Котёнок.

Студенческое общежитие во Флориде гудело, словно раздражённый улей. Аномальные дожди, лившие уже третьи сутки, отменили все занятия, и большинство студентов разъехалось по домам. Уэнсдей Аддамс не ощутила ни малейшей разницы. Уставившись в залитый дождём двор, она потягивала обжигающий кофе, прислушиваясь к ритму капель, выстукивающих по подоконнику. Она была одной из тех, кто предпочел остаться в комнате общежития. Внезапно свинцовое небо озарила молния. Сквозь шум ливня донеслось тихое: «Один... два... три...» Уэнсдей тихо досчитала до двадцати пяти, когда раскат грома, запоздалый и невыразительный, утонул в шуме воды. Затем небо снова вспороли жилки молний. Подсчёт интервалов между вспышкой и громом был занятием достаточно медитативным, но совершенно бесполезным для её застрявшего романа. Мысли отказывались складываться во что-то связанное. А те немногие, что выстраивались в подобие логической цепи, вызывали у неё лишь стойкое отвращение. Из гнетущего ступора её вырвал настойчивый стук в дверь. Она намеревалась проигнорировать его, но деревянная панель снова затряслась под натиском чьей-то руки. Закатив глаза так, что стало больно, Уэнсдей отставила кружку и направилась к выходу. Рывком распахнув дверь, она скрестила руки на груди, холодным взглядом окидывая незваную гостью. — Привет... — пропищала девушка. На пороге стояла Энид Синклер, закутанная в нелепый свитер, кричащий всеми оттенками радуги. Вся она была насквозь мокра, с такой же мокрой курткой в руках, а её дрожащая рука застыла в воздухе. Чем дольше длилось молчание, тем внушительнее становилась лужа, растекавшаяся у её ног по полу коридора. — Объясни своё вторжение, — голос Уэнсдей прозвучал ровно и холодно, будто лезвие. Её взгляд скользнул с мокрых волос гостьи на безнадёжно испорченный пол. — Мне нужна помощь... — Энид съёжилась под её ледяным взглядом, сжимая в руках мокрый комок куртки. — Я... — начала Синклер, но запнулась, когда в тишине коридора раздалось жалобное, протяжное «мяу». Взгляд Уэнсдей молниеносно опустился на куртку. Глаза блондинки расширились в немом ужасе. Быстро оглянувшись через плечо, она ввалилась в комнату, буквально оттеснив хозяйку посещение и с силой захлопнула дверь. — Какого чёрта? — Уэнсдей вздрогнула, сощурившись. Она наблюдала за метущейся сокурсницей с видом, который буквально кричал о том, что сейчас будет труп. — Уэнсдей, пожалуйста, — Энид зашептала, и в её голосе зазвучала отчаянная мольба. Она осторожно отогнула край куртки. — Я не могла просто оставить его! Взгляни на него. Он совсем крошечный и промок до последней нитки. Из-под чёрной ткани показалась маленькая белая мордочка. Котёнок жалобно мяукнул снова, весь дрожа в её неловко сложенных руках. Голубые, как лёд, глаза животного были расширены от страха, пока его взгляд не встретился с угольно-чёрными глазами Уэнсдей. Дрожь внезапно прекратилась. — Животные запрещены на территории общежитие. — Строго, словно декан отчеканила Аддамс. — Я знаю. — Раздражённо закатила глаза Энид. — Но ему от силы два месяца, как я его должна была оставить в эти ужасные дни. Аддамс столкнулась взгляд с голубыми глазами в молчаливой битве. И если в глазах Уэнсдей нельзя была прочитать ровным счётом ничего, то вот в глазах Энид Синклер можно было разглядеть весь калейдоскоп эмоций начиная с недовольство и заканчивая мольбой. Они могли стоять так несколько часов, если бы не очередное протяжное мяуканье. — Давай сюда и иди переоденься. — Закатив глаза, Аддамс протянула руки. — Спасибо!! — Лицо Энид озарилось широкой улыбкой, такой, что Аддамс показалось, будто она может осветить всё вокруг. Передав в руки комок, Синклер подпрыгнула и чмокнув девушку в щеку, кинулась за ширму. Аддамс