Стеклышко

Я сидел на старой скамейке у алтаря и смотрел на витраж, где свет пробивался сквозь красные и синие стеклышки. В церкви было тихо, до мессы оставалось где-то 20 минут, но в зале никого не было кроме отца. — Отче, — сказал я смиренно, — можно спросить? Священник повернулся ко мне. Он сидел на соседней скамейке, перебирая чётки, и улыбнулся так, будто давно ждал вопроса. — Конечно, сын мой. — Если у Бога есть воля на всё...— я запнулся, подбирая слова, — тогда выходит, что у человека нет выбора. Всё заранее решено. Тогда зачем вообще пытаться? Отец чуть склонил голову и помолчал смотря на алтарь. А затем посмотрел мне прямо в глаза: — Видишь этот витраж? — спросил он. — Бог сделал так, чтобы солнце светило. Но куда упадёт свет, зависит от того, какое стекло стоит на его пути: красное или синее. Вот так и с человеком. Божья воля — это свет. Он всегда один и тот же. Но твоя свобода — это стекло, через которое он пройдёт. Я долго смотрел на игру цветных бликов на полу, а отец просто ждал: — Значит, Бог хочет, чтобы мы свободно выбирали, как пропустить Его свет? — Можно сказать и так, — кивнул отец. — Бог уважает твою свободу больше, чем ты сам. Он мог бы управлять тобой, как куклой, но тогда не было бы любви. Любовь — это всегда выбор. — А если я выберу неправильно? — тихо спросил я. — Тогда свет всё равно будет искать путь. Даже через разбитые стёкла он пробивается. Бог умеет исправлять даже наши ошибки. Но от того, как ты поступишь, зависит, какой будет рисунок на земле. Я вдруг почувствовал, что это и правда похоже на витраж. У каждого человека свой узор. Кто-то пропускает больше синего, кто-то красного, но солнце одно. — Значит, воля Бога и моя свобода не враги? — Нет, сын мой, — улыбнулся отец. — Они как два крыла. Одним крылом птица не полетит. Я снова посмотрел на витраж и вдруг понял, что хочу, чтобы мой свет был ярким, а рисунок на полу— красивым и четким. Но вдруг почувствовал, как в груди сжалось. — Тогда… — мой голос задрожал, — почему есть война? Разве Бог хочет, чтобы люди умирали просто так? Священник глубоко вздохнул. Его глаза стали серьёзными, но в них не было ни тени осуждения. — Нет, — сказал он тихо. — Бог никогда не хочет смерти своим созданиям, тогда он бы не дал миру своего Сына. Он создал жизнь. Война — это не Его воля, а выбор людей, которые закрыли сердце для света. Бог дал нам свободу, и вместе с ней дал ответственность. Когда человек выбирает ненависть, жадность или жестокость вместо любви, он сам искажает свет. Я нахмурился: — Но если Бог всемогущий, почему Он просто не остановит войну? Отец положил руку мне на плечо. — Сын мой, представь: если бы Бог каждый раз силой забирал у людей возможность делать зло, то и добра бы не осталось. Мы были бы не людьми, а игрушками. Настоящая любовь не рождается из приказа, она рождается из свободы. Я замолчал. Это было тяжело принять. — Но выходит, что мы сами виноваты? — прошептал я. — Люди — да. Но Бог остаётся рядом даже среди боли и зла. Он приходит в сердца тех, кто спасает, лечит, делится последним хлебом. В аду войны свет Бога виден особенно ясно — в милосердии и жертве. Он не хочет смерти. Он хочет, чтобы даже из самой страшной тьмы мы выбрали жизнь и любовь. Его Любовь Я посмотрел на витраж ещё раз. Свет падал на пол, и среди пятен было место, где стекло было выбито. Там свет ложился просто белым, но даже он был ярким. — Значит, даже если стекло разбито, свет всё равно проходит? — Да, — кивнул отец. — Даже в войне. Но Бог ждёт, что мы однажды перестанем бить стёкла. Я долго молчал. Внутри было тяжело, как будто камень придавил сердце. Потом я поднял глаза и сказал: — А что я могу сделать? Я ведь всего лишь ребёнок… Священник посмотрел на меня так внимательно, что я смутился. — Ты удивишься, сын мой, — сказал он мягко, — но именно дети часто показывают взрослым, что значит мир и любовь. Ты можешь сделать больше, чем думаешь. — Но я же не могу остановить войну… — Не можешь, — согласился отец. — Но можешь остановить ссору рядом. Можешь простить того, кто тебя обидел. Можешь поделиться хлебом. Можешь молиться о тех, кого не знаешь, — и твоя молитва будет услышана. Всё это — маленькие кирпичики мира. Из них Бог строит великое. Я нахмурился: — Но разве такие маленькие дела что-то изменят? Священник улыбнулся: — ну а витраж. Каждый кусочек стекла кажется малым, но без него не будет картины. Когда ты выбираешь добро, твой кусочек света ложится на землю. И кто-то другой увидит его — и тоже сделает добро. Так мир и меняется. Я вдруг почувствовал, что внутри стало легче. — Значит, я тоже могу быть частью этого витража? — Конечно, — сказал отец. — Каждый человек — часть. Даже ребёнок. Особенно ребёнок. Я крепко сжал кулаки и шепнул: — Тогда я хочу, чтобы мой свет был красивым. Священник не ответил на это. Он посмотрел на свои старенькие часы, потом подмигнул мне и с каким-то задором сказал: — Ну что, будем менять мир с помощью мессы? Я улыбнулся впервые за всё время разговора. — А можно? — спросил я. — Нужно, — ответил он. — Каждый раз, когда мы участвуем в Евхаристии, мы приносим Богу и наши тревоги, и радости, и даже саму боль войны. А Он превращает это в свет. В мессе рождается мир, который потом мы несём с собой в жизнь. Я кивнул и мы встали. Священник поправил облачение, а я пошёл перед ним к алтарю. И когда зазвучали первые слова молитвы, мне показалось, что свет падал на пол ярче, чем прежде, и я подумал: Может, мир действительно меняется отсюда — из сердца, которое учится любить?