Там, где кончается долг

Два дня тишины дались Хисыну тяжелее, чем недели борьбы с Вэнсом и синдикатами. Каждую ночь, когда Джеюн возвращался в их общую спальню, Хисын надеялся на мимолетный взгляд или случайное касание, но Джеюн ложился на самый край своей стороны, отгораживаясь от мужа непробиваемой стеной, и засыпал, отвернувшись к окну. Джейк в своей кроватке был единственным источником звуков в этой комнате. Его мерное сопение подчеркивало тишину между взрослыми. Хисын часами лежал в темноте, глядя на линию плеч Джеюна, и чувствовал, как внутри него всё выгорает от невозможности просто протянуть руку и попросить прощения. Несколько раз он пытался начать разговор, но Джеюн либо уходил в ванную, либо внезапно вспоминал о Джейке, ускользая от любого контакта. А потом время на раздумья закончилось. Сингапур, который на несколько месяцев стал для них тихой гаванью, начал стремительно отдаляться. Предстоящий отлет в Корею превратился в масштабную операцию, нужно было координировать действия службы безопасности, улаживать вопросы с частным бортом и готовить документы. Хисын снова исчез в кабинете отца. Глава семьи Ли требовал отчета по каждой детали, и Хисын, подавляя личную боль, сутками пропадал среди графиков полетов и зашифрованных каналов связи. Но его мысли постоянно возвращались к Джеюну. Джунхо видел состояние сына, но лишь поджимал губы, считая, что суровая дисциплина и работа лучшее лекарство от семейных неурядиц. — Всё готово. — произнес Хисын, закрывая очередную папку перед отцом. Его голос звучал слишком безжизненно. — Самолет будет готов к вылету через пять часов. Охрана в аэропорту Сеула уже на позициях. В это время в другой части дома Джеюн лихорадочно собирал вещи. Феликс помогал ему, стараясь не касаться темы Хисына, хотя по глазам друга видел, что тот находится на грани срыва. Джеюн механически складывал детские вещи, крошечные комбинезоны и любимые игрушки Джейка. — Ты уверен, что хочешь лететь в таком состоянии? — тихо спросил Феликс, укладывая плед в чемодан. — В Корее на вас сразу обрушится всё и пресса, семья, дела... Если вы с Хисыном не помиритесь сейчас, там будет просто ад. — Мы нескоро помиримся, Ликс. Хисын сделал свой выбор, когда решил, что я не достоин знать правду. Теперь моя очередь решать, как мне жить.  Когда пришло время выезжать, дом наполнился суетой охраны. Джеюн шел к машине, прижимая спящего Джейка к себе. Хисын уже стоял у автомобиля. Когда их взгляды на секунду встретились, Хисын увидел в глазах Джеюна отстраненность, которая пугала его больше всего на свете. — Я возьму сумку. — негромко предложил Хисын, пытаясь помочь. Джеюн молча передал ему сумку, даже не коснувшись его пальцев, и сел в машину. Сингапур оставался позади со своими тропическими ливнями, уютными вечерами и безопасностью, которую они так и не смогли сберечь внутри своих отношений.

