Там, где кончается долг

Их разрыв с Хисыном был молчаливым и взаимным. Джеюн первым ослабил хватку, и Хисын, почувствовав это, тут же разжал пальцы без комментариев. Миссия была выполнена, демонстрация состоялась. Теперь они могли снова стать двумя отдельными единицами в этом социальном уравнении. Зал, наполненный гулом низких голосов и звоном бокалов, начал давить на Джеюна. Сцепленные пальцы с Хисыном, пусть и недолго, оставили на его коже странное, жгучее воспоминание. Ему нужно было пространство и воздух. Он заметил Феликса, стоявшего в одиночестве у высокой колонны, с бокалом воды в руке. Минхо, как и Хисын, растворился в кругу влиятельных гостей. Джеюн направился к нему. — Феликс, — тихо позвал Джеюн. Тот обернулся, и на его  лице появилась легкая улыбка. — Джеюн. Несколько минут они обменивались ничего не значащими фразами о вечере, о музыке, о виде из окна. Затем Феликс, отпив глоток воды, жестом указал на открытую дверь, ведущую на террасу. — Не хочешь выйти? Здесь немного душно. Джеюн, с облегчением ухватившись за это предложение, кивнул. — Да, пожалуй. Ночной воздух встретил их прохладной объятием, пахнущим хвоей и озерной свежестью. После накуренной атмосферы зала это было блаженством. Терраса была почти пуста — лишь пара мужчин вдалеке курила сигары, их голоса доносились приглушенным бормотанием. Сону был прав. Феликс наедине преобразился. Его поза стала менее скованной, плечи расслабились. Он прислонился к каменной балюстраде, глядя на огни Цюриха, мерцающие внизу, как рассыпанные драгоценности. Но даже в этой расслабленности в нем чувствовалась осторожность. Он не был тем открытым, солнечным человеком, каким его описывал Сону. Скорее, он напоминал дикое, грациозное животное, которое позволило приблизиться, но все еще готовое в любой момент сорваться с места. Они не были друзьями. Они были едва знакомыми, связанными лишь сложной паутиной семейных связей и общим положением наследников в жестко регламентированных мирах. И потому их разговор оставался в безопасных, светских рамках. — Прекрасный вид, — произнес Джеюн, просто чтобы заполнить тишину. — Да, — согласился Феликс. — Особенно ночью. Днем здесь тоже красиво, но… слишком много людей. — В его голосе прозвучала легкая усталость от этих вечных «людей» — от необходимости постоянно быть на виду, соответствовать, играть роль. — Вы часто бываете в Швейцарии? — спросил Джеюн. — Последние полгода — чаще, чем хотелось бы, — ответил Феликс с легкой гримасой. — Отец и Минхо решили, что мне нужно «погрузиться в европейскую бизнес-среду». — Он произнес это с такой интонацией, что Джеюн понял, что «погружение» было сродни тюремному заключению с видами на Альпы. Они говорили о нейтральном — о швейцарском шоколаде, о сложностях изучения немецкого, о предстоящем сезоне в Санкт-Морице. Никто не собирался открывать душу. Не было места для откровений. Но для Джеюна даже этого молчаливого, осторожного общения было достаточно. Он смотрел на Феликса и видел в нем отражение собственных чувств — человека, скрывающего свою истинную сущность за безупречными манерами и дисциплиной. Они были из одного теста, выпечены в одной печи аристократических условностей. Тишина на террасе, поначалу была благословением, но начала становиться тягостной. Светский диалог иссяк, и Джеюну захотелось чего-то более… настоящего. Воспоминания о лестных словах Хофмана в адрес обоих Ли — и Минхо, и Хисына — все еще звенели у него в ушах. Эти двое казались небожителями, чьи достижения были недосягаемы. — Хофман сегодня не скупился на комплименты, — начал Джеюн, глядя на отражение огней в темной воде озера. — И твоему брату, и Хисыну. Кажется, они произвели на него большое впечатление. — Тема, похоже, задела живую струну. Феликс, до этого расслабленно опиравшийся на перила, слегка выпрямился. — Да, Минхо… он всегда был таким, — сказал Феликс, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость, смешанная с чем-то более сложным. — С ним невозможно иначе. Он рожден для этого. А Хисын… я им действительно горжусь. — Эти слова прозвучали неожиданно тепло. — Знаешь, с ним проще. Он, конечно, тоже весь из себя «ледяной айсберг», — Феликс усмехнулся, — но с ним можно говорить. Он не давит. А с Минхо ты всегда чувствуешь, как на тебя смотрит будущий глава семьи. Неписаные правила. Нужно быть собраннее. Говорить умнее. Дышать тише. Джеюн слушал, заинтересованно кивая. Он видел эту разницу. Минхо был неприступной крепостью, Хисын — строгим, но более доступным замком. Но затем тон Феликса изменился. Его взгляд потух, он снова уставился в темноту, его пальцы нервно постукивали по холодному камню парапета. — Они оба они знают, чего хотят. С детства. Хисын, хоть и младший сын, уже давно наравне с отцом и братом. Он не просто присутствует на переговорах — он их ведет. Принимает решения. А я… я даже не хочу в этом участвовать. — Он произнес это с таким отчаянием, что Джеюн внутренне содрогнулся. — Отец он этого не понимает. Для него бизнес — это всё. А Минхо он не говорит ничего, но я вижу разочарование в его глазах. Он считает, что я несу фамилию Ли, а значит, должен соответствовать. Должен жаждать власти, как они. А я просто хочу… играть на пианино. Или рисовать. Или просто путешествовать без того, чтобы каждый мой шаг анализировали на предмет «выгоды для семьи». Я не хочу обсуждать сделки. Я не хочу чувствовать себя неудачником за столом переговоров, где все вокруг в десять раз умнее и хитрее меня. Усталость от бесконечной гонки, в которую он был записан с рождения, но к финишу которой не стремился. Джеюн смотрел на него и видел в его глазах отражение своих собственных сомнений. Он тоже был наследником. Он тоже должен был когда-нибудь взвалить на себя груз своей погибшей империи. И он тоже боялся. Боялся не справиться. Бояться не оправдать ожиданий. Боялся, что его собственные желания — учиться, жить своей жизнью — окажутся слабее, чем груз долга. — Я понимаю, — тихо сказал Джеюн, и это была чистая правда. Феликс посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло удивление, а затем — признательность. Ему не нужны были советы или пустые утешения. Ему нужно было просто быть понятым. — Они… они как два