю, тебе это пригодится. Юнги с мягкой, удивленной улыбкой, в которой читалась вся его безмерная нежность, бережно принял подарок. Он снял крышку без лишней спешки, и его взгляд упал на молочно-белый корпус автоматической ручки, лежащей на бархате. Он аккуратно, почти с благоговением, извлёк её. Подушечкой большого пальца он медленно провел по холодному металлу, ощущая под кожей гравировку: «Our next chapter». В его глазах вспыхнула целая буря чувств — благодарность, гордость, безмерная любовь. Его Тэхён всегда знал, как тронуть его до глубины души, как зажечь в нем эту тихую, сокровенную искру, напоминающую, какое это счастье — быть любимым и так же сильно любить самому. Ведь Тэхён всегда был на его стороне. В самые тёмные времена творческого кризиса, когда слова не складывались в предложения, а рукописи летели в корзину, когда Юнги в отчаянии кричал, что бросает писательство, его самый родной человек молча подставлял крепкое плечо. Он не читал лекций и не давал пустых советов. Он просто был рядом, готовый выслушать, обнять и своим спокойствием не дать Юнги упасть в бездну сомнений. И вот сейчас, на пороге новой презентации, этот паркер и эта надпись значили для Юнги больше, чем любые гонорары или хвалебные рецензии. Потому что Тэхён был не просто мужем. Он был соавтором его жизни. Каждая история, которую рождало воображение Юнги, так или иначе была написана их общими усилиями, дышала воздухом их общего дома, была выстрадана и взлелеяна в их общем пространстве. Эта гравировка была не просто красивыми словами. Это было обещание. Обещание бесконечной совместной жизни, в которой каждая следующая глава будет писаться вместе. — Что бы ни случилось в будущем, куда бы нас ни занесла жизнь… помни это. Помни нас. Помни мою любовь. Ты — моя незабудка, — слова, выдохнутые Юнги, повисли в воздухе. Он поднял взгляд и встретился с глазами Тэхёна, который замер, затаив дыхание, следя за каждой эмоцией на лице Юнги. Всегда, всегда он нервничал, вручая ему подарки, и сейчас его пальцы чуть дрожали, сжимая край стола. — А сейчас, — голос Юнги стал тише, но обрёл сталь, — давай напишем нашу новую главу? Блюда, оставшиеся на столе, были свидетельством кулинарного таланта Юнги, а бутылка вина из личной коллекции Тэхёна была разлита по бокалам, отбрасывая рубиновые блики на скатерть. Пламя свечей колыхалось от их дыхания, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие тени, которые сливались в единый ритм с тихим джазовым мотивом, обволакивающим гостиную. В этом уюте, в этой мягкой темноте, существовали только они двое. — Ты задолжал мне танец, Тэхён. Юнги поднялся, и его тень, высокая и уверенная, на мгновение поглотила Тэхёна. Он протянул руку, и его ладонь встретила пальцы Тэхёна — прохладные, чуть неуверенные. Мягко, но неотвратимо сжимая их, он притянул его к себе. Рука Юнги мягко легла на его талию, вбирая в себя всё напряжение, всю дрожь, растворяя их в этом прикосновении. И в этот миг джаз сменился первыми, узнаваемыми до слёз нотами. Их песня. Тот самый саундтрек, что уносил их на десятилетие назад, в душную съёмную квартирку на окраине Сеула, пропахшую лапшей быстрого приготовления и юношескими амбициями. Тэхён — вечный студент в поношенной толстовке, Юнги — недавний выпускник с дипломом и томами несбывшихся романов в ящике стола. Тогда у них были только мечты, разбросанные по углам, как книги, и жадное, мальчишеское чувство, заставлявшее их проводить каждую секунду вместе, боясь упустить что-то важное. И сейчас, в просторной гостиной их дома в Ванкувере, они снова были теми мальчишками. Только теперь их объятия знали вес всех прожитых вместе лет. Они танцевали, прижавшись друг к другу так близко, что сквозь тонкую ткань рубашки Юнги чувствовал бешеный стук сердца Тэхёна — трепетный, живой, отзывающийся щемящей болью где-то глубоко в груди. Это была