Destroy Me With Your Love

      Их травмы так идеально совпадали, как кусочки пазлов — из совершенно разных наборов, но почему-то подходящих гранями, — что складывалось ощущение, будто так и должно быть. Они предначертаны друг другу самой судьбой или Всевышним, настолько их тянуло друг к другу. До ожогов на коже от каждого прикосновения – нежного и не очень – или их отсутствия. До разрывающихся лёгких от надрывного плача или задушенного стона. И до фантомных цепях на запястьях у обоих. Они уничтожают друг друга, душат своей любовью и ненормальной привязанностью с самого начала отношений, но разойтись, кажется, сродни самоубийству.       Хёнджину — со своими детскими, практически наивными мечтами о чистой, нежной и искренней любви, но искажённой родительскими отношениями. Он действительно верил, что встретил того самого, с кем можно провести остаток этой жизни. Нет, даже не верил, а точно знал, закрывая глаза на расцветающие синяки на тонкой коже и затыкая уши, чтобы не слышать гнусные и однозначно ложные высказывания матери и прочих людей о его отношениях. Идеальных.       И Минхо, страдающему любовной зависимостью от Хёнджина. Зависимостью, близкой к помешательству. Когда весь его мир теперь составляет один лишь Хёнджин. Хёнджин, который считает это жутко романтичным. А это действительно жутко. Для окружающих, но ни в коем разе не для них самих...       Промозглый дождь барабанит по протекающему железному навесу подъезда. Весенний воздух, ещё днём нагретый солнцем, теперь освежал и покусывал холодом щёки. Но Хёнджин не спешил заходить внутрь, предпочитая вдыхать этот умопомрачительный запах мокрого асфальта и юной зелени. Или так он себя мысленно оправдывал, почему не спешил заходить и подниматься наверх, в квартиру, где, между прочим, тоже можно было подышать этим запахом на балконе и где его, вообще-то, ждали уже минут десять как.       В последнее время это липкое, навязчивое желание задержаться хоть где-нибудь подольше, только бы не возвращаться домой, появлялось всё чаще, занимая мысли и заставляя шагать всё медленнее, отвлекаясь на что угодно – на голубей, прикормленных какой-нибудь старушкой, на красивые цветы, распустившиеся у дома, на разнообразную выпечку на витрине пекарни за углом. Не было того желания, присущего Хвану раньше – сорваться на бег, чтобы побыстрее оказаться в квартире, в кольце тёплых рук и с ощущением мягких губ на собственных. И что изменилось за эти полгода, Хёнджину было не понятно. И, может быть, не слишком-то интересно. А может, он и не хотел знать, но где-то в глубине души понимал, что все те слова, сказанные матерью и уже бывшими друзьями, были правдой.       Хёнджин глубоко вздыхает, в последний раз наполняя лёгкие ароматом весенней свежести, и, набрав код от домофона, заходит внутрь тесного подъезда. Сухо здоровается со старой консьержкой, переговаривающейся о чём-то с соседкой Хвана, и направляется к лифту, чувствуя, как спину прожигают две пары глаз – ночью из его квартиры были слышны крики. Опять. Это, конечно же, повод для сплетен. Пока лифт неспешно поднимался, взгляд от скуки зацепился за отражение человека в замызганном зеркале. На тонких запястьях, выглядывающих из-под рукавов водолазки, виднелись уродливые браслеты синяков. От пустоты в кофейных глазах напротив по коже бежит холод в виде стайки мурашек. Хёнджин боязливо касается своего лица, забив на грязные руки, тянет бледную кожу в сторону, вглядываясь тщательнее и пытаясь вспомнить. Вспомнить, каким он был ещё недавно и каким стал сейчас. Год назад у него ещё были алые волосы – по крайней мере, если верить фотографиям с выпускного, – сейчас они какие-то потухшие, водянистые и тонкие, привычного тёмного оттенка. Хёнджину не нравится. Он мысленно ставит пометку записаться в парикмахерскую на следующей неделе. Или через две, а то и месяц.       