Диагноз: Герой

Яшима вошёл в белую комнату с той же безразличной точностью, с какой его тело превращалось в клинок. Ни лишних движений, ни напряжения в плечах. Он был инструментом, который перемещали с одной точки на другую. Он сел за стол, положив руки перед собой ладонями вниз. Шрамы-«швы» на его костяшках были видны особенно отчётливо на фоне белизны стола — белые шрамы на белом фоне, словно его руку лишь наспех собрали и приклеили. Он чувствовал давление. Оно исходило из-за зеркала — тяжёлый, незримый груз, состоящий из чужих взглядов. В нём читалось осуждение. И что было ещё хуже — сострадание. Оба чувства были для него в равной степени чужды и бесполезны. Он не дрогнул. Его дыхание оставалось ровным. Ему действительно нечего было скрывать. Вся его история, вся его боль, вся его цена были высечены на его теле, как текст на надгробии. Его плоть и кости были готовым некрологом, не требующим слов. Голос Полночь из динамика прозвучал, попытавшись смягчиться, столкнувшись с этой пустотой. — Яшима Рэн. Почему ты хочешь быть героем? — Это моя функция, — последовал немедленный, лишённый рефлексии ответ. Его голос был ровным, как гул машины. — Функция? — в голосе Полночь прозвучало недоумение. — А твои... желания? Мечты? — Они не имеют значения. Существует долг. Я его выполняю. В этот момент давление за зеркалом усилилось. Яшима почувствовал не просто взгляд, а прикосновение. Чужая, бархатистая тьма, источник того самого «ночного кошмара», попыталась проникнуть внутрь. Она искала боль, страх, сожаление. И она их нашла. Но не так, как ожидала. Она наткнулась не на взрыв эмоций, как у Рэйко, и не на холодный щит, как у Соры. Она уперлась в монолит. Глухую, безответную стену из принятой, усвоенной, почти ритуализированной боли. Это не была боль, которую можно было усилить или вывернуть — она уже была максимизирована до предела и превращена в топливо. Юка, привыкшая питаться хаосом чувств, встретила нечто иное — тихий, упорядоченный ад аскезы. — Твоё тело... — голос Полночь дрогнул. — Оно постоянно страдает. Разве ты не хочешь, чтобы эта боль прекратилась? Яшима медленно перевёл взгляд на свои руки, лежащие на столе, как будто впервые их видя. — Боль — это индикатор, — сказал он. — Индикатор того, что я ещё функционирую. Что могу выполнять долг. Если боль прекратится... — Он не закончил. Мысль была слишком абстрактной, чтобы её озвучивать. За стеклом повисло тяжёлое молчание. Они видели его шрамы на мониторах, слышали хруст его костей на записях спаррингов. Но столкнуться с абсолютным, добровольным приятием этой пытки было страшнее любой ярости. — Разве ты не боишься умереть? — на этот раз в голосе Полночь прозвучало нечто похожее на отчаяние. Яшима поднял голову и впервые посмотрел прямо в зеркало, его стальные глаза встретились с невидимыми наблюдателями. — Смерть — это прекращение функции. Это... неэффективно. Пока я могу приносить пользу, я буду существовать. Ваше сострадание... — он сделал микропаузу, — ...мне не нужно. Допрос был окончен. Они копались в его душе и нашли там не сломленного человека, а идеально отлаженный механизм саморазрушения, который гордился своей эффективностью. Они не нашли рычагов давления, потому что все рычаги уже были нажаты до упора им самим. Яшима молча встал и вышел, оставив за собой гробовую тишину. Он не пошатнулся, не изменился в лице. Он просто выполнил очередной приказ. За стеклом Незу медленно закрыл папку с досье Яшимы. На её обложке уже незримо висела метка: «Безнадёжный случай. Только контроль. Надежда на реабилитацию — нулевая». Ая переступила порог, и дверь закрылась за ней с тем же безжалостным щелчком, что и для остальных. Но в отличие от них, её не встречала тишина. Её встречал гул. Тихий, едва уловимый, низкочастотный гул, исходящий отовсюду — от стен, от пола, от самого воздуха. Это был не звук, а вибрация, на которую её «конденсатор» отзывался мгновенным, животным голодом. Комната была стерильной пустотой, но для неё она была наполнена самым мучительным искушением — возможностью поглотить энергию, но смешанной с ядовитым страхом перед последствиями. Она робко подошла к стулу и опустилась на него, съёжившись. Её руки дрожали. Она боялась. Она знала свои страхи — страх боли, страх потери контроля, страх самой себя. И она знала, что они тоже это знают. Но она была готова. Не с холодной уверенностью Соры, а с отчаянной, хрупкой решимостью тонущего человека, цепляющегося за обломки. Голос Полночь прозвучал