боль от осознания хрупкости этого момента, от понимания, что каждая такая секунда — уже история, уже строка в их общей книге. Звонок. Звук грубо ворвался в их уединение, разорвав невидимую нить, связывающую их в этот вечер. В воздухе, ещё секунду назад наполненном тихими словами и лёгким потрескиванием свечей, повисла напряженная пауза. Их взгляды встретились — быстрый, безмолвный вопрос, на который у обоих был один и тот же ответ. — Давай не будем открывать? — Шёпот Юнги был больше похож на обречённый выдох. Он бросил короткий взгляд в сторону прихожей, словно сама дверь была виновата в том, что в их идеальный вечер решили вломиться без спроса. — Юнги, нельзя же так, — голос Тэхёна прозвучал тепло, с лёгкой усмешкой. Его пальцы нежно сжали плечо Юнги, а губы на мгновение прикоснулись к его щеке, оставляя невидимый след, пытаясь растворить это детское негодование. — Они ведь наши близкие друзья. На пороге, освещённые уличным фонарём, стояли их друзья — ожидаемая, но от этого не менее вторгающаяся сила. В их руках алели бутылки, качалась картонная коробка с тортом, а лица сияли заговорщическими улыбками. Они буквально вплыли в прихожую на гребне собственной энергии, будто кожей чувствуя мимолетную нерешительность хозяев или уловив за спиной Тэхёна тот самый выразительный, полный немого укора, взгляд Юнги. — Поздравляем! С годовщиной! — Желаем, чтобы вы прожили так же счастливо ещё несколько десятков таких лет! Поздравления сыпались на перебой, пока друзья, словно маленький ураган, скидывали куртки и толпились в прихожей. Тэхён, слегка ошеломлённый этим внезапным вихрем, пропустил их внутрь, и его взгляд на секунду задержался на Юнги с немой мольбой о понимании. Юнги молча подошёл, его пальцы взяли у Тэхёна прохладные бутылки и коробку с тортом. Их руки встретились на мгновение — одна взволнованная и тёплая, другая — напряженная. — Мы ведь говорили, что хотели провести этот день вдвоём, — тихо произнёс Юнги, потирая переносицу. Он смотрел куда-то в сторону гостей, но слова были обращены к Тэхёну. Голос его был ровным, старательно смягчённым, но в уголках губ таилась усталая складка невысказанного негодования. Он не хотел портить вечер, но и играть в радушного хозяина желания было мало. — Прекрасно. Просто замечательно, — Юнги проворчал так, чтобы слышали все, с преувеличенно-драматичным закатыванием глаз. Он выхватил у Тэхёна самый увесистый пакет. — Наше вино, наша еда, наш вечер… Теперь придётся всем этим делиться. — Повернувшись к гостям, он скрестил руки на груди, и его поза была не враждебной, а скорее наигранно-строгой. — Ну, чего стоите? Раз уж явились, проходите. Но учтите, за нарушение границ полагается штраф — вы моете всю посуду. Без права на апелляцию. Тэхён рассмеялся, облегчённо выдохнув. Он знал этот ритуал: Юнги должен был поворчать для проформы, чтобы все понимали — он ценит их уединение, но в глубине души всё же рад их видеть. — Я ведь говорил, что так и будет, Чимин. Ты мне торчишь десять баксов, — сияя от самодовольства, процедил Хосок и прошёл в гостиную следом за хозяевами. — О, боже! Да держи ты свои деньги, скряга! — фыркнул Чимин, суя ему в руку смятую купюру. Вскоре все устроились на полу, среди разбросанных мягких подушек, вокруг низкого столика, заваленного свежеприготовленной едой. — О, фирменное мясо Юнги! — Хосок потёр ладони с видом истинного гурмана и тут же принялся накладывать себе и Чимину щедрые порции. — Ради этого стоило немного погневить нашего писателя. — Я знаю, что вы просили без поздравлений и подарков, но! — Чимин многозначительно поднял палец. — Этот вам точно понравится. — Он подтолкнул к ним изящный подарочный пакет, сгорая от нетерпения. Юнги с улыбкой подал пакет Тэхёну, доверяя ему почётную миссию распаковки, и наблюдал за его руками, снимающими упаковку. Когда же Тэхён извлёк из коробки массивный