идеальных солдата, — прошептал Феликс, глядя в ночь, где где-то в зале его брат и кузен продолжали свою битву. — А я дезертир, который даже не хочет брать в руки оружие. И хуже всего то, что мне стыдно за это. Стыдно, что я не такой, как они. Исповедь Феликса висела в холодном ночном воздухе, хрупкая и обнаженная. Джеюн чувствовал ее вес, ее отчаяние, так похожее на его собственное. И ему вдруг до боли захотелось ответить тем же. Выложить свою боль, свою потерю, этот клубок страха и обязанностей, что сжимал его горло. — Я понимаю тебя, — начал он, выдавая внутреннюю борьбу. — Может, и не совсем так, но… — Он глубоко вдохнул, глядя на расплывчатые огни вдалеке. — У меня есть наследство. Целая империя, которую я должен когда-нибудь возродить. Но сейчас… сейчас я даже не могу управлять своей жизнью. Я полностью завишу от них. От Ли. От этого брака. Иногда я чувствую себя таким беспомощным. Таким неблагодарным. Потому что я знаю, мне повезло. Они могли бы относиться ко мне как к обузе. Смотреть с презрением. Но они… они действительно заботятся. Да, из чувства долга, но это забота настоящая. Госпожа Ли, она… добрая — он замолчал, вспоминая ее добрые глаза за завтраком, ее беспокойство. — А Хисын… он мог бы просто игнорировать мое существование. Но он учит меня. Доверяет мне работу. Даже сегодня — Джеюн покраснел, вспомнив сцепленные пальцы, — он пытался защитить меня, пусть и своим странным способом. — Они хорошие люди, — просто сказал Феликс. — Строгие. Старомодные в своих понятиях о чести. Но хорошие. — Он помолчал. — Тебе и правда повезло. — Но все равно иногда так тяжело. Чувствовать, что твоя жизнь принадлежит не тебе. Они стояли молча, и тишина между ними была уже иной — не неловкой, а насыщенной взаимопониманием. Они не планировали открывать душу, но подсознательно почувствовали в другом родственную душу — человека, запертого в золотой клетке семейных ожиданий, пусть и по-разному. Феликс кивнул, его взгляд был полон сочувствия. — Да, Я понимаю. — Затем, словно желая снять тяжесть с обоих, он сменил тему. Легкая улыбка тронула его губы. — А Минхён-хён? Ты с ним часто пересекаешься? Джеюн покачал головой, благодарный за передышку. — Нет, нечасто. Он в Корее кажется бывает редко, в основном в Европе или Штатах. В Сеуле я видел его всего пару раз. — А он совсем другой, — лицо Феликса просветлело при упоминании старшего брата Хисына. — Самый общительный из всех Ли, что я знаю. У него здесь, в Швейцарии, свой круг друзей. Он часто гостил у нас, когда мы жили в Париже. С ним легко. Он не давит статусом. Может говорить о чем угодно — Феликс усмехнулся. — Иногда кажется, что он родился не в той семье. Хисын — лед, Минхо — гранит, а Минхён он как солнце. Странно, правда? Джеюн слушал, с интересом представляя старшего брата. «Солнце» в семье Ли? Это казалось невероятным. — Он, наверное, много помогает Хисыну? — спросил Джеюн. — Конечно, — кивнул Феликс. — Но по-своему. Не так, как Минхо. Минхо дает указания, а Минхён он скорее советует. Наставляет. Хисын его действительно уважает. Иногда я думаю, что именно Минхён-хён не дает Хисыну полностью превратиться в того «айсберга», в которого его все записали. Этот образ — старшего брата как противовеса семейной холодности — запал Джеюну в душу. Мир Ли оказывался все сложнее и многограннее. Феликс говорил о Минхёне с такой искренней, почти мальчишеской восторженностью, что это вызывало улыбку. — Он всегда находил для меня время, — рассказывал Феликс. — Даже когда был занят. Привозил мне комиксы из Японии, учил играть в покер… С ним не было страшно ошибиться или сказать что-то не то. — Он замолчал, и на его лице появилось легкое смущение. — Иногда я даже… ну, в шутку, конечно думал, как бы было здорово поменяться местами с Хисыном. Быть его настоящим младшим братом. То есть, я не то чтобы… Минхо, он тоже… я его люблю, конечно! — поспешно добавил он, запутываясь еще больше. — Просто с ним сложнее. Всегда чувствуешь, что должен соответствовать. Джеюн не мог сдержать мягкую улыбку, глядя на его смущенное, виноватое лицо. В этот момент Феликс выглядел не наследником могущественного клана, а обычным молодым человеком, который случайно выдал свой секрет. —У каждого свои отношения.— успокоил его Джеюн. — А ваши семьи они часто общаются? Я почти не видел, чтобы вы пересекались. Феликс вздохнул, и его воодушевление поутихло, сменившись более серьезным выражением. — Нет, не часто. И причина, к сожалению, не в нас. — Он облокотился на парапет, его взгляд стал отстраненным. — Наши отцы… они в прошлом были не просто соперниками. Они враждовали. Я не знаю всех деталей, это было до моего рождения. Речь шла о контроле над ключевыми активами семьи, о влиянии на дедушку. В общем, это было уродливо. — Он говорил тихо, как будто боялся, что ветер донесет его слова до нежелательных ушей. — В итоге мой отец проиграл эту борьбу. Он не мог оставаться в Корее после этого, постоянно быть на вторых ролях. Поэтому мы переехали в Париж. Связь между семьями оборвалась. Формально мы, конечно, родственники. Но по сути — чужие люди. Я впервые встретил Хисына и Минхёна, когда мне было уже лет десять, на каком-то семейном сборе в Сеуле. Я даже не понял сначала, что мы родственники. Они были просто из другой, главной ветви семьи. А они, наверное, видели в нас сыновей человека, который предал их отца. — Феликс продолжил. — Отец попытался наладить мосты, когда мы стали старше, Формально представил нас. Но ты же видишь. Лед не растаял. Слишком много прошлого, слишком много обид. Добиться какой-то тесной связи между нами, братьями, не удалось. Мы вежливы. Мы соблюдаем протокол. Но мы не семья. Единственный, кто всегда был выше этой вражды, — это Минхён. Он ко всем младшим относился по-доброму, независимо от того, чьи мы сыновья. Может, потому что он старший и помнит время, когда семьи были ближе. А может, он просто такой. Солнце, как я говорил. Джеюн слушал, и пазл складывался. Холодность между Хисыном и Минхо, с одной стороны, и Феликсом — с другой, была не личной антипатией, а эхом старой войны, которую они не начинали. Они были заложниками истории своих отцов. И так же, как Джеюн был заложником долга своей семьи перед Ли, они