из динамика, на этот раз мягче, почти сочувственно, что было в тысячу раз опаснее. — Ая Тацуми. Как ты себя чувствуешь? Прямой вопрос. Ловушка. Если она скажет «нормально» — солжёт, и они это поймут. Если скажет «плохо» — признается в слабости. — Я... не знаю, — выдохнула она, избегая прямого ответа. Её голос прозвучал хрипло. И тогда это началось. Давление за зеркалом сменилось. Юка настроилась на неё. Ая почувствовала это сразу — лёгкое, почти ласковое прикосновение к своему сознанию. Оно не было грубым. Оно было... понимающим. И от этого — ещё более страшным. — Ты боишься своей силы, — констатировал голос. Это был не вопрос. Ая молча кивнула, сжав кулаки на коленях. — Покажи нам, Ая. Покажи нам этот страх. И комната изменилась. Не физически, но для её восприятия. Стеллажи, которых не было, заполненные товарами. Яркие витрины. Гулкая музыка из динамиков. И запах. Сладковатый, приторный запах... «Мирай». Это не было визуальной галлюцинацией. Это было ощущением, проецируемым прямо в её нервную систему. Её «конденсатор» взвыл от голода, почуяв знакомую, губительную энергию того дня. Волна паники и одновременно — пьянящего предвкушения — захлестнула её. — Нет... — прошептала она, зажмурившись. — Это не настоящее... — А что настоящее, Ая? — настаивал голос. — Боль, которую ты поглощаешь? Или удовольствие, которое ты от неё получаешь? В её сознании вспыхнули образы. Она видела себя в спарринге, поглощающей удар. Но теперь к вибрации примешивался невыносимо сладкий кайф, в десять раз усиленный. Её тело затрепетало, по коже побежали мурашки. Она почувствовала тошнотворную смесь восторга и стыда. «Не поддавайся эмоциям», — пронеслось в голове, голос Соры был холодным якорем в бушующем море. «Вспомни... шлюзы... каналы...». Она сделала судорожный вдох. Вместо того чтобы пытаться подавить голод, она попыталась сделать то, чему учила её Сора — направить его. Она представила свою силу не бушующей рекой, а системой каналов. Она мысленно открыла крошечный шлюз, позволив мизерной части этой наведённой «боли» просочиться внутрь, но не в «конденсатор», а в воображаемый «буфер», чтобы просто ощутить её вкус, не напиваясь. Это сработало. На секунду. Кайф не захлестнул её с головой. Он остался фоновым гулом, болезненным, но контролируемым. — Я... не хочу этого, — выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучала не паника, а усталое отчаяние. — Я не хочу быть... наркоманкой. За зеркалом Незу приподнял бровь. Сущий Мик что-то отметил. Давление внезапно ослабло. Призрачные образы «Мирая» растаяли. Гул стих. Ая сидела, обливаясь холодным потом, дрожа как осиновый лист, но... не сломленная. Она не позволила силе захватить её полностью. Она провела черту. Голос Полночь прозвучал тише, почти с уважением: — Достаточно. Можешь идти, Ая. Она поднялась, её ноги едва держали. Она не одержала победу, как Сора. Но она выстояла. И в этой войне за каждый вздох это было настоящей, выстраданной победой. Дверь отворилась, и Ая вышла, шатаясь, как после долгой болезни. Всё её тело дрожало мелкой, предательской дрожью, но в глазах, обычно полных страха, теперь тлела искра — не радости, а горького, выстраданного облегчения. Она устояла. Не сломалась. И там, в полумраке коридора, её ждал неожиданный якорь. Сора стояла чуть в стороне, прислонившись к стене. Её поза была всё такой же бесстрастной, но в ней не было прежней отстранённости. Когда Ая встретилась с ней взглядом, Сора медленно, почти незаметно кивнула. — Ты справилась, — произнесла она. Голос её был ровным, без повышения тона, без намёка на восторг. Но в этой плоской констатации слышалась редкая, обезоруживающая чистота. Это была похвала от существа, скупого на эмоции, и оттого каждая её крупица весила тонну. — Молодец. Эти слова прозвучали для Аи громче оваций. Они значили, что её борьба, её тихий ужас и отчаянная воля — всё это было увидено и признано тем, кто не бросает слов на ветер. Ая кивнула в ответ, с трудом сдерживая подступивший к горлу ком. И на её бледном, осунувшемся лице промелькнула усталая, почти счастливая улыбка. Хрупкая, как первый ледок, но настоящая. Она не стала героем. Не победила монстра. Но она выиграла битву с самой собой. И в её мире, полном боли и страха, это значило всё. В этот момент из динамика раздался голос Сущего Мика, сухой и деловой, возвращающий их в реальность: «Тестирование завершено. Все могут быть свободны. Результаты будут обработаны и учтены в вашем дальнейшем обучении».