***

Бизнес-джет разрезал ночное небо, направляясь к Сеулу, но внутри салона атмосфера была тяжелее, чем за бортом на высоте десяти тысяч метров. Огромное пространство частного самолета, которое обычно дарило комфорт, на этот раз стало ареной для молчаливого противостояния. Джеюн намеренно выбрал кресло в самом конце салона, рядом с Феликсом и Кристофером. Он буквально физически ощущал потребность в этой дистанции. Каждый раз, когда его взгляд случайно пересекался с Хисыном, внутри поднималась волна горечи, которую невозможно было подавить. Чтобы не утонуть в этих чувствах, Джеюн полностью погрузился в работу. Весь полет он провел в разговорах с Кристофером.  Кристофер, чувствуя на себе груз ответственности и вины, был предельно откровенен. Он раскладывал перед Джеюном графики, финансовые отчеты и структуру лабораторий, отвечая на самые неудобные вопросы. Джеюн слушал его и понимал, что дело его отца — это не просто активы, это живой организм, который Хисын пытался «законсервировать» ради его безопасности. Он постепенно осознавал масштаб империи, которую он едва не потерял, даже не успев ею поуправлять. — Я хочу, чтобы к моменту посадки у меня был список всех ключевых сотрудников, которые остались верны фамилии Шим, а не банку Ли, — Джеюн звучал непривычно строго, и Кристофер покорно кивал, признавая в нем нового, решительного лидера. Внутренне Джеюн чувствовал себя так, будто его вырвали с корнем. Сингапур остался позади как странный сон, а впереди была реальность, где его муж оказался человеком, способным на масштабную ложь. Он любит Хисына, но он больше не может ему доверять. И это знание убивал медленнее, чем любая угроза.  В это время Хисын находился в настоящем аду. Он сидел у окна, глядя на бесконечный ковер облаков под крылом самолета. Его телефон был переполнен сообщениями от службы безопасности и юристов в Сеуле, но мысли были заняты только тем, что происходило в десяти метрах от него, в хвосте салона. Он видел, как Джеюн спорит с Крисом, как он изучает документы, и понимал, что прямо сейчас теряет того нежного, доверчивого Джеюна, которого он так отчаянно хотел защитить. Вместо него рождался кто-то другой — холодный, самостоятельный и бесконечно далекий. Чувство вины грызло его изнутри. Каждый раз, когда Кристофер открывал рот, еще одна его тайна перестает быть тайной. Ему хотелось встать, подойти к нему, вырвать эти бумаги и сказать, что он сделал это только потому, что любит его больше жизни. Но он не мог. Он знал, что Джеюн сейчас не примет его оправданий. Джейк стал для Хисына единственным спасением в этом полете. Малыш, не чувствуя политических бурь взрослых, переходил из рук в руки. Мать Хисына нежно баюкала внука, няня развлекала его игрушками, но иногда Хисын не выдерживал. Он подходил и молча забирал сына к себе. Только прижимая к груди это маленькое, теплое существо, он находил в себе силы дышать. Это было единственное, что связывало его с Джеюном сейчас — этот маленький человечек, ради которого они оба были готовы на всё. Но даже эта близость была отравлена осознанием того, что их отношения стремительно катятся в пропасть. Джейк хватал его за пальцы и доверчиво прижимался щекой к его плечу, и в эти моменты Хисын чувствовал себя самым богатым и одновременно самым нищим человеком в мире. Он тискал маленькие ладошки, целовал пухлые щечки и шептал Джейку то, что не решался сказать Джеюну: как сильно он боится будущего, как глубоко сожалеет о своей скрытности и как сильно любит их обоих. Он спас наследие сына, но разрушил доверие мужа. Глядя на то, как Джеюн даже не поднимает головы от чертежей, когда Хисын проходит мимо с ребенком, Ли чувствовал, как их отношения стремительно летят вниз, и у него не было парашюта, чтобы замедлить это падение. Все присутствующие в самолете — от Минхо до господина Джунхо — ощущали этот холод. Господин Ли бросал взгляды на сына и зятя, понимая, что его «урок выживания» для Хисына обернулся семейной катастрофой.