Лифт звякнул, остановившись на нужном этаже, и выпустил его на лестничную площадку. Хëнджин немного зависает перед дверью собственной квартиры со связкой ключей в руке. Снова появляется это поганое чувство, почти кричащее развернуться и сбежать. Хёнджин его не слушает, ведь это неправильное чувство. Он должен радоваться. Испытывать счастье от возвращения домой. Но не испытывает. Однако на красивом лице всё равно появляется улыбка, хоть и вымученная.       — Я дома!       Хёнджин с довольным стоном сбрасывает промокшие кеды, откидывая те куда-нибудь подальше, где обязательно забудет об их существовании и в итоге не высушит, и пойдёт завтра на работу в мокрых ботинках. Потрёпанная джинсовка оказывается брошенной на мягкую обувницу, когда из кухни выходят встречать.       — Где ты был? Почему задержался?       Это совершенно не то, что хотел услышать Хёнджин по возвращении с работы, но он ничего по этому поводу не говорит, поднимая взгляд и надеясь, что в нём не видно вины. Хотя он ведь действительно ни в чём не виноват.       Минхо стоит, привалившись к кухонному косяку и скрестив руки на груди. Брови сведены к переносице, и губы побелели от напряжения. На плече весит полотенце, а из кухни тянется аромат трав и специй, указывая на то, что Хо готовил. Он стал это делать с тех пор, как его уволили с работы полгода назад. И с тех самых пор Хёнджин перестал хотеть возвращаться в эту квартиру и к этому человеку. И дело тут совершенно не в том, как Минхо готовит. Но Хёнджин в этом не признается ни себе, ни ему.       — На улице такой запах сейчас от прошедшего дождя. После душного офиса хотелось немного подышать, разгрузиться... — Хёнджин чувствует себя нашкодившим щенком, оправдываясь, даже если ничего не сделал, смотря прямо в шоколадные глаза Минхо, кажется, лишённые дна. По ним невозможно понять, что Ли чувствует и верит ли вообще его словам.       Минхо вскинул бровь, смерив Хёнджина каким-то подозрительным взглядом, но в конце концов, сделав глубокий вдох, оторвался от косяка и подошёл ближе, чтобы заключить в объятия. Хван не протестует, не отшатывается, наоборот, с удовольствием ластится ближе, утыкаясь в изгиб крепкой шеи и вдыхая мускусный запах парфюма, смешанный со жгучими специями. И от ощущения сильных рук на собственной талии и тёплого дыхание в плечо становится легче. Тиски, сжимавшие сердце, ослабевают, а отвратительные мысли о том, чтобы никогда не возвращаться сюда, домой, отступают. В голове остаётся только одно желание, стучащее набатом:       — Поцелуешь?       Минхо ему никогда в этом не отказывал. Не отказывает и сейчас, когда отстраняется, но лишь для того, чтобы прижать к стене, лишая возможности вырваться, и впиться в чувственные губы жадным поцелуем. Он всегда целует именно так – мокро, напористо, будто в последний раз и ему надо насладиться этим ощущением и вкусом, пока не стало слишком поздно. Проникает языком сразу в рот, выбивая слабый стон из Хёнджина, кусает губы и сплетается с чужим языком. До их общей, смешавшейся слюны между губ и тяжёлого дыхания. Хёнджин стонет снова, но уже от усилившейся хватки на своей талии и ощущения колена между собственных ног. Ли сводит его с ума.       — Если мы не остановимся сейчас, то я возьму тебя прямо посреди коридора, — шепчет на покрасневшее ухо Минхо, прихватив мочку зубами. — Подождём до ночи.       Хёнджин, в принципе, и не против. Согласен содрать колени о плитку или лопатки о шершавую поверхность обоев, если Минхо решит взять его на весу. Он согласен на всё, главное, чтобы с Хо и чтобы сейчас. Пока он хочет. Пока это приятное наваждение не сошло на нет и не вернулось это ужасное ощущение неправильности и желания или удавиться, или убежать и не возвращаться. Но он также знает, что в этом вопросе Минхо бывает непреклонен. И если он изначально не планировал взять Хёнджина посреди грязной прихожей, то он его и не возьмёт, а будет ждать какого-нибудь более подходящего момента. Он всегда объяснял это тем, что Хван достоин только лучшего – чувственного секса на мягкой постели, а не быстрого перепиха на столе на кухне или в душе, хоть Хвану и не всегда это было нужно. Но если Минхо так считает, то спорить Хёнджин не будет.       — Иди мыть руки и переодевайся. Ужин на столе, — оставив смазанный поцелуй на шее, Минхо отстранился и ушёл в сторону кухни.       А Хёнджин с трудом подавил в себе желание послать его нахуй. Его и его сраный ужин, который он приготовил. Чувство незавершённости и почти что детской обиды давило на грудь, заставляя нижнюю губу предательски задрожать, а глаза защипать от подкативших слёз. И он не мог объяснить, чем его так задел отказ Хо, точнее, его предложение подождать. Пока что. До ночи. Но ощущение собственной никчёмности никак не отпускало, начиная душить.       Разве он не привлекателен? Разве Минхо не должен хотеть его в любом виде, если любит?       Из давящих мыслей выводит голос Ли, доносящийся с кухни и советующий поторопиться. Хёнджин подчиняется, утирая влагу с ресниц и пряча обиду поглубже.       Ужин проходит в привычном спокойствии. Минхо распрашивает о том, как прошёл день, – Хёнджин рассказывает. Рассказывает в мельчайших подробностях, что делал и с кем говорил, о чём думал и что ел. Как Минхо его когда-то и научил, объясняя такую гиперзаинтересованность тем, что ему важно знать, что происходит в жизни его любимого человека. Хван находил этот интерес безумно милым и с удовольствием делился всеми событиями, случившимися за то время, пока они были в отделении друг от друга. Но в последнее время вместе с этими разговорами появлялось и отвратительное ощущение, зудящее где-то в желудке мерзкими тараканами, а не бабочками, как раньше. Минхо требовал всё больше подробностей, раздражался, если Хёнджин не мог вспомнить или говорил, что рассказал ему всё. Такие разговоры стали больше похожими на допрос с особым пристрастием, заканчивающийся или испорченным настроением и разговорами на повышенных тонах, или жёстким сексом.       Но сегодня всё относительно спокойно. И Хёнджин чувствует в этом спокойствии какой-то подвох. В мурлычущем что-то себе под нос Минхо, моющем посуду, он чувствует опасность и вновь желание уйти. Навсегда.       Бесит.       — Я схожу в душ... — тихо бормочет Хёнджин, вставая из-за стола и подходя ближе к Минхо, чтобы обнять его со спины и привычно положить подбородок на плечо. — Присоединишься?       — Нет, мне надо ещё кое-что подготовить, так что иди без меня, — отвечает Минхо, повернув голову и мягко поцеловав Хёнджина в подставленные губы. — Но сильно долго не задерживайся.       — Заинтриговал. Что ты задумал? — хмыкает и ведёт носом вдоль шеи Ли, не в силах оторваться.       — Если я расскажу, разве это будет сюрпризом?       Хёнджин ненавидит сюрпризы с детства. Он вообще не любит неизвестность, предпочитая знать наперёд, что его ждёт. Но он сейчас в отношениях, значит, должен забыть о себе и подстраиваться. А ещё он знает, как Хо любит его радовать и как он старается, поэтому не может отказаться. Поэтому старается выдавить радостную и предвкушающую улыбку, прежде чем, оставив короткий поцелуй в щёку, уйти в комнату за сменной одеждой. Там от гнетущего чувства отвращения к себе за то, что не может быть благодарным своему парню за старания, отвлекает пришедшее на телефон уведомление:       Минни:       Привет, Хёнджин, а можешь скинуть отчёт за последний месяц?       Сынмин – новенький стажёр в их отделе. Милый мальчишка с острым языком, похожий на нерадивого щенка лабрадора, у которого молоко на губах ещё не обсохло, в хорошем смысле. Только закончил универ, но был поумнее некоторых сотрудников, работавших в компании ещё до того, как к ним устроился сам Хёнджин. И этим он очень понравился Хвану, который был его наставником. Понравился настолько, что Хёнджин порой ловил себя на мысли, что зависает на нём дольше положенного вежливостью времени. И, пожалуй, только из-за этого и не рассказал о нём Минхо. В таком было стыдно признаться самому себе, что уж говорить о Хо с его вспыльчивостью и желанием оберегать Хёнджина ото всех.

me:

Да, конечно, сейчас.