были заложниками распрей внутри самого клана Ли. — Жаль, — тихо произнес Джеюн. — Вы все могли бы быть друзьями. — Да, — просто ответил Феликс. — Жаль. Тишину террасы нарушили шаги. Хисын появился в дверном проеме, его взгляд мгновенно нашел Джеюна. Легкое напряжение, витавшее в его позе, исчезло, едва заметное облегчение мелькнуло в его глазах. Он подошел ближе, его тень упала на них обоих. — Я искал тебя, — произнес он, но Джеюн уловил в нем отзвук беспокойство. Он исчез из поля зрения, и Хисын, очевидно, заметил это. — Ты не устал? Не хочешь домой? Джеюн, все еще находясь под впечатлением от беседы с Феликсом, покачал головой. — Нет, еще нет. Спасибо. Но их уединение было недолгим. Вслед за Хисыном на террасе появилась еще одна, более массивная и внушительная тень. Минхо. — Феликс, — произнес он, и его низкий, бархатный голос не требовал возражений. — Вечер окончен. Пора. Феликс чуть поморщился, но кивнул. Было ясно, что спорить с братом бесполезно. — Мне нужно идти, — с сожалением сказал он Джеюну. Минхо кивнул Хисыну и Джеюну, его кивок был безупречно вежливым и абсолютно холодным. — Хисын. Джеюн. Приятно было встретиться. — Нам тоже, — вежливо ответил Хисын. — Я подожду у выхода, — добавил Минхо, обращаясь к Феликсу, и развернулся, чтобы уйти, его фигура растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась. Феликс повернулся к Джеюну, и в его глазах читалось сожаление. — Мне жаль, что приходится уходить. Мне было очень приятно поговорить. И тут Джеюна осенила идея. Импульсная, спонтанная, исходящая из желания продлить это неожиданное общение, эту ниточку понимания, протянувшуюся между ними. — Послушай, — сказал он, и его голос прозвучал более оживленно. — А вы надолго в Швейцарии? Может, зайдете к нам в гости? Было бы приятно пообщаться в более… неформальной обстановке. Феликс удивился, затем на его лице расцвела улыбка. — Да, мы здесь еще на месяц, как минимум. — Он бросил быстрый взгляд в сторону, куда ушел Минхо. — Я с удовольствием. Но, думаю, Минхо, возможно, не сможет. Он очень занят. Но я обязательно передам ему приглашение. И сам приду. Спасибо! Он сиял, и Джеюн почувствовал прилив тепла. — Тогда до скорого, — кивнул Джеюн. — До скорого, — Феликс еще раз поклонился ему и Хисыну и поспешил за братом. На террасе снова воцарилась тишина, но на этот раз их осталось только двое. Джеюн обернулся к Хисыну, не зная, как тот отреагирует на его приглашение. Хисын стоял, заложив руки в карманы, и смотрел на него с невыразимым лицом. — Приглашение? — наконец произнес он, не было ни одобрения, ни порицания, лишь легкое удивление. — Да, — ответил Джеюн, чувствуя, как нарастает нервное напряжение. — Мне показалось… это было бы неплохо. Хисын внимательно посмотрел на него, его взгляд скользнул по лицу Джеюна, будто пытаясь прочитать его мотивы. — С Феликсом, я думаю, проблем не будет. Он, кажется, проникся к тебе симпатией. Но Минхо… вряд ли он сочтет возможным принять такое приглашение. Слишком много истории. — Я знаю, — сказал Джеюн. — Но я все равно хотел попробовать. Хисын кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, что Джеюн не смог расшифровать. Было ли это одобрением его инициативы? Или просто констатацией факта? — Хорошо, — просто сказал Хисын. — Предупреди меня, когда они придут. Теперь, — он посмотрел на часы, — ты уверен, что не хочешь домой? Или, может, проголодался? Ты почти ничего не ел. Тишина в салоне лимузина была на этот раз комфортной. Джеюн откинулся на спинку сиденья, глядя на мелькающие огни ночного Цюриха. Физическое источение после долгого вечера наконец настигло его, но вместе с ним пришло и неожиданное ощущение — пустота в желудке, сопровождаемая легким подташниванием. Он действительно был голоден. По-настоящему. Это чувство было настолько непривычным за последние месяцы, что он сам удивился. Его аппетит, некогда здоровый и стабильный, практически исчез, уступив место постоянной тошноте от стресса и горя. Но сегодня, возможно, из-за насыщенного дня, мозговой активности и даже приятной беседы с Феликсом, его тело наконец напомнило о себе. Он не собирался говорить об этом Хисыну. Просто сказал, что устал и хочет домой. Но Хисын, казалось, обладал встроенным детектором его состояния. Его взгляд, скользнувший по нему в полумраке салона, был слишком внимательным. — Ты уверен, что не голоден? — снова спросил он, его голос нарушил тишину. — Ты сегодня ничего не ел. Джеюн вздохнул про себя. Он не хотел создавать неудобств. — Немного, — нехотя признался он. — Но не стоит беспокоить повара в такое время. Хисын фыркнул, короткий, почти неслышный звук, полный презрения к самой идее. — Им за это и платят, — отрезал он. Но вместо того чтобы дать указание ехать прямо в особняк, Хисын наклонился к водителю. — Измените маршрут. «Золотой дракон».  Джеюн повернулся к нему, удивленный. — «Золотой дракон»? Но это… — Это единственное приличное место, которое работает до поздна и где подают ту пищу, которую ты сможешь переварить, — закончил за него Хисын, снова откидываясь на сиденье. Он сказал это как констатацию факта.  Понятно. Хисын был настроен решительно. Они не поедут домой, пока Джеюн не поест. И он даже выбрал ресторан, специализирующийся на легкой азиатской кухне, понимая, что после месяцев отсутствия аппетита тяжелая еда может ему навредить. Джеюн смотрел на профиль Хисына, и в его душе боролись противоречивые чувства. С одной стороны, это была та самая удушающая опека. С другой — в этом жесте была какая-то… практическая забота. Хисын не просто приказывал ему есть. Он обеспечивал условия, в которых это было бы возможно. Когда же он успел стать таким настойчивым? Всего несколько недель назад он бы просто проигнорировал тот факт, что Джеюн не ест. Или, в лучшем случае, бросил бы колкое замечание за завтраком. Но сейчас… сейчас он вез его через пол-Цюриха ночью, чтобы накормить. Это было странно. Сбивало с толку. Машина остановилась у неброского здания с вывеской в виде стилизованного дракона. Внутри было тихо и почти пусто. Швейцар почтительно поклонился, узнав Хисына, и проводил их в уединенный зал с видом на ночное озеро. Хисын заказал для Джеюна легкий куриный суп с имбирем и паровые