***

Сеул встретил их колючим утренним туманом и гнетущей тишиной фамильного особняка Ли, которая теперь казалась не признаком достатка, а предвестником беды. Для Хисына это возвращение должно было стать триумфом — он вернул семью домой, он сохранил активы, он выстоял под давлением. Но вместо облегчения, он чувствовал нарастающий, липкий холод. Что-то внутри него беспрестанно подавало сигнал тревоги. Это было похоже на низкочастотный гул, который слышишь только ты один: предчувствие, что затишье в Корее — лишь иллюзия, и тень кого-то более опасного уже легла на порог их дома. Но самым страшным врагом для него сейчас был не внешний мир, а пустота в собственной спальне. В первый же вечер Джеюн, не глядя мужу в глаза, коротким и бесцветным голосом сообщил, что переезжает в гостевое крыло. — Мне нужно пространство, Хисын. — сказал он тогда, и в слове «пространство» Хисын услышал приговор. — Мне нужно понять, кто я в этом доме и кто ты для меня теперь. Вместе с Джеюном ушел и Джейк. Хисын оказался в изоляции в самом центре своей империи. Теперь его утро начиналось не с теплого сопения сына или сонного поцелуя мужа, а с одиночества в огромной кровати и вороха рабочих документов, которые отец сваливал на него с удвоенной силой. Отец словно специально забивал каждый его час встречами, звонками и проверками, ожидая от Хисына большего, в то время как тот едва держался на плаву. С каждым днем состояние Хисына становилось всё более пугающим. Он почти перестал есть, а короткие часы сна были наполнены лихорадочными видениями, в которых он снова и снова подписывает фальшивые бумаги, а Джеюн уходит от него в темноту. Под глазами залегли тени, лицо осунулось, в движениях появилась резкость. Он стал похож на натянутую струну, которая вот-вот лопнет, задев осколками всех окружающих. Окружающие это замечали. Даже Минхо, который всегда предпочитал язвить и держаться на расстоянии, начал проявлять подозрительное беспокойство. Он начал часто появляться в кабинете Хисына: то с чашкой крепкого кофе, то просто чтобы посидеть рядом и молча покурить у открытого окна. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, а потом сдал назад, чтобы убедиться в результате. — не выдержал однажды Минхо, глядя, как Хисын в десятый раз перечитывает одну и ту же страницу отчета. — Сходи к нему. Плевать на гордость, Хисын. Ты же просто медленно умираешь в этом кабинете. Если ты свалишься с нервным истощением, Джеюн тебе этого точно не простит. Это будет выглядеть как очередная попытка манипуляции. — Он и так мне ничего не прощает, Минхо. Я потерял его доверие, а вместе с ним и право на нормальный вид. Хисын не в силах объяснить, что его пугает больше: то, что Джеюн его прогонит, или то, что он увидит в его глазах окончательное безразличие. Ему казалось, что если он сейчас зайдет в комнату к Джеюну, тот посмотрит на него как на чужого человека, как на опасного незнакомца. Тревога грызла его изнутри. Хисыну казалось, что он стоит на тонком льду. Работа на отца, бесконечные требования соответствовать фамилии Ли, страх перед местью Вэнса и зияющая дыра на месте отношений с Джеюном медленно ломали его. Он ждал удара — откуда угодно. Джеюн же в своем крыле создавал новый мир — мир без Хисына. Из-за закрытых дверей порой доносился смех Джейка, и эти звуки были для Хисына одновременно и лекарством, и ядом. Он чувствовал себя нищим у врат рая. Понимал, что пока он занят «спасением мира» по указке отца, его собственный мир окончательно рассыпается в прах. Ожидания давили на плечи непосильным грузом: отец требовал величия, а Хисын хотел только одного — чтобы Джеюн снова обнял его. 