неуклюже взяв котенка, сощурилась, рассматривая его голубые глаза, ощущая как внутри что-то переворачивается. — Ну пойдем.. Помоемся. — Тяжело вздохнув, Уэнсдей кидает куртку на пол и схватив котенка под лапы, направилась в ванную. Они познакомились на середине первого курса, когда Энид перепутала аудиторию и заняв привычное место Аддамс уснула. Уэнсдей пыталась разбудить девушку, но все было тщетно, а та решив, что она её пощадила - увязалась. Сначала, чтобы отблагодарить, а потом отчего-то стала возникать везде, где бы она не была. Уэнсдей запомнила из её нескончаемого потока информации лишь то, что Энид училась на журналиста, была из большой семьи от которой буквально сбежала и была самой популярной на своем потоке. Она любила собирать самые нестандартные образы, которые вызвали у Аддамс приступы тошноты, вела свой блог и до ужаса любила сладкое. В отличие от Энид, которая ютилась в блоке с ещё двумя девушками - Уэнсдей жила одна. Никто не хотел делить комнату с нелюдимой, грубой, конечно же по их мнению, странной готкой ни сантиметра пространство. И если Уэнсдей об этом не переживала, а только радовалось, то вот Синклер всегда негодовала на эту тему. Однако сейчас это оказалось огромным плюсом, учитывая, что животное, которое Уэнсдей пыталась хоть как-то искупать в душевой очень сильно не желал этого. — Тц...я же тебя топить не собираюсь! — Рычит Уэнсдей, когда котёнок царапает её кожу в попытках сбежать. — А он похоже так и думает. — Энид смеётся и тут же прикрывает рукой рот, когда Аддамс метает в неё убийственный взгляд. Ванная комната была небольшой, отчего два человека в паре с котёнком едва помещались. Справится с демоном оказалось сложнее, особенно под шуточки Синклер, которые она вставляла каждый раз, когда Уэнсдей не справлялась. В итоге все переросло в мини войну, отчего обе девушки оказались мокрыми от воды, с парой свежих царапин и чистым, но недовольным котёнком. Держа завёрнутого в старое полотенце котёнка, Уэнсдей хмуро разглядывала его, словно проводила вскрытие живого образца. Энид тем временем хозяйничала на крохотной кухне, заваривая им кофе. — Погода окончательно сошла с ума. Уже почти лето, а на улице будто ноябрь, — проворчала она, расставляя кружки. —Что и объясняет твою внезапную склонность к собирательству бродячей фауны, — холодно парировала Уэнсдей, поднимая взгляд на девушку. —Ой, перестань! — Энид улыбнулась во весь рот, отчего у Уэнсдей похолодели пальцы ног. — Он же прелесть! Синклер наклоняется, поглаживая пальцами маленькую мордочку котенка и поднимает взгляд на Уэнсдей. Последняя, смотря сверху вниз на девушку сощурилась, вглядываясь в голубые глаза перед собой. Что-то в поведение Энид всегда вызывало тревожный ком где-то в животе. Он сжимался, причиняя почти сладкую боль, когда Синклер вторгалась в её личное пространство. Он вызывал предательскую дрожь в кончиках пальцев, когда Энид шла впереди, без умолку щебеча, и Уэнсдей с отвращением ловила себя на желании растянуть этот момент. И сейчас этот ком пронзил её разрядом тока, пробежавшим по затылку и вниз по позвоночнику. Потому что Энид смотрела на неё вот так — прямо и пристально. Без улыбки. Без насмешки. Без привычного панибратства. Так серьёзно и настойчиво, что Уэнсдей почувствовала: ещё мгновение — и Энид пробьётся к ней в душу. Под кожу. В самые кости, чтобы оставить там свои следы. И это бесило. Сводило с ума. Вышибало из колеи. — Действительно, — голос Уэнсдей понизился сам собой. Глаза Энид мгновенно расширились, будто пытаясь поглотить радужку. — Кофе готово, — Синклер откашлялась, сделав шаг назад, и протянула ладони. Уэнсдей коротко хмыкнула, передавая сверток с котенком. Пальцы Энид на мгновение коснулись ее запястья — точечный ожог. Предательское тепло растеклось под кожей, когда Энид исчезла в ванной. Уэнсдей медленно и судорожно выдыхает, разглядывая пустое пространство перед собой. В последнее время в их общении что-то сместилось. Нет, все оставалось прежним: Энид — назойливое солнечное пятно, Уэнсдей — неподвижная тень, что его принимает. Но появились трещины. Мелкие, почти невидимые сдвиги, которые она не могла игнорировать. Эта навязчивая аналитика стала разъедать сознание, как кислота. Во-первых, Энид стала говорить меньше. Да, она по-прежнему извергала потоки бессмысленной, в 90% случаев, информации. Но теперь между ними возникали паузы — зияющие, неестественные провалы, от которых Уэнсдей недоуменно сверлила ту взглядом. Ведь Синклер была существом, сотканным из звука и движения. А теперь она приглушила себя, стала тише, осторожнее. Ее прикосновения, некогда стремительные и непредсказуемые, теперь были обдуманными и намеренно затянутыми. А ее взгляд... его стало сложнее выдерживать. В нем появлялось что-то пристальное и Уэнсдей чувствовала, как у нее внутри что-то замыкает. Так, словно в электро приборе перегорает контакт, оставляя после себя лишь тревожный треск. «Во-вторых, меняюсь я сама, » — мысленно констатировала Уэнсдей, обернувшись к ванной комнате. Исключительность Синклер отмечали все. Уэнсдей отшатывалась от прикосновений, как от удара током, но Энид позволяла себе то, что было непозволительно другим. Именно Энид втянула Аддамс в свою небольшую компанию. Это пестрое сборище, состоящее из заносчивой Бьянки, чрезмерно беззаботной Йоко, глуповатого Аякса, подозрительного Тайлера и Ксавьера, который показался Уэнсдей единственным, кто сохранял подобие рассудка во всем этом безумии. Эта странная группа регулярно создавала проблемы, которые не сулили ничего, кроме очередного визита к декану. Разумеется, в их орбите мелькали и другие люди, но Уэнсдей даже не утруждала себя запоминанием их имен. Они были подобны пыли — незначительные и легко стирающиеся с памяти. Гнетущий поток мыслей был грубо обрушен шагами, возвращавшими её из пустоты. Аддамс скрестила руки на груди в защитном жесте, который стал для неё навязчивой привычкой. Котёнок, мокрый и неуверенный, сделал несколько шагов из ванной, оставляя на полу тёмные следы. Но взгляд Синклер был прикован не к нему. Она изучала Уэнсдей с тихим, невысказанным вопросом. — До завтра, — холодно отсекла Уэнсдей. В её голосе прозвучал не приговор, а капитуляция, что было для неё в тысячу раз унизительнее. — После этого ты уберёшь его. — Спасибо! — Радость, словно солнечный удар, озарила лицо Энид. Всё её тело напряглось в счастливом порыве, который она с видимым усилием сдержала, не бросившись обнимать Уэнсдей. Та лишь щурилась в ответ, не делая ни шага навстречу, не подавая ни единого знака. Но внутри всё кричало. Её разум, предательский и неумолимый, уже возвращался к мучительной инвентаризации их взаимодействий, выискивая в каждом жесте, в каждом вздохе скрытый смысл и разгадку к той тишине, что сводила её с ума. Из ванной донесся настойчивый писк. Котенок, недовольный внезапным одиночеством, царапал дверь когтями. Звук, обычно вызывавший у Уэнсдей раздражение, сейчас казался спасительным якорем. — Кажется, твой новый сокамерник требует внимания, — сухо заметила Аддамс, не отрывая взгляда от окна, за которым хлестал дождь. Энид вздохнула, но ее глаза светились. Она повернулась к ванной, затем снова посмотрела на Уэнсдей — долгим, задумчивым взглядом. — Знаешь, а он похож на тебя... —Надеюсь, ты не имеешь в виду его блох, — парировала Уэнсдей, не дав той закончить. —Нет. Он тоже смотрит на всех свысока, а сам хочет, чтобы его просто приласкали. Воздух в комнате застыл. Каждая