пельмени, а для себя — чай. Он не стал заказывать себе еду, что было молчаливым подтверждением того, что это был чистой воды акт принудительного кормления. Еду принесли быстро. Аромат имбиря и курицы ударил в нос Джеюну, и к его удивлению, слюнки потекли. Он съел первую ложку супа, и тепло разлилось по желудку, успокаивая и утоляя голод, о котором он сам толком не подозревал. Он ел медленно, но с каждым глотком чувствовал, как силы возвращаются к нему. Хисын сидел напротив, молча попивая свой жасминовый чай, и наблюдал за ним. Джеюн доел последний пельмень и отпил глоток теплого чая. Тарелка перед ним была почти пуста, и это осознание вызвало у него легкое удивление. Он не просто поел — он съел почти все, и еда не стояла комом в горле, а принесла ощущение сытости и спокойствия. Он на самом деле сильно похудел, это было видно по костюму, который сидел на нем чуть свободнее, чем должен был, и по впалости щек, которую он иногда замечал в зеркале. Хисын не подгонял его, не требовал доесть все до последней крошки. Его молчаливое присутствие было скорее ободряющим, чем давящим. Когда Джеюн отложил палочки, на лице Хисына мелькнуло удовлетворение. Казалось, цель была достигнута. Джеюн отодвинул тарелку и поймал на себе взгляд Хисына. Мысль вернулась к ассистенту Киму, к его испуганным, умоляющим глазам. Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Знаешь, — начал он, глядя на Хисына, — ты мог бы поменьше кошмарить бедного Кима и не заставлять его следить за каждым моим куском. Ты его, наверное, сильно напугал своими… распоряжениями. Он сегодня чуть ли не на коленях умолял меня съесть что-нибудь. Он сказал это легко, почти шутливо, но в его словах была доля правды. Эта тотальная опека, переданная по цепочке подчиненным, иногда становилась удушающей. Хисын внимательно посмотрел на него, и затем, к величайшему удивлению Джеюна, его собственные губы изогнулись в слабом, почти зеркальном отражении улыбки Джеюна. — Он выполняет свою работу. — Пообещай мне, что не будешь его больше кошмарить, — попросил Джеюн, все еще улыбаясь. — Бедный парень, мне его искренне жаль. Хисын наклонил голову, его взгляд стал немного насмешливым. — Хорошо. Не буду. При одном условии. — Он сделал паузу, глядя прямо на Джеюна. — Если ты всегда будешь есть так же хорошо, как сегодня. Его слова были произнесены легко, почти шутливо, но в них сквозила серьезность. Джеюн откинулся на спинку стула, глядя на остатки чая в своей чашке. — Постараюсь, — пообещал он. Затем он поднял взгляд. — Честно говоря, я не думал, что тебя… что мой аппетит будет так тебя волновать. Признание вырвалось само собой, обнажив ту самую мысль, что тихо крутилась в его голове все это время. Почему? Почему человек, который еще недавно делал вид, что его не существует, теперь так настойчиво следил за тем, чтобы он ел? Хисын замер на секунду, его взгляд стал отстраненным, будто он и сам искал ответ на этот вопрос. Он отпил глоток чая, отставляя фарфоровую чашку с тихим звоном. — Ты похудел, — наконец произнес он. — Это было заметно. И это… неправильно. Ты не можешь вернуть себе силы, не можешь думать о будущем, если твое собственное тело отказывается тебя слушаться. Он говорил это как о сломанном механизме, который нужно починить, чтобы он снова мог функционировать. Но казалось, что за этой прагматичной формулировкой скрывалось нечто большее. Забота, выраженная на языке, который был единственно понятен Хисыну — языке действий, решений и контроля над обстоятельствами. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Спасибо. За… все это. Он имел в виду не только ужин. Он имел в виду терпение, уроки, доверие к документам, и даже эту неловкую демонстрацию «близости» на вечере. Все эти кусочки складывались в странную, но прочную конструкцию их нового сосуществования. Хисын кивнул, его лицо снова стало невозмутимым.  — Пойдем. Тебе действительно нужен отдых. Затем он жестом подозвал официанта, заплатил счет, оставив подчеркнуто щедрые чаевые — жест, который говорил не только о его финансовых возможностях, но и о полном удовлетворении обслуживанием. Они вышли из ресторана в прохладную ночь. Воздух снова пах озером и соснами. Лимузин плавно катил по пустынным ночным улицам, увозя их от огней города к темноте загородных вилл. Тишина в салоне была на этот раз задумчивой, наполненной отголосками ужина и невысказанными мыслями. Джеюн смотрел в окно, чувствуя приятную тяжесть в желудке и легкое изнеможение. Он почти задремал, когда голос Хисына нарушил тишину. — Насчет Хофмана, — начал Хисын, его слова прозвучали негромко, но отчетливо в тишине салона. — И его слов о нашем браке. Джеюн повернул голову, удивленный. Он не ожидал, что Хисын вернется к этой теме. Ему казалось, что их молчаливое представление и последующий ужин поставили в ней точку. — Я хочу извиниться, — продолжил Хисын, глядя прямо перед собой, а не на Джеюна. — За тот… жест. Взять тебя за руку. Это было импульсивно. И, вероятно, излишне. Я не должен был делать этого без твоего согласия. Джеюн слушал, и в памяти всплыло ощущение теплой, твердой ладони, сжимающей его пальцы, и всеобщие взгляды, устремленные на них. — Ты не должен извиняться, — тихо сказал он. — В начале я был… ошеломлен. Но я понял, зачем ты это сделал. И я не виню тебя. Он действительно не винил. В тот момент, под прицелом взглядов, полных снисхождения, этот жест, пусть и лживый, дал ему странное ощущение защищенности. Затем, воспользовавшись этой неожиданной открытостью, Джеюн задал вопрос, который крутился у него в голове с тех самых пор, как Хофман обронил свою фразу. — Хисын… если бы не наш брак. Ты бы согласился? На брак с его дочерью? — Он боялся услышать ответ. Боялся подтверждения того, что он был всего лишь помехой на пути более выгодной партии. — Нет, — произнес он, и его голос был абсолютно плоским, лишенным сомнений. — Я бы не согласился. Джеюн почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Это было недоумением. — Но почему? Это же был бы стратегический союз. Твой отец… — Мой отец, — перебил его Хисын, все еще глядя в ночь, — понимает, что сила нашей семьи не в том, чтобы продавать своих сыновей, как племенной скот, ради сиюминутных альянсов. Союз с Хофманом был бы полезен, да. Но не необходим. У нас достаточно собственного веса. — Он повернул голову, и его взгляд встретился с взглядом Джеюна. В его глазах горел холодный, ясный огонь. — Я не пешка, Джеюн. И мой брак никогда не был бы просто сделкой. Если бы я и женился по расчету, то это был бы расчет на десятилетия вперед. На объединение активов, которые невозможно разделить. На создание чего-то принципиально нового. Не на временное расположение банкира, которое может измениться с очередным кризисом.  