***

Каждый вечер Феликс приходил в гостевое крыло к Джеюну, садился на край кровати и с тяжелым вздохом пересказывал то, что узнавал от Минхо. — Минхо говорит, он почти не спит, Джеюн-а. Дядя Джунхо загрузил его так, словно пытается выжать до капли. Но дело даже не в работе. Хисын тает на глазах. Минхо сегодня пытался заставить его поесть, так тот взбесился, а потом просто закрылся в кабинете. Я боюсь, что если так пойдет дальше, он просто попадет в больницу от истощения. Подумай о Джейке... вы ведь не можете просто сжечь всё, что между вами было. Джеюн не был монстром и уж точно не хотел мучить Хисына, но эта стена обиды и принципов, которую он возвел, была его единственной защитой. Днем Хисын практически исчез из жизни дома. Его стул за семейным столом во время завтраков, обедов и ужинов пустовал, вызывая тяжелые вздохи матери и недовольное хмурение отца. Но была одна деталь, о которой Джеюн узнал случайно от няни. Каждый день, ровно в час дня, когда наступало время дневного сна Джейка, Хисын приходил в детскую.  Он садился у кроватки, брал сына на руки и подолгу баюкал его, утыкаясь носом в мягкую макушку. Шептал малышу какие-то глупости, целовал его щечки и просто сидел рядом, держа его за крошечную ручку, пока мальчик окончательно не погружался в сон. Хисын искал в сыне ту любовь и то тепло, которые сам же разрушил в их с Джеюном спальне. Джеюн знал об этих визитах. И каждый раз в этот час его собственное сердце разрывалось от противоречий. Он безумно, до крика в груди, скучал по мужу. Ночами, засыпая на чужой, холодной кровати в гостевом крыле, он подсознательно искал спиной знакомое тепло. Ему не хватало, надежных рук Хисына, его голоса, его собственнических, но таких нежных объятий перед сном. Джеюн больше всего на свете хотел снова почувствовать то абсолютное чувство безопасности, которое существовало для него только рядом с этим человеком. Ему хотелось зарыться лицом в его шею, вдохнуть родной запах и забыть про Вэнса, патенты и суды как про страшный сон. Но он не мог сделать первый шаг. Каждый раз, когда Джеюн порывался пойти к нему, перед глазами вставал каменный взгляд Хисына в кабинете и его жесткое: «Я сделал то, что должен был, и не буду извиняться» Для Джеюна это было вопросом выживания их брака как союза равных. Если он сломается сейчас, если придет первым и просто обнимет его, не дождавшись раскаяния, он навсегда подпишет согласие. Он признает, что Хисын имеет право лгать, имеет право скрывать опасность и проворачивать махинации за его спиной, лишь бы «сберечь» его. Джеюн хотел мужа и партнера, а не опекуна, который считает его слишком слабым для правды.

***

На часах давно перевалило за полночь, но на огромной, непривычно холодной постели гостевого крыла сна не было ни в одном глазу. Джейк, вопреки всем законам режима, и не думал засыпать. У него случился очередной скачок роста — «новая умелка», которая переворачивает жизнь молодых родителей с ног на голову. Малыш кряхтел, уткнувшись носом в матрас. Он упрямо поднимал попку, подгибал коленки и пытался оттолкнуться крошечными ножками, одновременно перебирая руками. Получалось пока неуклюже, он то и дело буксовал на скользкой простыне, но упорства ему было не занимать: сантиметр за сантиметром он продвигался вперед, к краю кровати, победно приглушенно вскрикивая после каждого удачного рывка. Джеюн лежал на боку, подперев голову ладонью, и безучастно наблюдал за этими ночными тренировками. Глядя на то, с каким упрямством сын штурмует подушки, Джеюн отчетливо видел в нем черты Хисына. Это же безумное, непрошибаемое упрямство.  Поняв, что маленький исследователь подобрался слишком близко к опасному обрыву, Джеюн перехватил его под мышки и перетащил обратно в центр кровати, уложив рядом со своим боком. Джейк возмущенно пискнул, потеряв завоеванные сантиметры и заболтал в воздухе ногами, но утыкаться обратно в простыню не стал.  Одиночество навалилось на Джеюна с такой силой, что стало трудно дышать. Где сейчас Хисын? Мечется на их пустой постели в главном крыле, кусая губы от бессилия? Или, что вероятнее, сидит в темноте кабинета, уничтожая свое здоровье ради очередного отчета для отца? Джеюн протянул руку и аккуратно погладил сына по мягким, пушистым волосам. То ли от этой невыносимой ночной изоляции, то ли просто потому, что в этом доме ему больше некому было открыть душу он заговорил с ребеном. Ему не с кем было поговорить. Феликс ушел к себе, Кристофер выполнял его поручения, а единственный человек, который должен был делить с ним эту постель, сейчас находился на другом конце огромного здания. — Твой папа... он ведь невыносимый человек, Джейк-и. — прошептал Джеюн, а к горлу внезапно подкатил тугой ком. — Он думает, что если он построит вокруг нас железную крепость, то мы будем счастливы. Он не понимает, что в этой крепости душно. Что мне не нужны его тайны, даже если они из чистого золота. В глазах против воли скопились слезы, сделав свет ночника расплывчатым.  — Он сейчас наверняка не спит. Либо проверяет отчеты Кристофера в десятый раз, либо просто лежит в нашей спальне и смотрит в потолок. Точно так же, как и я. Изводит себя, злится, но ни за что не придет. Знаешь, почему? Потому что он слишком гордый. Он считает, что если он извинится, то признает себя слабым. Он думает, что любовь — это когда ты один несешь весь груз, а твой партнер просто сидит в красивой комнате и улыбается. Минхо говорит, он выглядит паршиво. Не ест ничего. И я злюсь на него так, что дышать больно, но... господи, как же мне его не хватает.  Сердце сжалось от болезненного укола вины и тоски. Ему до безумия хотелось сейчас встать, пройти по темным коридорам, открыть дверь их спальни и просто упасть в его объятия. Сказать, что всё это не важно — Вэнс, патенты, ложь. Главное, чтобы они были вместе. — Я так скучаю по нему, Джейк, — прошептал Джеюн, и одна одинокая слеза всё-таки скатилась по его щеке, упав на простыню. — Мне так не хватает его рук. Когда он обнимает меня со спины, мне кажется, что даже если весь мир рухнет, с нами ничего не случится. Это такое глупое, детское чувство безопасности... И он у меня его забрал. Он заставил меня сомневаться в нем. Он спас твои лаборатории, маленький мой, он сделал тебя богатым и защищенным на бумаге, но он сломал что-то очень важное между нами. Но он ведь любит нас, малыш. Больше жизни любит, я знаю. Просто его любовь какая-то... калечащая. Наотмашь. Джеюн поглаживал Джейка по спине, чувствуя, как тельце малыша постепенно тяжелеет, а движения становятся вялыми — ночная тренировка наконец-то забрала остатки сил.  — Я не могу просто прийти и сделать вид, что ничего не произошло. Если я сдамся сейчас, он решит, что так можно всегда. Что можно решать всё за меня, рисковать собой, врать, а потом просто переждать мою бурю. Я не хочу так. Я хочу, чтобы он пришел сам и сказал: «Джеюн, я испугался, я виноват, помоги мне». Но Ли Хисын скорее согласится сесть в тюрьму, чем признает, что был слаб или неправ. Джеюн притянул малыша к себе вплотную, укладывая его под бок и накрывая одеялом. Джейк, видимо, наконец утомился от своих ночных упражнений и от монотонного, успокаивающего голоса отца. Его глазки начали медленно закрываться.  Сон малыша стал глубоким и ровным; он сладко посапывал под боком, уткнувшись крошечным носиком в изгиб руки Джеюна. Окончательно затихнув, комната словно сузилась до размеров этой постели. Джеюн остался один на один со своими мыслями. В темноте они казались крупнее, резче и болезненнее. Он смотрел в потолок, а перед глазами, сменяя друг друга, крутились образы. Корея, в которую они вернулись, слишком сильно напоминала о том, чего больше не вернуть. Стоило только остаться в одиночестве, как память безжалостно утягивала его назад, в те времена, когда мир был целым, а слово «семья» означало тепло, а не бесконечную войну за выживание. Его мысли плавно уходили назад, прочь от Хисына и его оффшоров, к истокам боли, которую он носил в себе каждый день. К его погибшей семье. К маме, папе и брату. Их лица в воспоминаниях оставались прежними — улыбающимися, не тронутыми трагедией, которая в один день перечеркнула всё.  