кожаный фотоальбом, оба замерли. Тишина повисла на секунду, прежде чем Тэхён осторожно, почти с благоговением, приоткрыл обложку. На первой странице, под прозрачной калькой, лежала их первая совместная фотография — два совсем юных, беззаботно улыбающихся лица, залитые солнцем того давно ушедшего дня. Дыхание Тэхёна прервалось, а пальцы Юнги инстинктивно сжали его плечо. Тэхён замер, его пальцы застыли на кожаной обложке. — Да не может быть… Вы собрали… все наши снимки? Но как? — Голос Тэхёна дрогнул, превратившись в шёпот, полный того самого щемящего чувства, когда прошлое прикасается к тебе так осязаемо, что перехватывает дыхание. — Конечно, все! Для этой грандиозной авантюры мне пришлось одолжить твой ноутбук, помнишь, под предлогом срочной работы? — Чимин самодовольно поднял брови, с наслаждением наблюдая за реакцией друзей. Его коварный план окупился сполна. — Вообще-то, это откровенное вмешательство в личную жизнь, — промолвил Юнги, глядя на приятелей исподлобья. Но в его глазах, вопреки словам, в уголках губ пряталась предательская усмешка. — Да ладно тебе, — отмахнулся Хосок, — посмотри весь альбом, а уж потом решай, подавать на нас в полицию или ставить нам по рюмке за гениальную идею. Тэхён осторожно перевернул страницу и тут же рассмеялся. Он ткнул пальцем в фотографию, на которой они с Юнги несколько лет назад стояли на фоне башни Намсан, но были повернуты к ней спиной, потому что кормили одного заблудившегося кота. — Помнишь его? Мы искали этого пушистого бандита по всему кварталу на следующий день. — А это что? — Юнги не удержался от улыбки, указывая на снимок, где они оба, вымазанные в глине и краске, сидели на полу мастерской, куда пошли под уговоры Тэхёна, попробовать что-то новенькое. Тэхён пытался лепить горшок, который больше напоминал инопланетный корабль, а Юнги стоял рядом, пряча лицо от смеха. — Все думали, что вы — этакая слащаво-идеальная парочка, — снова вклинился Чимин, — и только мы с Хосоком знали, как Тэхён в приступе злости кидался в тебя посудой, когда ты пришёл под утро домой. — Он заливисто рассмеялся, глядя на Тэхёна, который покраснел. — Я помню, как всю ночь его уговаривал, что с тобой всё в порядке. И объяснял, что ты, наверняка, просто загулялся с коллегами, по итогу всё именно так и оказалось. — О, а это моё любимое! — Хосок перелистнул страницу и указал на фото, где Юнги сидел за письменным столом, а на голове у него красовалось мусорное ведро, и вокруг лежало море смятых черновиков. — Тэхён прислал нам это с подписью: «Экстренные меры. Пытался уничтожить шедевр». Он это на тебя надел, когда ты в отчаянии хотел выбросить первую главу «Солнца в поднебесье». — И правильно сделал, — тихо сказал Тэхён, глядя на Юнги. — Иначе бы твой будущий бестселлер отправился на свалку и тогда бы мы не купили этот дом. — Он перевернул ещё одну страницу, и его взгляд смягчился. На фото была их спальня в первое утро после переезда в Ванкувер. Они сидели на полу, прислонившись к груде коробок, уставшие до изнеможения, но держащиеся за руки, а фото сделал Чимин, что помогал им с перевозкой вещей ночью, потому что Тэхён не мог ждать до утра — ему требовалось заехать в дом здесь и сейчас, а Юнги не мог ему отказать. — О, а это наша первая поездка в Европу, — голос Юнги стал мягче, когда его пальцы коснулись страницы с размытыми снимками норвежских фьордов. — Смотри, каким ты был счастливым. Я всерьёз боялся, что ты потребуешь остаться там навсегда, среди этих скал и ледников. Тэхён прислонился плечом к его плечу, словно пытаясь вернуть то давнее тепло. — Мгм… о, боже, — внезапно рассмеялся Тэхён, его палец лёг на другой снимок, где Юнги стоял посреди кухни, обсыпанный мукой с ног до головы, с лицом, выражавшим всю скорбь мира, и с тряпкой в руке. — Это мы пекли печенье к Рождеству. Вся кухня была в муке, и я, кажется, никогда не