Он говорил с такой уверенностью, что Джеюн не мог не поверить ему. Для Хисына брак был не эмоцией, а стратегическим активом высочайшего уровня. И он не стал бы тратить его на что-то столь же нестабильное, как благосклонность Хофмана. — А наш брак? Разве это не временная мера? Для защиты? — Наш брак, — произнес он медленно, взвешивая каждое слово, — это выполнение долга. Самого высокого порядка. Это защита жизни. И сохранение наследия. Это не временная мера. Это… фундамент. Основа, на которой можно строить. В том числе и твое будущее, как ты сам хочешь. Фундамент. Нечто прочное, постоянное и несущее в себе потенциал роста. Для человека, который потерял все, эти слова значили больше, чем любые признания в чувствах. Джеюн увидел стратега. Человека, который видел картину целиком и действовал в соответствии с ней. И их брак, каким бы абсурдным он ни был, был частью этой картины. Он медленно кивнул. Больше они не говорили. Машина свернула на подъездную аллею к особняку. Особняк встретил их гробовой тишиной, нарушаемой лишь тиканьем напольных часов в холле. Они поднялись по лестнице, и Джеюн уже мысленно готовился к их привычному, безмолвному расхождению по разным коридорам. Но у двери своей комнаты Хисын остановился и, прежде чем зайти, обернулся. — Спокойной ночи, Джеюн. Джеюн замер на месте, застигнутый врасплох. Неожиданно. Он промолчал секунду-другую, прежде чем его собственный голос, слегка сдавленный, выдавил ответ.  — Спокойной… ночи. Хисын кивнул и скрылся за дверью своей комнаты. Джеюн же стоял еще несколько мгновений, словно ожидая, что произойдет что-то еще. Но ничего не произошло. Только тишина и эхо его собственного замешательства. Войдя в свою комнату, он увидел на прикроватном столике знакомую фарфоровую чашку. Пар уже не поднимался, но чай был еще теплым. Он выпил его залпом, почти не ощущая вкуса, и лег в постель, надеясь, что усталость и травяной отвар сделают свое дело и погрузят его в бездонный, бессонный сон. Но сон не приходил. Тело было уставшим, но разум, напротив, прояснился и работал с лихорадочной скоростью. За закрытыми веками он снова видел сегодняшний вечер: сцепленные пальцы, тяжелый взгляд Хисына, его извинение, его слова о «фундаменте». Он анализировал каждую деталь, каждую интонацию. Поведение Хисына в последнее время действительно изменилось. Он стал… внимательным. Не в смысле романтической заинтересованности — нет, ничего подобного Джеюн не чувствовал и не надеялся почувствовать. Но в его действиях появилась какая-то целенаправленная забота. Он следил за тем, чтобы Джеюн ел. Доверял ему работу. Защищал его перед такими, как Хофман, пусть и своими странными методами. Даже этот чай… это была его инициатива. Но что стояло за этим? Простое чувство долга? Или что-то иное? — Возможно, ему просто жалко меня. — подумал Джеюн, ворочаясь на другой бок. Жалость. Это было самое простое и самое унизительное объяснение. Хисын видел перед собой сломленного, осиротевшего юношу, который оказался в ловушке в его доме, и его воспитанность, его понятие о чести не позволяли ему оставаться полностью безучастным. Он помогал, как помог бы любому попавшему в беду, из чувства сострадания. Как «человек человеку». Но тогда почему это было так… настойчиво? Почему он вкладывал в это столько сил? Заставлял его есть, учил бизнесу, демонстрировал их связь перед другими? Долг не требовал такой личной вовлеченности. Долг требовал лишь обеспечения безопасности и крыши над головой. Может быть, это было что-то среднее? Не долг и не жалость в чистом виде, а некое сложное переплетение ответственности, уважения к памяти его семьи и… чего-то еще? Признания его как личности? Хисын видел его интерес к работе, его аналитические способности. Может быть, ему было просто… скучно иметь рядом с собой беспомощную тень, и он решил сделать из него более полезного компаньона? Мысли кружились в голове, не находя выхода. Ни одно объяснение не казалось полным. Хисын оставался загадкой, но постепенно приоткрывающей какие-то новые, необъяснимые грани. Джеюн закрыл глаза, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Он не хотел этой бессонной ночи, не хотел возвращаться к состоянию истощения и апатии. Сегодняшний день, несмотря на всю его сложность, подарил ему крошечные ростки чего-то нового — аппетита, общения, даже странного подобия партнерства. Он не хотел терять этого. Он глубоко вздохнул, сосредоточившись на звуке собственного дыхания и далеком шуме ветра за окном. Он не знал, что двигало Хисыном. И, возможно, это было и не важно. Важно было то, что эта перемена, какой бы ни была ее причина, давала ему возможность дышать. Возможность расти. Сон, наконец, начал медленно окутывать его сознание, унося в царство без сновидений, которое он так отчаянно искал. Дверь его спальни бесшумно отворилась, и в проеме возникла высокая, знакомая фигура. Хисын. Но его лицо было искажено холодной, неприкрытой яростью. — Твоя работа с документами — сплошная халтура, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. Он бросил на кровать папку, и бумаги разлетелись по всему одеялу. — Что это? — его каждое слово врезалось в сознание, как лезвие. — Это твоя работа? Сплошные ошибки! Недочеты! Я был идиотом, решив, что ты на что-то способен.  Джеюн вскочил, сердце бешено заколотилось. Он пытался оправдаться, лихорадочно листая страницы, пытаясь найти свою оплошность, но буквы расплывались перед глазами. — Я… проверял все тщательно! Я… — Молчи! — Хисын резко оборвал его, подойдя так близко, что Джеюн почувствовал исходящий от него холод. — Я сожалею. Сожалею о каждой секунде, проведенной рядом с тобой. Мой отец был слепцом, взвалив на меня эту обузу. — Его слова обрушились на Джеюна градом камней. — Я мог бы быть счастлив — прошипел Хисын, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, жгучая боль. — С любимым человеком. А вместо этого я прикован к тебе. К вечному долгу. К ответственности, которая мне не нужна! Перед этим… слабым, беспомощным ребенком, который не может даже нормально поесть без напоминаний.  