      Порывшись в галерее, Хёнджин быстро отыскал нужные скрины и отправил их. Он подождал пару минут, но, так и не получив ответа, отложил телефон на кровать и, взяв одежду для сна, направился в ванную.       Тёплая вода немного смыла усталость с тела, вернув уму трезвость и ясность, но не смогла избавить от давящего чувства, кричащего в предупреждении о приближении чего-то плохого. Чего-то такого, что испортит этот более-менее тихий и приятный вечер, коих не было уже очень давно в этой квартире. Но Хёнджин постарался его проигнорировать, оправдывая это всё предвкушением сюрприза Минхо. И сейчас абсолютно всё равно, что он никогда не любил сюрпризы, так что это чистой воды самообман.       И вернулся Хёнджин в комнату уже с лёгкой улыбкой, распаренный и готовый встретиться лицом к лицу с неизвестностью. И неизвестность встретила его, но совсем не приятной неожиданностью, а хмурым Минхо, стоящим посреди комнаты с его, Хёнджина, телефоном в руках. На экране блокировки было видно сообщение, которое, судя по всему, и привлекло внимание Хо.       Минни:       Спасибо) Люблю, хëн!       — Кто такой «Минни»? — в голосе Минхо слышится сталь, леденящая кровь и заставляющая сердце испуганно забиться, грозясь пробить грудную клетку. Он откидывает телефон на тумбочку, полностью разворачиваясь к Хвану, и в любимых шоколадных глазах не видно ничего хорошего для Хёнджина. Отметины, оставшиеся на запястьях с прошлых ночей и не успевшие сойти за такой короткий срок, фантомно обожгло болью. Тело знает, что его ждёт сейчас. Но разум отчаянно сопротивляется этому осознанию, пытаясь придумать тысячу и одно оправдание и спастись. Но вот только ни одно объяснение и извинение всё равно не остановит Минхо от наказания. Хёнджин сам себе подписал приговор, когда решил не рассказывать о Сынмине.       — Минхо, это... это мой коллега с работы. Он... Он стажёр, — язык, как назло, заплетается в узел, мешая сформировать слова в осмысленные предложения. Мысли скачут, не давая изъясниться. — Правда, он просто хороший парень. Между нами ничего... ничего не было. Н-никогда...       — Ничего? Тогда почему ты мне о нём не рассказал?       Минхо наступает медленно, загоняя Хёнджина в угол, как хищник свою жертву. Он не выражает никаких эмоций и от этого кажется ещё более безумным и страшным, чем если бы кричал в гневе или тихо разочаровался в своём парне.       Хёнджин языком скользит по губам в тщетной попытке успокоиться, собраться и объясниться. Что он ничего плохого не делал. Что Сынмин просто очень милый и хороший парнишка, которого не должно было коснуться такое чудовище, как Хван Хёнджин. Но он коснулся. Он посмел задержать на нём взгляд дольше, чем следовало бы, и сам же этого испугался. Сынмин совсем не виноват в страхе Хёнджина. Но стал виноватым в том, что сейчас происходит между Хваном и Минхо. Но абсурднее всего то, что дело даже не в милом пареньке, о котором умолчал Хёнджин. А в самих отношениях Хо и Джина. Нездоровых для окружающих, но нормальных, идеальных для них самих.       — Я не знаю... — Хёнджин виновато опускает голову, прошептав слова признания едва слышно. Но Минхо очень отчётливо их услышал.       И в комнате на секунду воцарилась тишина, подобная затишью перед бурей. А следом громом над их головами прозвучал звон пощёчины.       — Ты забыл, кому принадлежишь, блядь? Забыл, что у тебя парень есть? Или твоей шлюшьей натуре мало?! — Минхо рычит это ему в лицо, закрепив слова ещё одним ударом по другой щеке, не обращая внимания на слёзы, стекающие влажными дорожками из глаз цвета чёрного кофе. Завтра на щеках и других частях тела расцветут фиолетовые бутоны с отпечатками пальцев, которые придётся скрыть за слоем тонального крема, ведь это подарок, которым хвастаться нельзя. Который увидеть должен только Хёнджин и запомнить, при каких обстоятельствах он его получил.       — Прости... Прости, пожалуйста, Хо! — он руки тянет вперёд в попытке коснуться любимого лица с изящным росчерком скул и красивым носом, глубокими кошачьими глазами и милыми губами со вздёрнутой верхней. Тянет руки в желании любить каждый сантиметр этого тела, но его за эти самые руки больно хватают, дёргая в сторону кровати, рискуя вывернуть тонкие кисти. Вот только даже это Хёнджин примет и не будет сопротивляться. Он никогда не сопротивлялся, ведь действительно понимал, насколько виноват. Ведь действительно любит, несмотря на гнусные слова в свой адрес и собственные противоречивые чувства.       Минхо не осторожничает, когда толкает Хёнджина на кровать и наваливается сверху, придавливая всем своим весом. Хван всхлипывает и утыкается лицом в подушку, глотая жгучие истеричные слёзы.       — Ты думаешь, сука позорная, носом пошмыгал, попросил прощения, и всё? Нет, блядь, ты получишь сегодня. Пока не запомнишь, кто твой парень, и не выучишь моё имя, — Ли говорит это и приподнимается, чтобы дёрнуть шорты Хёнджина вниз, почти порвав ткань, оголяя бледные ягодицы с только недавно сошедшими синяками. И у Минхо сердце ёкает от осознания, как часто ему приходится портить эту белоснежную, словно чистый холст, кожу. Он любит Хёнджина так сильно, что этому нет измерения. Он любит его как умеет и ничего не может поделать с этим жутким желанием присвоить его себе. Каждый сантиметр этого красивого и изящного тела, которое хочется одновременно ласкать до потери пульса и метить, чтобы все знали, кому оно принадлежит. Чтобы никто не мог даже думать о нём. Это исключительно его, Минхо, собственность. И как бы он хотел посадить Хёнджина на цепь и сделать своим ручным зверьком. Тогда точно было бы всё хорошо. Но реальность совсем иная.       — Прости... Прости... — Хёнджин просит и просит прощения, как в бреду, пока Минхо сзади расправляется с собственной одеждой. Тонкое тело дрожит, но не оказывает никакого сопротивления, когда его ставят в нужное положение, приподнимая зад. Унизительно в данной ситуации и крайне возбуждающее в той другой, когда их с Минхо с головой охватывает возбуждение, дикое и животное. Сейчас же кажется, что это не они. Что это происходит не с ним, не с Хёнджином, а с кем-то другим, очень на него похожим и почему-то живущем в теле Хвана.       — Заткнись, — шипит ему на ухо Минхо. На то самое ухо, которое не так давно прихватывал зубами в возбуждении. Ярость вновь застилает глаза и мутит разум. Он больно бьёт по нежной ягодице, оставляя очередной наливающийся кровью след. И это было милосердие с его стороны. Хо хотелось бы избить Хёнджина до кровавых мальчиков перед глазами. Разбить это дрожащее тело перед собой на тысячу осколков обжигающей болью. Чтобы каждый сантиметр был покрыт уродливыми синяками и кровавыми укусами. Чтобы его прекрасный мальчик не мог ни сидеть, ни лежать, ни передвигаться без него, без Минхо. Чтобы в этой красивой головушке точно закрепилось понимание, кому он, Хëнджин, принадлежит и без кого не может сделать вдох. Это так ненормально и так возбуждающе, что Минхо больше не медлит.       Ли сплёвывает на сжавшийся сфинктер, довольный глухим всхлипом в подушку от униженного Хёнджина, и проталкивает сразу два пальца по самые костяшки. Будь его воля, он бы пропустил этап подготовки, который Хёнджин откровенно не заслужил, и вошёл бы прям так, разрывая собой мышцы и душу Хёнджина. Но это будет неудобно в первую очередь ему же, Минхо.       Кожица по краям не выдержала резкого вторжения насухую и пошла кровавыми трещинками, на радость насильнику. Это выглядит красиво. Минхо со стоном вытащил пальцы, припадая губами и слизывая капли крови, как изголодавшийся зверь, закатывая глаза под веки от удовольствия. Отрываясь, только чтобы оставить новый удар на мягкой заднице и тощих бёдрах. Металлический привкус, оседающий на языке, кружил голову и сводил с ума, как и болезненные крики, переходящие в надрывный плачь. Хёнджин больше не просил прощения, он ничего больше не говорил, только глухо ревел в подушку и мысленно молил о помощи. Ему было плохо. Отвратительно. Больно. Хотелось звать хоть кого-нибудь — маму, папу, соседей, самого Господа. Но вот только никто бы не откликнулся. Хёнджин сам виноват. И он это осознаёт. Он виновен по всем статьям и заслужил этой боли. Он заслужил Минхо.       — Хватит ныть, малыш, — нежный шёпот, когда Ли оторвался от терзания дырки Хёнджина, пустил нервную дрожь, пробившую всё тело. И новый глухой вскрик разорвал пространство уютной спальни, стоило пальцам вновь грубо толкнуться внутрь. Новые струйки крови окрасили тонкие бёдра. Минхо не успел собрать их языком. — Ты знаешь, если расслабишься, то будет легче.       Он так говорил, пытаясь кончиками пальцев достать до простаты. И Хёнджину было стыдно от того, что он не мог расслабиться и возбудиться. Что его тело начало протестовать этой грубости и сжиматься от боли. Обычно, когда организм понимает, что проникновения и изнасилования не избежать, он расслабляется во избежание ещё больших травм. В некоторых случаях человек может начать получать удовольствие. Это простая физиология, защитный механизм, которым часто прикрываются насильники – «Она сама хотела. Текла, как шлюха». Но Хëнджин не мог расслабиться. Он совсем не переносил боли и грубости. Он нежный и сладкий мальчик, созданный для того, чтобы его ласкали и топили в нежности и любви. Он не может даже ради собственного спасения принять то, что так благосклонно Минхо ему давал. Хёнджин только всхлипывал – на крики, кажется, не осталось сил – и жмурился, кусая подушку от болезненных ощущений. Тело будто разрывало на части вместе с душой и сердцем. И Хёнджин впервые за свою жизнь мечтал о том, чтобы умереть. Сдохнуть прямо сейчас под этим человеком и ничего больше не ощущать. И за это тоже стыдно, хотелось умереть лишь сильнее. Хёнджин такой грязный и испорченный для Минхо.       Хо вытащил пальцы под задушенный всхлип. Такой подготовки всё равно было недостаточно, однако терпеть Минхо больше не мог. Возбуждение приносило ощутимый дискомфорт. Он сплюнул себе на руку, распределяя предэякулят и слюну по всей вставшей длине. Возиться со смазкой времени нет. Да и не заслужил Хёнджин такой роскоши.       — Хо, пожалуйста, не надо... — Джин хрипит из последних сил, хоть и знает, что это не поможет. Что его сейчас не услышат. Но всё равно просит, молит в тщетной надежде, что его сегодня пожалеют и они обойдутся малой кровью. Буквально.       — Молчи, дрянь. Ты сам нарвался, — шипит на ухо Минхо, схватив его за волосы, натягивая пряди. С пухлых губ против воли вырывается болезненный стон. — Радуйся, что сегодня обойдёшься так легко.       Хёнджин весь поджимается, пряча лицо в подушке, когда чувствует на своей талии крепкую хватку, оставляющую новые краснеющие следы на его тонкой коже. Он старается подготовиться. Старается расслабиться, чтобы принять было проще и чтобы хоть здесь не подвести Минхо. Но всё равно не сдерживает режущего горло крика, который даже подушка не может заглушить, когда Минхо входит, разрывая плохо подготовленные мышцы. Когда начинает двигаться, несмотря на выступающую кровь, текущую бордовыми струйками по бёдрам и пачкающую белоснежную простынь.       Хёнджина тошнило. Во рту отвратительный металлический вкус крови – кажется он прикусил язык. Он плакал навзрыд, до удушья, разрывая простыни под собой, и сбивчиво просил остановиться, но как будто его кто-то слушал. Тело разрывало на части от пронизывающей боли. Оно вздрагивало от насильственного удовольствия, стоило головке задеть простату. Минхо обхватил рукой член Хёнджина, грубо надрачивая в такт толчкам. Но возбуждённым Хёнджин не был. Живот ему сводило не от удовольствия, а от боли.       — Ну же, маленький мой, расслабься. Мне слишком тесно и тяжело двигаться, — жарко шептал Хо, набирая темп. Ему кружило голову от узости и жара внутри, от того, каким сломанным, слабым и нуждающимся Хёнджин выглядел под ним сейчас. Кружило голову от кровавого привкуса во рту после укусов в плечо и истерзанные пухлые губы. Кровь Хёнджина казалось наркотиком, самым сильным и быстродействующим. И что-то внутри Ли скреблось и желало это прекратить, выворачивалось наизнанку от чужой боли и вида перекошенного любимого лица. Но стоило взгляду опуститься ниже и заметить кровоподтёки на округлых ягодицах, стоило увидеть, как растягиваются окровавленные края дырки вокруг члена и рубиновые капли пачкают бледную кожу – то тёмное существо, пожирающее Минхо со дня их с Хёнджином знакомства, затмевало доводы разума и совести. Затмевало всепоглощающую любовь и шептало о том, какой Хёнджин на деле грязный. Прощения он не заслужил. И Минхо срывался снова и снова на грубые, глубокие фрикции, оставаясь глухим к хрипящим просьбам пощадить.       Хван до боли в зубах прикусывал подушку с каждым новым толчком и прорывающим мышцы укусом, срываясь на всё более сиплые крики. Завтра он не сможет говорить, и на работе будет жутко неудобно сидеть. Он цеплялся за эту мысль, пока боль продолжала простреливать в каждом участке его тела, а сзади доносились тихие всхлипы вперемешку со стонами и извинениями...

***

      Они познакомились в университете. Хёнджин тогда только поступил и был ярким парнем с горящими глазами и большими амбициями и планами на эту жизнь. А Минхо учился на последнем курсе и являлся чем-то вроде легенды университета – красивый парень с кошачьей улыбкой, но абсолютно холодным взглядом и колким характером, с которым невозможно было общаться дольше пяти минут. Хёнджин смог. Он может сказать, что влюбился в этого нелюдимого кота с первого взгляда в переполненном актовом зале. И Минхо с ним согласится. Он тоже влюбился в красивого юношу с пламенем в волосах с первого взгляда и больше не смог забыть.       Они сближались стремительно быстро, словно примагниченные. Узнавали друг друга на многочисленных свиданиях и через чувственные, долгие поцелуи в парке на лавочке или у подъезда дома. Их тянуло друг к друга по необъяснимой причине, да и разбираться в этой причине, если честно, им обоим не хотелось. Они просто хотели любить. Жаль, правда, никто из них этого не умел.

***

      Дым от сигареты стеклом резал покрасневшее горло, но это совсем не останавливало от новой дурманящей разум затяжки. Хёнджин не любил курить, не любил запах никотина и отравляющий лёгкие дым тоже. Но после таких ночей, наполненных криками и болью, нелюбимые сигареты были тем единственным, что помогало не рассыпаться в мелкую стеклянную крошку. Что могло удержать в этой реальности. Руки с браслетами синяков на запястьях крупно дрожали, мешая нормально держать сигарету, и пепел с кончика постоянно опадал на бетонное покрытие балкона. Хёнджин глубоко вздохнул свежий предрассветный воздух через сухие губы, посильнее закутавшись в клетчатый плед, и зашипел, сведя брови к переносице, от боли внизу. Несмотря на то, что Минхо всё обработал, болеть меньше не стало и сидеть приходилось практически лëжа, вытянув ноги, максимально снижая нагрузку. И даже так боль всё равно отдавалась во всём теле. С новой затяжкой на балкон зашёл Хо, до этого занимавшийся тем, что убирался в комнате – менял простыни в каплях крови и проветривал. Он пару долгих секунд смотрел на серый предрассветный город в дымке, прежде чем перевести взгляд на Хёнджина и подойти ближе, присев рядом на корточки.       — Как ты, маленький? — Минхо нежно коснулся щеки Хвана, заправив выбившуюся прядь волос за ухо, и заглянул ему в покрасневшие и опухшие от слёз глаза, нахмурившись от вида своего любимого. Совесть больно кольнула куда-то в сердце.       Хёнджин языком смочил сухие губы в трещинах и отходящей кожице, прежде чем сипло пробормотать:       — Больно...       