слышал от тебя столько… творческой брани, как тогда, когда мы отмывали каждый сантиметр. — Это потому, что кто-то решил, что муку нужно просеивать, размахивая ситом, как кадилом. Я потом находил её в самых неожиданных местах целый месяц. — Юнги фыркнул, но в глазах его теплилась нежность. — Стоило того! — воскликнул Тэхён. — Это печенье стало нашим ежегодным ритуалом. Пусть и с последующей генеральной уборкой. — Ну, в сравнении с некоторыми вашими другими «ритуалами», печенье — это просто невинная шалость, — с лёгкой ухмылкой вставил Чимин. — Что ты имеешь в виду? — Юнги поднял на него вопрошающий взгляд. — Ну, я не знаю! — Хосок подхватил с притворным возмущением. — Может, тот «ритуал» молчания, который длился две недели в семнадцатом году? Мы с Чимином тогда чуть с ума не сошли, не зная, что делать! Звонили по очереди, пытались вас помирить, а вы оба упёрлись, как бараны. Тэхён смущённо потупился, а Юнги вздохнул, глядя на альбом. — Мы оба тогда слишком много работали и совсем забыли, как разговаривать друг с другом, — сказал он, и его плечо снова коснулось плеча Тэхёна, как бы говоря «прости». — Это был ужасный период. — Но он закончился, — Тэхён встретил его взгляд, и в его глазах читалось понимание, прошедшее через годы. — Ты пришёл ко мне на работу с этими дурацкими крокусами… Помнишь? — Как же, — Юнги хмыкнул. — Ты был так зол, что даже не взглянул на них. Но я их всё равно оставил на столе. И на следующий день один из цветков распустился и ты сам прислал мне это фото, тогда я понял, что прощён. — О, а это фото сделанное мной, просто шедевр. — Хосок с внезапным хихиканьем ткнул пальцем в другой снимок. На фото был запечатлён Тэхён. Он сидел на полу, прислонившись к закрытой двери кабинета Юнги, с театрально-трагическим выражением лица, прижимая к груди бумажный пакет с едой. — О, нет. Только не это. — Юнги застонал, закрыв лицо ладонью. — Это же легендарный момент. — Воскликнул Чимин, уже давясь от смеха. Тэхён фыркнул, но глаза его смеялись. — Это был твой период затворничества. — Сказал он, глядя на Юнги. — Ты заперся в кабинете с дедлайном и повесил на дверь записку: «Проваливайте!» — А мы просто принесли ему его любимый удон со свининой, потому что он три дня питался только кофе! — продолжил Хосок, размахивая руками. — И мы с Тэхёном решили, что это веская причина для вторжения. — Ты не «принёс», — уточнил Тэхён, — ты устроил под дверью целый пикник с комментариями о том, как сочно хрустит свинина в лапше. А я… я был эмоциональным подстрекателем. — А я внутри сходил с ума! — Юнги покачал головой, но улыбка пробивалась сквозь его напускную суровость. — У меня была кульминационная сцена, а тут за дверью два идиота с полным аудио-спектаклем о еде! Я был готов их придушить. Я кричал, что выброшу ноутбук в окно, если они не замолчат. — А мы в ответ предлагали ему присоединиться к нашему пиру.— С ностальгией вздохнул Хосок. — В итоге он всё же распахнул дверь с таким видом, будто собирался нас казнить. Был бы я на месте Тэхёна — я бы убежал. — Я не убежал, — Тэхён мягко тронул плечо Юнги. — Я просто сунул ему в руки палочки для еды и сказал: «Поешь, а потом убьёшь». — Самое смешное, что через час мы все вчетвером уже сидели на полу в прихожей, уплетали этот удон, а Юнги, с набитым ртом, взахлёб рассказывал нам про свою кульминационную сцену. Мы были его первыми слушателями. — Чимин уже вытирал слёзы от смеха, словно впервые слушал эту историю и как он возмущался, что Тэхён с Хосоком не дождались его в тот раз. Юнги опустил взгляд на фото, и его лицо смягчилось. — Это потому, что вы оба — невыносимые, но настойчивые засранцы. А он… — он кивнул на Тэхёна, — …знал, что я сломаюсь. Он всегда знал. В воздухе повисла тёплая, доверительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Этот альбом был не просто сборником фотографий. Это была