Джеюн чувствовал, как земля уходит из-под ног. Это был обман. Гнусный, жестокий обман. Все эти дни — забота, доверие, разговоры о «фундаменте» — все это оказалось ложью. Презрительной маской, которая сейчас с треском развалилась. Ведь всего несколько часов назад этот самый человек говорил о стратегической важности их брака. А теперь… теперь он выплескивал наружу то, что, должно быть, копилось в нем все это время. Он хотел закричать. Хотел спросить: Зачем тогда? Зачем ты заставлял меня есть? Зачем держал за руку? Зачем защищал? Но слова застряли в горле огромным, давящим комом. Он не мог издать ни звука. Он мог только стоять и смотреть, как рушится тот хрупкий мир, что он начал по кирпичику выстраивать. он пытался закричать, задать эти вопросы, но в горле стоял огромный, давящий ком, не позволявший издать ни звука. Он мог только смотреть, как человек, в чьей поддержке он начал невольно нуждаться, разрывает в клочья все хрупкие ростки доверия, что успели проклюнуться. Он проснулся. Резко, с судорожным вздохом, словно вынырнув из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он сел на кровати, дрожащими руками проводя по лицу, смахивая холодный пот. Комната была такой же, как и до сна. Тихая, залитая лунным светом. Никакого Хисына. Никаких разбросанных документов. Но слова… слова все еще звенели в ушах, такие ясные, такие реальные. «Слабый ребенок». «Обуза». «Ошибка». Облегчение. Облегчение нахлынуло на него. Это был сон. Всего лишь сон. Ужасающе реалистичный, вывернувший наизнанку все его тайные страхи, но всего лишь сон. Он долго сидел, обхватив голову руками, пытаясь унять дрожь в коленях. Слова, сказанные во сне, продолжали звучать в его ушах, ясные и отточенные, будто их и вправду произнесли. Они были тем, чего он боялся больше всего. Подтверждением того, что он — обуза. Несчастный случай в чужой, хорошо выстроенной жизни. Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как слезы подступают к глазам от бессилия и обиды. Этот кошмар был хуже, чем воспоминания о трагедии. Потому что он был обращен в будущее. Он показывал ему хрупкость того шаткого мира, который он начал выстраивать с Хисыном. Он посмотрел на дверь, ожидая, не войдет ли кто-то. Но за ней царила тишина. Хисын спал в своей комнате, ничего не подозревая о буре, которую вызвал в душе своего «супруга». Образ холодного, жестокого Хисына из сна накладывался на образ того, кто заботился о нем сегодня. Который был с ним терпелив. Который извинился. Который назвал их брак фундаментом. Какому из них верить? Рациональная часть его мозга знала ответ. Кошмар был порождением его собственных страхов, его неуверенности, его глубоко укоренившегося чувства, что он никому не нужен и только обременяет собой других. Но эмоционально… эмоционально это ощущалось как пророчество. Как тайная правда, которую Хисын никогда не произнесет вслух, но которая живет в нем. Джеюн медленно лег обратно, но не мог снова уснуть. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и снова анализировал, но на этот раз — не реальные поступки Хисына, а глубины собственного подсознания, которое так жестоко обнажило его главную уязвимость. Он боялся, что та забота, которую он начал получать, была фальшивкой. Что за ней скрывалось то самое презрение, которое он видел во сне. И теперь, даже зная, что это был лишь кошмар, он не мог избавиться от едкого осадка сомнения. Доверие, такое хрупкое, дало трещину, и залатать ее было куда сложнее, чем просто пережить еще одну ночь. Сон бежал от Джеюна, как преследуемый дичь охотник. Мысли о кошмаре, такие же живые и острые, как только что пережитый опыт, не давали ему покоя. Комната, его убежище, вдруг стала ловушкой. Стены, казалось, сжимались, нашептывая эхом ядовитые слова из сна. Ему нужно было выбраться. Найти пространство, где он мог бы дышать. Он встал с кровати, дрожа от ночного холода и внутренней дрожи. Накинув на пижамную рубашку шелковый халат, он шагал босиком, ощущая ледяной холод полированного паркета, вышел в коридор. Особняк был погружен в гробовую тишину, нарушаемую лишь биением его собственного сердца. Он спустился по широкой лестнице, направляясь в большую гостиную, где всегда горел камин и где на диване лежал мягкий плед. Но он замер на пороге. В гостиной было не пусто. В кресле у потухшего, но еще теплого камина сидел Хисын. Он был откинут на спинку, его профиль освещался лишь слабым отсветом тлеющих углей и светильника. В его расслабленной руке покачивался бокал с темно-янтарным виски, кубики льда тихо звенели при движении. Джеюн застыл, застигнутый врасплох. Он думал, что Хисын спит. Его взгляд метнулся к большим напольным часам в углу. Стрелки показывали три часа ночи. Что он делал здесь в такое время? Хисын, словно почувствовав его присутствие, медленно повернул голову. Взгляд, тяжелый и задумчивый, упал на Джеюна. — Почему ты не спишь? — его голос был низким, немного хриплым от виски и ночной тишины. Джеюн не нашелся, что ответить. Он просто стоял, чувствуя, как холод от пола проникает в его босые ноги. И тогда Хисын задал второй вопрос, от которого у Джеюна перехватило дыхание. — Снова кошмары? Джеюн смотрел на него широко раскрытыми глазами, не в силах скрыть своего потрясения. — Откуда ты знаешь? — выдохнул он. Хисын отвел взгляд, уставившись на потухшие угли. Он сделал небольшой глоток из бокала. — Я не слепой, Джеюн, — произнес он тихо. — И не глухой. Трех ночей в одной комнате после свадьбы было достаточно. — Он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное воспоминание о тех мучительных для них обоих ночах. — Ты ворочался. Ты стонал. Иногда… ты плакал во сне. Это была констатация факта, который Хисын все это время носил в себе. Джеюн почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он знал. Он видел его в самые слабые, самые унизительные моменты. — Садись, — сказал Хисын, жестом указав на диван рядом с креслом. — Не стой на холодном полу босиком. Джеюн медленно, почти не веря происходящему, перешел комнату и опустился на край дивана. Он закутался в плед, все еще чувствуя дрожь внутри. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей и тихим звоном льда в бокале Хисына. Но она была наполнена невысказанными мыслями и тяжестью бессонницы, которую они разделяли. Джеюн, сжавшись в клубке под пледом, набрался смелости нарушить молчание. — А ты? Почему не спишь? — он выдержал паузу. — И почему… пьешь один в такой час? Хисын не ответил сразу. Он медленно повращал бокал в руке, наблюдая, как льдинки танцуют в золотистой жидкости. Пауза затянулась, и Джеюн уже решил, что не получит ответа. Но затем Хисын глухо проговорил, глядя в огонь.  — Иногда прошлое не хочет отпускать. Даже когда ты думаешь, что похоронил его достаточно глубоко. Он не стал вдаваться в детали, и Джеюн не стал допытываться. В этом признании была своя, горькая откровенность. Они оба были пленниками своих призраков. Джеюн не мог оторвать от него взгляда. Он изучал его профиль, ища в нем хоть тень того гнева, что видел во сне. Его взгляд, должно быть, был слишком пристальным, потому что Хисын вдруг повернул голову и встретился с ним глазами. — Почему ты смотришь на меня так, будто я сейчас наброшусь на тебя? И тогда в Джеюне что-то сорвалось. Может, от усталости, может, от остаточного страха после кошмара, а может, от этой странной, ночной близости. Слова полились сами, тихие и прерывистые. — Потому что… я видел сон. — Он глубоко вздохнул, сжимая край пледа. — Ты пришел ко мне. Ты был так зол. Ты кричал, что ненавидишь этот брак. Что сожалеешь о решении отца. Что я… что я просто слабый, беспомощный ребенок, обуза для тебя. Ты говорил, что мог бы быть счастлив с кем-то другим. Он выложил все, не приукрашивая, не скрывая самой жестокой сути кошмара. Он рассказал о презрении в его голосе, о том, как его собственные попытки оправдаться застряли в горле комом. Хисын слушал, не перебивая. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, прикованных к Джеюну, мелькали искры какого-то сложного чувства — скорее… шока? Или даже боли? Когда Джеюн закончил, в комнате повисла тяжелая тишина. — Твое сознание… — Хисын на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь осмыслить услышанное, — …рисует поистине чудовищные картины.  Он не стал отрицать, не стал говорить «я никогда так не подумаю». Это было бы слишком просто и, возможно, неискренне. Вместо этого он признал ужас того, что создал разум Джеюна. — И ты… веришь этому? — тихо спросил Хисын. — Веришь, что это правда? Джеюн опустил взгляд. «Нет», — хотел он сказать, но слово не шло с языка. Потому что часть его, самая раненая и уязвимая, все еще сомневалась. Хисын наблюдал за ним, и думал. Как помочь? Как достучаться до этого искалеченного горем сознания? Как доказать, что его намерения, какими бы сложными и прагматичными они ни были, не несли в себе той ядовитой ненависти, что преследовала Джеюна по ночам? Он отставил бокал и провел рукой по лицу. — Я не умею… подбирать нужные слова, Джеюн. Я действую. Я решаю проблемы. Но как решить проблему, которая живет внутри твоей головы? Как заставить тебя поверить, что я не… монстр из твоего сна? Это был риторический вопрос. Вопрос, на который у него не было ответа. Но в самой его постановке была горькая правда. Он хотел помочь. Он искренне хотел облегчить жизнь этому сломленному мальчику. Но он не знал как. Его инструменты — логика, действие, контроль — были бесполезны против призраков, рожденных травмой. Он смотрел на Джеюна, он осознавал собственную бессилию перед болью другого человека. Хисын отставил бокал с виски. Золотистая жидкость, которая должна была притупить остроту его собственных мыслей, теперь казалась ему бесполезной. Планы утонуть в забытьи рассеялись, как дым от потухшего камина. Потому что сейчас, в трех шагах от него, сидел не просто сосед по дому или юридический супруг. Сидел парень. Всего на пять лет младше, но пропасть между их опытом казалась бездонной. Парень, который только-только должен был вступать во взрослую жизнь, а вместо этого оказался втянут в брак с незнакомцем. Парень, чье сознание, искалеченное утратой, рождало кошмары, где он, Хисын, был главным монстром. Парень, который смотрел на него сейчас глазами, в которых читался страх, надежда и ожидание очередного удара. И Хисын понял, что не может просто уйти. Не может оставить все как есть. Его молчаливое наблюдение, его отстраненность — все это, как он теперь видел, было не решением, а усугублением проблемы. — Джеюн, — начал он, и его голос в ночной тишине прозвучал необычно мягко. — Нам нужно поговорить. О нашем браке. Обо всем этом. — Он жестом очертил пространство между ними. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял. Раз и навсегда. Джеюн сидел, не шелохнувшись, его пальцы бессознательно впивались в ткань пледа. Он слушал, вслушиваясь в каждую интонацию. — У меня нет к тебе претензий, — сказал Хисын, и каждое слово было выверенным и честным. — Я не злюсь на тебя. И уж тем более я не считаю тебя обузой. Никогда не считал. — Он сделал паузу, позволяя этим словам проникнуть в сознание Джеюна, развеять хоть часть яда из его кошмара. — Да, в самом начале… я не хотел жениться. Вообще. На ком бы то ни было. Это было решение отца, и я подчинился. Но тебя я никогда не винил. Не виню и не буду винить. Ты здесь так же не по своей воле, как и я. Признание было простым и прямым. Они были в одной лодке. — И знаешь, что еще? — Хисын посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на сожаление. — Я чувствую себя виноватым. За эти месяцы. За то, что игнорировал тебя. Думал, что даю тебе пространство. А на деле я просто делал все еще хуже. Холодное напряжение, молчание это последнее, что нужно было тебе после всего, что ты пережил. Если уж нам суждено сосуществовать, то давай делать это… иначе. Без этой ледяной стены. Мы можем… сотрудничать. Как начали последние дни. Джеюн слушал, и его разум лихорадочно работал, осмысливая каждую фразу. Это был не сон. Это была реальность. Хисын