Ли поджал губы, протянул руку и взял ладонь Хёнджина в свою, грея холодные и всё ещё дрожащие пальцы. Они у Хвана красивые, длинные, узловатые, как у пианиста, созданы, чтобы творить, а не сидеть целыми днями в офисе и стучать по клавишам клавиатуры. Минхо поднёс ладонь к своему лицу и трепетно поцеловал каждый пальчик, впоследствии прижимаясь чуть шершавой от щетины щекой.       — Но ты же понимаешь, что я не мог по-другому? Ты сам виноват, что скрыл это от меня. Что не рассказал об этом парне. Как мне теперь доверять тебе, м? Я разозлился, да. Потому что испугался, что больше не нужен тебе и ты меня бросишь. Но я правда не хотел делать тебе больно. Прости меня, любимый.       Хван в ответ только глубоко вздохнул, слабо улыбнувшись, когда встретился с парой глубоких шоколадных глаз. В такие моменты Ли был похож на кота. Большого такого, ласкового кота. Который сначала царапает руку хозяина, а потом приходит зализывать раны. И сердце Хёнджина, то глупое сердце, разбитое, снова склеивалось и начинало биться чаще, грозясь проломить грудину. Хван ничего не мог с собой поделать. Он любил. Искренне и настолько сильно, что готов был простить. И прощал каждый раз ради этой кошачьей улыбки и трепетных поцелуев, потому что знал – Минхо тоже его любит до потери пульса, несмотря ни на что. Щелчком пальцев недокуренная сигарета отправилась в полёт с балкона, чтобы не мешать и не портить такой момент.       — Я знаю, Хо, — слабо проговорил Хëнджин, поглаживая щëку Ли кончиками пальцев. И смотря с такой нежностью и всепоглощающей любовью, что у Минхо едва хватило сил удержаться и не наброситься на Хвана снова. Ему пора бы уже привыкнуть, что он хочет Джина в любой ситуации и в любом виде. — И ты прости меня...       — Знаешь, я изначально планировал провести этот вечер по-другому, — с тихим выдохом признался Минхо, слабо усмехнувшись под конец фразы и опустив голову, будто чувствовал крайнее сожаление за упущенную возможность. — Я хотел устроить нам романтический киновечер, какие мы устраивали, когда только начали встречаться, помнишь? Потом были бы чувственные поцелуи и нежный секс. А потом здесь, на балконе, с бокалом вина, я хотел сделать тебе предложение.       Хёнджин приоткрыл рот, не в силах сделать вдох или что-то сказать, – да и что вообще следовало бы сказать в такой ситуации? – наблюдая, как Минхо из кармана своих спальных штанов достаёт заветную коробочку, покрытую синим бархатом. А в ней аккуратное кольцо с мелким блестящим камушком. Такое, которое Хёнджин видел у девушек с работы на безымянном пальце, щебечущих о том, как они планируют провести медовый месяц со своим мужем. Такое, которое свяжет его и Минхо навсегда, если Хван скажет «да» своим осипшим, прокуренным голосом.       В глазах предательски защипало в который раз от навернувшихся слёз. Хёнджин тщетно шмыгает заложенным носом, чувствуя, как тело начинает потряхивать от очередных слишком сильных эмоций за этот вечер. Или утро. Он тянет руки к Минхо, в желании быть ближе. Ещё ближе. Ближе настолько, насколько это вообще возможно. Коже к коже. Сердцем к сердцу. Минхо помогает ему устроиться на своих бёдрах так, чтобы по минимуму нагружать нижнюю часть тела. Прижимает ближе к себе, кутая в крепких объятиях, пряча от всего остального мира, слушая тихие всхлипы в шею.       — Я согласен, — тихо шепчет Хван, между рваными вдохами и шумным шмыганьем носа. — Согласен, Хо.       Он цепляется за ткань потёртой футболки, как за спасательный круг, оставляя влажные поцелуи по всей шее, до куда мог достать.       — Люблю тебя, — Минхо отвечает так же тихо, как если бы признавался в самой страшной тайне. Одной рукой он кое-как достал кольцо из коробочки, трепетно надевая на безымянный палец Хёнджина, что, несмотря на слёзы в глазах, светился от счастья. Теперь он полностью принадлежит Минхо. Официально. Теперь они — единственное, что есть друг у друга.       — И я люблю...

***