летопись их жизни — настоящей, без прикрас, полной ссор, глупостей, страхов и безграничной веры друг в друга. Тишина, густая и уютная, наконец-то, опустилась в дом, поглотив следы недавнего веселья. Проводив друзей, они остались вдвоём в приглушённом свете гостиной, где воздух всё ещё был сладок от аромата угасших свечей и вина. — Тэхён, — голос Юнги прозвучал тихо, но весомо в этой тишине. Он подошёл ближе и накрыл своей ладонью руку Тэхёна, которая тянулась к очередной тарелке. — Ты выглядишь… измотанным. Иди спать. Я сам со всем справлюсь. Тэхён замер, позволив мужу удержать свою руку. Его улыбка была мягкой, но натянутой, как плёнка. — Всё в порядке, Юнги, просто день был насыщенным, — он произнёс это чуть замедленно, и Юнги уловил в его глазах ту самую усталость, что копилась неделями. Тэхён почувствовал, как знакомое лезвие боли начинает вскрывать его череп изнутри, но сделал ещё одно усилие, чтобы его улыбка не дрогнула. — Ладно, ладно, не смотри на меня этим взглядом. Иду. Посуда вся твоя. Тэхён повернулся и, проходя в спальню, нащупал в сумке блистер с обезболивающим. В темноте спальни он выдавил таблетку, не включая света, и запил её водой одним большим, судорожным глотком, словно стараясь проглотить саму боль. Когда Юнги вернулся в спальню спустя час, его взгляд сразу упал на прикроватную тумбочку. На ней лежал тот самый блистер. — Снова голова? — его голос прозвучал приглушённо, пока он снимал часы. Он старался, чтобы это прозвучало как просто забота, а не допрос. — Тэхён, может, всё же сходишь к врачу? Тэхён, лежавший с закрытыми глазами, медленно повернулся к нему. Его лицо в свете луны казалось ещё более бледным. — М-м… Наверное, — он протёр ладонью виски, словно пытаясь стереть с них давящую тяжесть. — Думаю, просто витаминов не хватает. Или от экрана… Я слишком много времени провожу за ноутом. Юнги сел на край кровати, матрас прогнулся под его весом. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, отодвинул чёлку со лба Тэхёна. — Тогда давай сделаем так. Возьмёшь отпуск, полный и настоящий. Никаких ноутбуков, никаких проектов. Ты отдохнёшь, а заодно… заодно просто сходишь, проверишься. Чтобы я перестал волноваться. — Юнги говорил настойчиво, но его пальцы массировали голову Тэхёна мягкими, успокаивающими кругами. Это был не ультиматум, а мольба, замаскированная под предложение. Он знал, что его упрямцу иногда нужно было предложить так, чтобы он сам принял это решение, а не прямое указание. И он знал, что сквозь сонную мглу Тэхён это поймет. Первые лучи утра пробились сквозь щель в шторах, разрезав полумрак спальни. Пылинки плясали в солнечном столпе, словно частички самой неги. Юнги медленно, нехотя пробудился ото сна, его сознание тонуло в тёплой вате пробуждения. Первым осознанным ощущением стало тепло — живое, дышащее — под его ладонью. Он перевернулся, и его тело инстинктивно прильнуло к Тэхёну, который всё ещё безмятежно посапывал, уткнувшись лицом в подушку. Юнги прикрыл глаза, погружаясь в это блаженство. Его лоб нашёл уютную ложбину между лопатками Тэхёна, а губы, едва касаясь кожи, оставили крошечный, сонный поцелуй, легкий, как прикосновение солнечного зайчика. Он почувствовал, как ритм дыхания под его ладонью изменился, стал глубже, осознаннее. — Проснулся, радость? — его шёпот был низким, хриплым от сна, а тёплое дыхание оставило след на коже Тэхёна, вызвав мурашки. — Мгм… который час? — голос Тэхёна был густым, обволакивающим. Он бессознательно потянулся, как кот, зарываясь в подушку, а затем прижался спиной к Юнги, впитывая его тепло, как солнце. — Не знаю. Какая разница, у нас же выходной… — в голосе Юнги явно читалась улыбка, скользящая по коже, как шёлк. Он оставил ещё один поцелуй, чуть выше, на напряжённой мышце плеча. Потом приподнялся на локте, и его тень мягко легла на Тэхёна. — Как самочувствие? Вопрос