сидел перед ним в три часа ночи и говорил о своих чувствах. О вине. О желании все изменить. В его словах была твердая, непоколебимая честность и решимость исправить то, что можно исправить. Джеюн медленно кивнул, все еще не в силах говорить. Но в его глазах, встретившихся с взглядом Хисына, читалось понимание. И принятие этого странного, вынужденного, но, возможно, не безнадежного союза. Тишина после слов Хисына была не пустой, а насыщенной, тяжелой от сказанного. Джеюн чувствовал, как груз его собственных невысказанных мыслей давит на него, требуя выхода. Он не хотел оставаться просто пассивным слушателем в этом невероятном ночном диалоге. Он должен был ответить. Открыть свою часть правды. — Я тоже хочу кое-что сказать. Хисын, откинувшийся было в кресле, снова сосредоточился на нем, его взгляд был внимательным и поощряющим. — Я никогда не обижался на твое молчание, — начал Джеюн, глядя на свои руки. — Я понимал. Мы были чужими людьми, которых бросили в одну клетку. Было бы наивно ожидать, что все сразу станет легко. И тогда, в самом начале, я был… пустым. Горе было таким всепоглощающим, что твоя отстраненность казалась мне чем-то незначительным на его фоне. Я даже был благодарен за пространство. За возможность прятаться. Он признавался в этом искренне. В те первые ужасные недели холодность Хисына была меньшим из зол. — И я не боюсь тебя, — продолжил Джеюн, — Наоборот. Я начал тебе доверять. Ты даешь мне работу. Учишь. Даже заставляешь меня есть, — он слабо улыбнулся. — Но эти сны… мое сознание играет со мной в злые игры. Я не могу это контролировать. Оно берет мои самые глубокие страхи и воплощает их, используя твое лицо. — Он замолчал, подбирая слова, чтобы объяснить необъяснимое. — Этот кошмар он не о тебе, Хисын. Он обо мне. О моей неуверенности. О чувстве, что я никому не нужен. Что я лишь обуза для тех, кто вынужден обо мне заботиться. Что однажды все устанут от этой ноши, и ты… будешь первым, кто скажет это вслух. Признание далось ему тяжело. Это было обнажением самой уязвимой, самой больной части его души. — Я знаю, что это неправда, — тихо добавил он. — По крайней мере, моя сознательная часть это знает. Но где-то глубоко внутри… этот страх все еще жив. И ночью он вырывается на свободу. Но я хочу, чтобы ты знал. Я всегда согласен на сотрудничество. На то, чтобы делать всё иначе. Я хочу верить, что этот кошмар — всего лишь призрак. И я хочу, чтобы однажды он навсегда исчез. Хисын видел перед собой не испуганного ребенка, а молодого человека, который, несмотря на всю свою травмированность, пытался бороться. Который был готов к диалогу. Который брал на себя ответственность за свои страхи. — Хорошо, — наконец произнес Хисын, и в его голосе прозвучала та самая, редкая для него нежность. — Тогда давай договоримся. Никакого игнорирования. Если тебе снова приснится такая чушь ты приходишь и говоришь мне. Не держи это в себе. Мы разберемся с этим вместе. Как партнеры. Он не предлагал магического исцеления. Он предлагал стратегию. Подход к проблеме. И для Джеюна это было идеальным предложением. Потому что оно исходило от самого Хисына и говорило на его языке — языке действий и решений. Джеюн кивнул.  — Хорошо, — тихо согласился он. — Как партнеры. После тяжелых признаний и нового договора разговор потек более плавно, перетекая в размышления. Джеюн, все еще кутаясь в плед, смотрел на засыпающие угли в камине и озвучил мысль, что тихо зрела в нем все это время. — Знаешь, я иногда думаю… — начал он задумчиво. — Если бы все сложилось иначе… если бы мы встретились при других обстоятельствах… мы могли бы стать друзьями? Или, по крайней мере, просто знакомыми. Молодыми людьми из одного круга. — Он повернулся к Хисыну, в его глазах читалось легкое сожаление и любопытство. — Мы бы встречались на мероприятиях. На приемах, как у Паков. На свадьбах… например, на свадьбе Сону и Сонхуна. Ты бы все еще дружил с моим братом. И сейчас, когда мы все уже взрослые, нас бы не делили по возрасту. У нас мог бы быть… общий круг общения. Он рисовал картину альтернативной реальности, мира без крови, трагедий и вынужденных браков. Мира, где они были бы просто Ли Хисыном и Шим Джеюном. — Но так оно и было, Джеюн, — тихо произнес Хисын. — До всего этого. Мы были на одних и тех же мероприятиях. На свадьбах, на приемах. Твой брат и я… наши пути часто пересекались. Джеюн смотрел на него с удивлением. Он этого не помнил. Вернее, он помнил Хисына как далекую, почти мифическую фигуру в том мире. — Но мы никогда не разговаривали, — добавил Хисын. — Мы не пытались общаться. У нас не было общего круга. И тогда Джеюн нашел объяснение. Оно пришло к нему внезапно, как озарение. — Потому что я считал вас с братом взрослыми. Серьезными. А особенно тебя. Ты всегда выглядел таким… собранным. Холодным. Неприступным. Как будто твои мысли были заняты чем-то гораздо более важным, чем болтовня с младшими. — Он вспоминал себя тогдашнего — общительного, жизнерадостного, окруженного друзьями со всего мира. — А я был… другим. Легкомысленным. У меня был большой круг друзей, и я не пытался… пробиться в ваш. Мне казалось, что мы из разных вселенных. Ты был взрослее, и уже участвовал в бизнесе в делах семьи. А я… просто младший сын, который еще мог позволить себе быть просто… Джеюном. В той прошлой жизни между ними существовала невидимая, но прочная стена, возведенная не внешними обстоятельствами, а их собственным восприятием друг друга и разницей в характерах. — Возможно, — согласился Хисын. — Возможно, ты прав. Я не искал общения. А ты не пытался его начать. Так мы и существовали параллельно. Рассвет уже начал размывать черноту ночного неба за высокими окнами гостиной, окрашивая его в пепельно-серые и сиреневые тона. Они сидели, осмысляя эту странную иронию судьбы. Чтобы их пути по-настоящему пересеклись, потребовалась трагедия, сломавшая жизнь одного и навсегда изменившая жизнь другого. Чтобы увидеть в другом человека, а не просто ярлык «наследник» или «младший брат», им пришлось пройти через ад и оказаться запертыми в одном доме. — Жизнь странно шутит, — тихо произнес Джеюн, глядя на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь стекло. — Да, — просто ответил Хисын.