молекула будто сжалась, превратив пространство в вакуум. Уэнсдей медленно, почти механически, перевела взгляд на Энид. В груди снова сжалось то самое невыносимое напряжение, грозящее разрядом. Она чувствовала, как по пальцам бегут мурашки — предвестники той самой дрожи, что сводила ее с ума. — Твое заблуждение опасно, Синклер, — голос Уэнсдей прозвучал тихо, но в нем звенела сталь. — Я не существо, которое нужно приручать. — Я не пытаюсь приручить. — Энид покачала головой, и ее улыбка стала печальной. — Я пытаюсь понять. Из ванной снова донесся писк, на этот раз более настойчивый. Энид на мгновение задержалась, ее взгляд скользнул по застывшей фигуре Уэнсдей, а затем она развернулась, сосредоточив все внимание на животном. Уэнсдей втянула воздух сквозь сжатые зубы. Внутри всё перевернулось, а в отлаженном механизме её разума с треском замкнуло очередное реле. Она наблюдала, как Энид, бережно подобрав котенка, что-то шепчет ему и направляется к соседней кровати — той, что Уэнсдей никогда не использовала. Синклер опустилась на корточки и, обернувшись, хлопнула ладонью по полу рядом. Голова её была наклонена — немое, но настойчивое приглашение. Первым порывом было отказаться. Резко. Колко. По-аддамсовски. Так сильно хотелось, что аж сводило скулы. Но Аддамс лишь беззвучно выдохнула. Её пальцы с безупречным хладнокровием, которому она сама не верила, обхватили две кружки. Устроившись на полу, она уткнулась взглядом в котенка, вынюхивающего складки одеяла. Наблюдать за животным было безопаснее. Намного безопаснее, чем признать, что её посадили на крючок этим молчаливым ритуалом, и она даже не попыталась сорваться. — Как его назвать? — Шепотом спрашивает Энид. — Дурость. — Хмыкает Уэнсдей, делая глоток кофе. — Ну я серьезно! — Возмущается та и Уэнсдей качает головой, едва заметно улыбаясь. — Снежок? — Сразу белым назови, чтобы наверняка. — Хмыкает Уэнсдей. — А то многие явно не поймут, что он белый. — Нерон, — в голосе Энид прозвучала сталь, которой Уэнсдей никогда раньше не слышала. — Тиран, поджигатель и деспот. Довольно мило для такого маленького комка, не находишь? Уэнсдей ощутила, как под кожей пробежали мурашки. Это было неожиданно. Глубоко. Отвратительно продуманно. — Нахожу, — признала она, и в этом слове прозвучала высшая форма похвалы. — Хотя историки до сих пор спорят, поджигал ли он Рим самостоятельно или это провокация его политических оппонентов. — А разве не в этом вся суть? — Энид поймала её взгляд, и её глаза сузились. — Никто не знает наверняка, был ли он чудовищем или просто жертвой обстоятельств. Идеальное имя. Загадочное. Тёмное. Она протянула руку и провела пальцами по шерстке котёнка, который, словно почувствовав своё новое предназначение, гордо выгнул спинку. — Нерон, — снова произнесла Энид, на этот раз шёпотом, полным тайны. — Привет, маленький император. Править тебе предстоит этим угрюмым замком. — Воспитывать будешь сама. И править он явно будет вашим маленьким королевством, — фыркнула Аддамс, отводя взгляд в сторону, будто её внезапно заинтересовала трещина на плинтусе. — Приручать у меня явно получается лучше, — довольно улыбнулась Энид, наконец обратив внимание на свою кружку. «Приручение», — ядовито пронеслось в голове Уэнсдей, в то время как тепло от керамики прожигало ей ладони. «И самая ужасная его стадия — когда ты уже не хочешь уходить.» И именно в это мгновение всё поведение Энид сложилось в единую, пугающе ясную картину. Стало настолько понятным, что это казалось абсурдом, как разгадка шифра, над которым билась вечность. Каждое слово, каждый взгляд, каждое намеренно нежное прикосновение — всё это были звенья одной цепи. Точные, выверенные движения дрессировщика, приучающего дикого зверя к