повис в воздухе не как формальность, а как самая важная вещь на свете. Его взгляд, внимательный и выцветший от утренней дремоты, скользнул по лицу Тэхёна, выискивая малейшую тень боли. Но щёки того украшал здоровый, сонный румянец, веки были спокойны, а губы расслаблены. Ни единой морщинки страдания. — Всё в порядке, — Тэхён коротко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики-морщинки. — Обезболивающее и хороший сон сделали своё дело. Тэхён перевернулся на спину, и его руки, тёплые и уверенные, обняли Юнги за плечи, притягивая его ближе. Подушечки его пальцев начали нежный, почти гипнотический танец на коже Юнги, скользя от плеч вниз, по линии позвоночника. Его взгляд, тёмный и бездонный, встретился с взглядом Юнги, и в нём не было ничего, кроме тишины, тепла и полного, абсолютного доверия. В этом взгляде не было и следа вчерашнего недомогания. Юнги лежал на боку, подпирая голову рукой, и его взгляд скользил по лицу Тэхёна с благоговейным вниманием. Он видел каждую ресницу, отбрасывающую легкую тень на щёки, каждую родинку, знакомую до боли. Он рассматривал его так, словно видел впервые и явно о чём-то размышлял, но его мысли для Тэхёна не были столь загадочны, он знал этот взгляд. Губы Юнги, лёгкие и сухие, прикоснулись к виску Тэхёна, затем к скуле, оставляя невидимые следы. Он прильнул ближе, и тут же руки Тэхёна, ещё тёплые и расслабленные после сна, обвили его, прижав к себе. Тэхён, не открывая глаз, блаженно, по-кошачьи прищурился, и тихое, глубокое мычание вырвалось из его груди. Его пальцы бессознательно вплелись в спутанные, мягкие пряди на затылке Юнги, нежно перебирая их. Одеяло с лёгким шуршанием соскользнуло с обнажённого плеча Юнги, когда он начал свой медленный путь вниз. Его губы скользили по линии челюсти, затем, опустились на шею, впитывая тепло кожи, пропитанной запахом сна и покоя. Под этим прикосновением, лёгким, как дуновение, кожа Тэхёна оживала, покрываясь бегущими мурашками. Он выгнул шею, подставляя больше пространства, немой просьбой во всей его открытой позе. Именно в этот миг в его сознании, затуманенном наслаждением, всплыла навязчивая мысль: он так мечтал провести эту ночь — в страсти, а не в томительном ожидании, пока тупая головная боль отпустит его. Но это утро… это утро было стократ лучше любой, даже самой страстной ночи. В нём была та самая, вневременная нежность, ради которой стоит просыпаться. Секс по утрам, после пробуждения, был его слабостью, его тайным ритуалом. Он обожал эту неспешность, эту ленивую, томную грацию, с которой тела пробуждались, откликаясь на каждое касание протяжным, глубоким эхом. Он любил, когда инициатива была в твёрдых, но бесконечно нежных руках Юнги, как сейчас. И если бы кто-то осмелился заявить, что ночь ничем не хуже для такого же неторопливого любовного акта, Тэхён затеял бы яростный спор, доказывая, что этот человек просто никогда не понимал магической алхимии утреннего света, тишины и двух тел, заново открывающих друг друга. — Хитрый кот… — шёпот Тэхёна был едва слышен. Он заставил Юнги встрепенуться и встретиться с ним взглядом. В ту же секунду губы Тэхёна коснулись его в коротком, почти мимолётном поцелуе — обжигающем своей неожиданностью. — Хочешь воспользоваться моим сонным состоянием? — фраза повисла в воздухе, наполненная томной, манящей игривостью, от которой по коже Юнги пробежали мурашки. Юнги приподнял бровь, изображая напускное возмущение, но его собственные губы дрогнули в ответной улыбке. Он притянул Тэхёна ещё ближе, так что их лбы соприкоснулись, а дыхание смешалось в едином ритме. — Конечно, нет. Как я посмел бы поступить так со своим дражайшим мужем? Воспользоваться тобой? — Он намеренно сделал паузу, позволив словам растаять в тишине. — Никогда не произноси эту фразу… Звучит ужасно, — его голос стал тише, но приобрёл низкие, бархатные нотки. Ладонь