Джеюн закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он слышит уверенный смех старшего брата и успокаивающий голос матери. Они ушли, оставив его здесь, на этой земле, справляться с огромным, холодным наследством, которое теперь пытались разорвать на куски чужие люди вроде Вэнса. Риск потерять всё, над чем отец и Джебом работали годами, над чем просиживали ночи в лабораториях, был реален как никогда. И как бы Джеюн ни злился на Хисына, глубоко внутри, в самом потаенном уголке души, он признавал: Хисын совершил безумство, но это безумство спасло память о его отце. Если бы не эти фальшивые оффшоры и скрытые патенты, Вэнс уже сейчас вычищал бы серверы «Шим Компани», стирая имя его семьи из истории медицины. Хисын шел по лезвию бритвы. Юристы Вэнса вгрызаются в любую нестыковку, и если бы они нашли хотя бы один неверный цифровой след в реестрах, Хисын потерял бы всё. Свою свободу, свое имя. Он рискнул собой ради чужого наследия. Ради наследия Джеюна. Он повернулся на бок, стараясь не потревожить спящего Джейка, и протянул руку к прикроватной тумбочке. Пальцы коснулись прохладного, гладкого металла. Он достал платиновые карманные часы — вещь, которую он забрал из швейцарского дома как самую дорогую реликвию, как оторванный кусок его прошлой, счастливой жизни. Джеюн нажал на кнопку, и крышка с тихим, знакомым с детства щелчком откинулась, обнажая движущиеся стрелки и старинный циферблат. Он закрыл крышку. Потом снова открыл. — Папа... Мама... — беззвучно, одними губами позвал Джеюн, и горячая слеза обожгла щеку. Джеюн чувствовал себя сиротой больше, чем когда-либо. В такие ночи ему до безумия, до дрожи в теле хотелось, чтобы они просто были рядом. Ему хотелось прийти к отцу, положить голову ему на плечо и спросить, как быть дальше. Хотелось, чтобы мама обняла его и сказала, что он со всем справится. Но больнее всего было смотреть на Джейка. Грудь сдавило от жестокой, несправедливой обиды на судьбу. Он аккуратно коснулся пальцами его пухлой щечки. Маленький Джейк. Сын Джебома. Его гордый, умный старший брат, который погиб, так и не узнав, что его продолжение, его кровь и плоть останутся жить в этом мире. Ему так и не суждено было взять своего прекрасного сына на руки, почувствовать его тепло, услышать первый смех. Он никогда не узнает, какими умными и глубокими растут глаза у его мальчика. А отец и мама... они никогда не увидят своего внука, не побалуют его, не увидят в его чертах продолжение своей династии. Джеюн и Хисын усыновили его, окружили заботой, но эта трагедия всегда оставалась невидимым фоном их родительства. Хисын защищал сироту своего погибшего деверя, единственную ниточку, связывающую Джеюна с его прошлым. — Вы бы так его любили... Прижимая к себе часы отца и глядя на сына своего брата, Джеюн чувствовал, как его гнев против Хисына начинает медленно трансформироваться во что-то другое. В тяжелое, горькое сострадание. Хисын взвалил на себя роль щита для этой израненной семьи Шим. Он выстроил баррикады из лжи и законов, чтобы спасти то, что осталось от Джебома и его отца. Джеюн закрыл платиновые часы, крепко зажав их в ладони. Ему всё еще было больно из-за обмана. Ему всё еще нужно было, чтобы Хисын признал его равным. Но теперь он понимал, что за этой ложью скрывался страх Хисына потерять их. В это же самое время на другом конце особняка, в их прежней спальне, Хисын лежал на спине, уставившись в темноту потолка. Комната казалась ему огромным склепом. В отличие от Джеюна, у него под боком не было маленького, сопящего источника тепла, который мог бы отвлечь от тяжелых мыслей. Не было детского кряхтения, не было мягких ладошек. Были только холодные, пустые простыни и давящее одиночество, от которого сводило челюсти. В правой руке Хисын крепко сжимал браслет из белого золота. Металл уже успел нагреться от тепла его ладони, но гравировка на внутренней стороне — их переплетенные инициалы — всё равно отчетливо ощущалась подушечками пальцев. Это был новогодний подарок Джеюна — вещь, которая для Хисына стоила дороже всех банковских активов мира. Джеюн тогда, еще в их прошлой, спокойной жизни, тайно нашел лучшего ювелирного мастера в Лондоне, лично утверждал эскизы и сам сорвался в мастерскую чтобы забрать готовое изделие к празднику. Этот браслет должен был стать символом их вечности. Но тот день превратилась в ад. Хисын до сих пор помнил ужас, который сковал его, когда пришел ассистент с новостью. Нападение на Джеюна. Изуродованный металл машин на заснеженной дороге, визг тормозов, мигалки скорой и ДТП, которое едва не оборвало жизнь его мужа. В ту ночь Хисын впервые