рукам. Уэнсдей упёрлась взглядом в стену перед собой, и её мир сузился до леденящего озарения. Оно пронеслось по жилам холодной сталью, заставив зрачки расшириться, впуская больше света, чем она была готова вместить. Прислушиваясь к самой себе, к тому, как отзывалось в ней каждое из этих действий, она ощутила это с пугающей чёткостью. Сидящая рядом Энид... была не просто навязчивой подругой. Она была архитектором. И Уэнсдей с ужасом осознала, что уже давно добровольно вошла в клетку, которую та медленно строила вокруг неё. Она метнула взгляд на девушку и резко дёрнулась назад, будто получила удар током, когда столкнулась с её пристальным голубым взглядом. — Ох... — Синклер шумно выдохнула, изучая мельчайшие изменения в выражении лица Уэнсдей. — Я что страшная? Аддамс резко замотала головой, выпрямив неестественно прямо. «Она не настолько умна, чтобы проводить такие сложные операции», — яростно убеждала себя Уэнсдей, но остановить предательский поток мыслей было невозможно. Тело напряглось само собой, стоило Энид прижаться плечом к её плечу — точечный контакт, от которого по нервным окончаниям побежали тревожные сигналы. Тишина окутала их плотным покрывалом, нарушаемая лишь синхронным дыханием и сопением котёнка, свернувшегося калачиком на кровати. Уэнсдей чувствовала каждое движение диафрагмы Энид, каждый микродвижение мышц. Этот тактильный шум был громче любого крика. — Знаешь, — тихо произнесла Энид, не меняя положения, — иногда мне кажется, ты слышишь то, о чём я не говорю вслух. Уэнсдей сглотнула. Ком в горле мешал дышать. Это было хуже любой пытки — знать, что твоё собственное тело стало предателем, выдавая тебя с потрохами. — Молчание — это тоже ответ, — ещё тише прошептала Энид, и её пальцы легко прошлись по чужому запястью. И в этот момент Уэнсдей поняла страшную правду: она не боялась приручения. Она боялась того, что однажды Энид поймёт, насколько это приручение уже состоялось. — Что ты делаешь? — Голос Аддамс прозвучал на октаву ниже, став бархатно-опасным. В нём слышалось предупреждение, которое она, казалось, обращала в первую очередь к самой себе. — Это тяжело, — шумно выдохнула Энид, и её дыхание обожгло кожу на шее Уэнсдей, как невидимый поцелуй. — Быть терпеливой, когда всё внутри кричит. Аддамс сжала зубы до скрежета, и её пальцы впились в кружку с такой силой, что костяшки побелели. Энид прижалась лбом к её плечу, и это стало раскалённым гвоздём, прибивающим Уэнсдей к месту. Дыхание девушки прожигало ткань рубашки, достигая кожи — настолько интимное вторжение, что даже несколько слоёв черной ткани не спасали. Впервые за всё время их странного сосуществования Энид проявила такую откровенную, почти отчаянную фривольность, застав её врасплох. И самое ужасное — где-то в глубине, под слоями льда и цинизма, Уэнсдей почувствовала ответную волну чего-то тёплого и запретного, поднимающуюся навстречу. — Ты никогда не спрашиваешь, — Аддамс отклонилась назад, создавая между ними пустоту, которая жгла сильнее любого прикосновения. — Спрашиваю..? — Энид нахмурила брови, и Уэнсдей увидела, как в ее голубых глазах медленно рождается понимание. — О! Я поняла. — Чудно, — фыркнула Уэнсдей, закатив глаза с преувеличенным равнодушием, которое далось ей дорогой ценой. — Могу я тебя обнять? — Внезапная серьезность в голосе Синклер заставила каждую мышцу Уэнсдей напрячься, будто готовясь к удару. Аддамс медленно кивнула, поворачиваясь к девушке с торжественной осторожностью, словно выполняла ритуал собственного казни. Энид приблизилась, ее руки обвили талию Уэнсдей, а нос уткнулся в шею. Горячее дыхание на коже вызвало предательскую дрожь в пальцах, которые беспомощно вцепились в край свитера Энид. Неудобная поза казалась Уэнсдей