Юнги скользнула под простынь, легла на тёплый бок Тэхёна, и тот непроизвольно вздрогнул, выгибаясь навстречу прикосновению. — Просто я знаю, чего твоя душа требует по утрам. И я, — он снова поцеловал его, уже медленнее и глубже, — полностью с этим согласен. В его словах не было ни капли просьбы; это было заявление. Констатация факта их общей, выверенной годами природы. И полное, абсолютное понимание друг друга, когда тела говорят громче любых слов. Губы Юнги вновь нашли губы Тэхёна в поцелуе, который был не вопросом, а утверждением, медленным, глубоким. Его ладони, помнящие каждую линию этого тела, скользили вниз, безошибочно находя те самые чувствительные места, что заставляли Тэхёна выгибаться с тихим, сдавленным стоном. Они двигались в ритме, отточенном годами, — не спеша, но с нарастающей, томной жаждой. Юнги снова опустился к его шее, к тому самому месту, где пульс Тэхёна отдавался горячей волной. Он прикоснулся губами, потом — нежно прикусил, впитывая срывающийся выдох, который был слаще любой просьбы. Пальцы Тэхёна впились в волосы Юнги, прижимая его ближе, сильнее, словно боясь, что этот мир рассыплется, если он ослабит хватку. Другой рукой он сжимал его плечо, оставляя на коже полумесяцы от ногтей. Его дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистый, горячий шёпот. Ласки опускались ниже, становясь всё более властными и целеустремлёнными. В этом не было спешки, лишь намерение — полное и безраздельное. Юнги жаждал заполнить собой каждый сантиметр Тэхёна, стереть границы между ними. А Тэхён, в свою очередь, растворялся, жадно впитывая каждое касание, каждый вздох, пытаясь вобрать в себя саму суть этого момента, этого человека. Воздух в спальне стал густым, словно патока, наполняясь жаром двух тел, готовых вспыхнуть, но сознательно растягивающих каждое мгновение. Их пальцы, мелко подрагивая от сдерживаемого напряжения, скользили по вспотевшей коже, запоминая каждую линию, каждую родинку. Они были истомлены долгой, томительной прелюдией, и теперь их взгляды, сплетённые воедино, говорили громче любых слов. Юнги навис над Тэхёном, его тело, горячее и влажное, прижалось к нему стирая последние границы между ними. Кожа к коже, одно дыхание на двоих. Тихий, срывающийся шёпот Юнги, полный обожания и страсти, потонул в губах Тэхёна, прежде чем тот успел его расслышать. Всё напряжение, всё ожидание вырвалось из груди Тэхёна низким, протяжным стоном, когда Юнги, наконец, вошёл в него — медленно, невыносимо глубоко, заполняя собой всё его существо. Его руки впились в спину Юнги, не отпуская ни на секунду, прижимая его ещё ближе, будто пытаясь вобрать в себя саму его душу. Их тела двигались в едином, тягучем ритме, древнем и совершенном, растягивая наслаждение до границ возможного. Дыхание Тэхёна, прерывистое и обжигающе горячее, обдавало шею Юнги, пока тот всё сильнее вжимал его в матрас, чувствуя, как у самого подкашиваются ноги от такой податливости. От того, как Тэхён цеплялся за него, словно хотел раствориться в нём. Его шёпот, полный немых молитв и его имени, заставлял Юнги гореть изнутри, превращаясь в единый, пульсирующий вихрь ощущений, где не было ничего, кроме них двоих — сгорающих и возрождающихся в этом пламени. — Глубже… Юнги… — это был не просто шёпот, а выдох, вырвавшийся из самой глубины переполненной груди. Тэхён извивался в сладкой истоме, его спина выгибалась, бёдра, сами собой, подавались навстречу в немой просьбе. Юнги и не думал сопротивляться этому. Его руки, твёрдые и уверенные, мягко перевернули Тэхёна, и в следующее мгновение он уже прижался к нему сзади. Ладонь, широкая и горячая, легла на спину, заставляя Тэхёна прогнуться ещё сильнее, выставляя его бедра в идеальном подчиняющем изгибе. Юнги вновь вошёл в него с прежней неспешностью, но с более глубоким, жаждущим движением, в котором было всё их долгое ожидание. Одной