кощунственным нарушением всех ее принципов, но Энид не обращала на это внимания. Она лишь прижималась сильнее, словно пыталась стереть невидимую границу между их телами. Они замерли так на несколько долгих минут, вдыхая смешанные запахи — кофе, дождя и чего-то неуловимого, что принадлежало только им. И Уэнсдей с ужасом осознала, что нигде не чувствовала себя так уместно, как в этих неловких объятиях. Однако осмыслить это открытие ей не удалось. Чужие ладони медленно скользнули по её спине — к напряжённым плечам, затем так же неторопливо вниз. Возражение застряло в горле, растворившись в тихом вздохе, когда пальцы Энид уверенно надавили на поясницу, заставив Уэнсдей податься вперед. Одно короткое, но безошибочное движение — и Аддамс оказалась на коленях у Синклер. Упираясь ладонями в одеяло, она попыталась отстраниться, создать хоть какую-то дистанцию, но Энид лишь сильнее прижала её к себе, согнув ноги и судорожно выдохнув. — Пожалуйста... — прошептала она, и этого оказалось достаточно. Напряжение медленно покинуло тело Уэнсдей. Её руки ослабили хватку, спина сгорбилась под этим внезапным весом — не только физическим, но и эмоциональным. Она позволила голове упасть на плечо Энид, в пространство между ключицей и шеей, которое казалось созданным специально для этого. Синклер шумно дышит, и её дыхание смещается с шеи на щёку — влажное, прерывистое. Пальцы продолжают свой путь по спине, вырисовывая узоры, понятные лишь ей одной. Аддамс запускает пальцы в чужие волосы, непроизвольно сжимая их в кулак, когда губы Энид касаются её кожи. Внутри всё переворачивается с ног на голову, а внизу живота возникает тягучее, тревожное тепло. Новые ощущения кажутся неправильными, почти удушающими, но остановиться нет ни сил, ни желания. Что-то тёмное и настойчивое толкает её действовать, мешает остановить Синклер, когда её пальцы уверенно ложатся на бёдра Уэнсдей, крепко сжимая. Каждое прикосновение оставляет на коже невидимый след, будто кислотой рисуя узоры покорности. Она оставляет короткие, но такие ощутимые поцелуи от шеи до виска и обратно. Смешивая их с тихим вопросом "можно?", который висит в воздухе без ответа. Энид медленно отодвинулась, чтобы посмотреть ей в глаза, когда Уэнсдей надавила на затылок, оттягивая волосы назад — жест, одновременно и агрессивный, и молящий. В расширенных зрачках той отразилось её собственное лицо — бледное полотно, на котором страх и желание вели свою вековую войну. В глазах напротив не было ни насмешки, ни торжества — лишь тихое, почти пугающее понимание, которое обжигало сильнее любого прикосновения. — Уэнсдей... — её голос прозвучал хрипло, будто пропущенный через груду разбитого стекла. — Ты дрожишь. Констатация факта, произнесённая с такой нежностью, что Уэнсдей почувствовала, как по её спине пробежали мурашки — ледяные иглы, колющие прямо в костный мозг. Она ненавидела эту дрожь, это предательское тепло, разливающееся по жилам вместо привычного холода. Но когда Энид снова приблизилась, её дыхание смешалось с её собственным, Уэнсдей не отстранилась. Не смогла. Не захотела. Она позволила этому случиться. Позволила губам Энид найти её собственные в неуверенном, почти вопросительном прикосновении. Это было не похоже на поцелуй из тех, что она читала в книгах — не яростный и не страстный. Скорее, тихое падение в бездну. Её губы теплые, мягкие, настойчивые и этот контраст с яркой личностью кажется удивительным. И Уэнсдей сдаётся — не с протестом, а с облегчением, позволяя этому чувству унести себя прочь от привычных берегов. С закрытыми глазами она наконец признала: иногда капитуляция пахнет не поражением, а кофе, дождем и клубничным шампунем — тремя вещами, которые отныне будут для неё означать дом.