рукой он сжимал его бедро, фиксируя в неподвижности, в то время как пальцы другой вплелись во влажные волосы у его шеи, откидывая их и обнажая затылок. Его губы прильнули к горячей коже между лопаток, оставляя следы — нежные и обжигающие. Его собственные стоны, низкие и сдавленные, тонули в плоти Тэхёна, смешиваясь с учащённым стуком их сердец. А Тэхён рассыпался. Его пальцы, впившиеся в простыни, побелели от неистового напряжения. Он глушил свои пронзительные, прерывистые стоны в подушке, его тело покрывалось дрожью — спина, плечи, сведённые мышцы ног. Это было падение, стремительное и полное, в омут чистого, неконтролируемого чувства. И когда его тело внезапно натянулось, как струна, и ощутимо ярко вздрогнуло в немом, затяжном экстазе, это стало самой искренней молитвой. Вид его абсолютной отдачи, зрелище этой беззащитной красоты, стало той последней каплей, что переполнила Юнги. Сглотнув ком в горле, он не мог оторвать глаз от Тэхёна, прижимаясь к его спине, и аккуратно поддерживал его, двигаясь все быстрее, чтобы нагнать своё удовольствие. С последним, глубоким толчком, он нашёл своё завершение внутри него, прижавшись лбом к его вздрагивающей спине, в тишине, нарушаемой лишь их хриплым, спутанным дыханием. Юнги тяжело дышал, прижавшись горячей щекой к шее Тэхёна, всем существом наслаждаясь медленно отступающей волной оргазма. Он уткнулся носом в его кожу, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с запахом секса и пота, и хотел лишь одного — продлить это состояние слияния и блаженства. Но Тэхён внезапно зашевелился под ним, и из его груди вырвался короткий, сдавленный стон. Юнги лениво усмехнулся, оставив нежный поцелуй у самого завитка уха. — Тш-ш, отдохни, я всё… — он не успел договорить. Стон повторился. Но на этот раз в нём не было и тени удовольствия — это был звук, пронизанный болью и напряжением. Юнги резко приподнялся на локте, вся его расслабленность улетучилась в мгновение ока. Он увидел, как плечи Тэхёна мелко и часто дрожат, как тот вжимается лицом в подушку, пытаясь заглушить хриплые, слишком частые выдохи. — Тэ? Милый, с тобой всё в порядке? — голос Юнги дрогнул от нахлынувшей тревоги. Он потянулся, чтобы ладонью коснуться его плеча, мягко перевернуть к себе. Но Тэхён, словно от прикосновения раскаленного железа, резко, почти грубо, откинул его руку. Он сорвался с кровати, как ошпаренный — его движения были резкими и нескоординированными. Плечо с глухим стуком пришлось о дверной косяк, но Тэхён, не обращая внимания на боль, сделал несколько шатких шагов по коридору и рухнул на колени. Следом раздался сдавленный, горловой хрип — его вырвало прямо на пол. Тело Тэхёна выгибалось в мучительных спазмах, его трясло мелкой дрожью, но сильнее физической тошноты была паника, накатывавшая чёрной, густой волной. Не здесь. Не сейчас. Не при нём. Невыносимый стыд сжигал его изнутри, вызывая новую волну дурноты. Юнги на секунду застыл, мозг отказывался обрабатывать происходящее. Это из-за меня? Что-то не то съел? — пронеслось обрывками. Но вид содрогающейся спины Тэхёна, его болезненной беспомощности, вытеснил все домыслы, оставив лишь инстинктивное желание помочь. Он оказался рядом в одно мгновение, опустившись на колени и придерживая Тэхёна за плечи, не давая ему упасть. — Я здесь, я с тобой, — тихо, но твёрдо проговорил Юнги, чувствуя, как Тэхён пытается вырваться, оттолкнуть его. «Не смотри на меня, уйди», — кричало каждое движение Тэхёна. Когда приступ тошноты, наконец, отступил, Тэхён болезненно закатил глаза, пошатнувшись даже на коленях. Внутри черепа вспыхнула ослепительная, раскалённая молния боли, искажая реальность. Комната поплыла, потеряв очертания. Это было в тысячу раз хуже самой рвоты — унизительно, отвратительно и по-настоящему страшно. Его снова затошнило, но на этот раз — от осознания всего произошедшего.