осознал, насколько хрупко его личное счастье и как легко враги могут выбить почву у него из-под ног. Весь его мир тогда сжался до размеров больничной палаты, где лежал Джеюн, бледный, но живой. А после прямо в новогоднее утро, Кристофер привез им Джейка. Трехмесячного, укутанного в нежно голубой комбинезон. Это было чудо, свалившееся на них посреди трагедии — маленькая жизнь, которую нужно было спасать и защищать. Хисын никогда не забудет, как взял крошечного человечка на руки и поклялся себе, что защитит этого ребенка и Джеюна от любой опасности в этом мире. Чего бы ему это ни стоило. — Я ведь просто хотел выполнить ту клятву, Джеюн-а... Логика Хисына, которой он так гордился перед отцом, дала сбой. Он спас патенты Шим, он уберег Джейка от нищеты и судов, но он забыл, что Джеюн полюбил его не за деньги и не за умение переигрывать юристов. Джеюн полюбил его за то, что в ту новогоднюю ночь они обещали быть партнерами — и в жизни, и в смерти. Хисын перевернулся на бок, подтянув колени и прижав кулак с браслетом к губам. Он почувствовал ломающее ребра раскаяние. Он был готов отдать всё свое влияние, лишь бы вернуть ту новогоднюю ночь, когда Джеюн, улыбаясь даже после аварии, застегивал это золото на его запястье. Он знал, что Джеюн сейчас тоже не спит в своем крыле, разделенная на двоих бессонница казалась ему самой изысканной пыткой. Они оба были окружены призраками прошлого и артефактами своей любви, но разделяли их стена из гордости, которую ни один из них пока не знал, как разрушить. Ночь растворилась в колючих сеульских сумерках, так и не подарив Хисыну желанного забвения. Часы на стене равнодушно отсчитывали минуты, а он всё так же лежал, зажав в кулаке золотой браслет. Он уже давно забыл, каково это спать без навязчивого ощущения катастрофы за спиной. Его режим превратился в сущий кошмар: организм сдавался лишь тогда, когда уровень тревоги и ментального истощения превышал все допустимые нормы. Он проваливался в тяжелое, липкое беспамятство на два, от силы три часа, но и этот короткий отдых был отравлен кошмарами, из которых он выныривал с бешено колотящимся сердцем и липким потом на лбу. Отсутствие нормального питания сделало его тело легким, словно опустевшая оболочка, а внутри горел незатухающий костер нервного напряжения. Утро ворвалось в комнату безжалостным, блеклым светом. Еще одно одинокое, унылое утро без Джеюна. Без его сонного ворчания, без теплого запаха кожи, без утренних объятий. Хисын с трудом поднялся с постели, чувствуя во всем теле свинцовую тяжесть. На семейный завтрак он, разумеется, не пошел — мысль о том, чтобы сидеть под взглядом отца и делать вид, что всё в порядке, вызывала у него тошноту. Вместо этого он встал под ледяные струи душа, пытаясь смыть с себя остатки ночного оцепенения, но холодная вода лишь сильнее обнажила взвинченные до предела нервы. Кожа горела, а мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же: «где сейчас Джеюн? что делает Джейк?» Заперевшись в своем рабочем кабинете, Хисын уставился на груду документов, но буквы расплывались перед глазами. Единственное, что удерживало его на плаву и давало сил дышать — это мысль об обеденном часе. Ровно в час дня, когда няня будет укладывать Джейка на дневной сон, Хисын сойдет со своего вынужденного эшафота, пойдет в детскую и хотя бы на полчаса вернет себе статус отца. Прижмет к себе ребенка, вдохнет его чистый детский запах и попытается успокоить бурю, что разрывала его изнутри. Но до обеда нужно было еще дожить, а контролировать себя становилось всё труднее. Тревога породила чудовищную, подкожную раздражительность. Любой звук — скрип двери, шорох бумаги, слишком громкий вздох секретаря — казался Хисыну покушением на его и без того разрушенную внутреннюю крепость. Из-за постоянного недосыпа и внутреннего выгорания Хисын начал замечать, что теряет контроль над собственными эмоциями. В голосе, когда к нему заходили по делам, сквозил неприкрытая, ядовитая агрессия. Особенно сильно эта волна раздражения накрывала его, когда на пороге появлялся Минхо. Минхо заходил часто. Он приносил кофе, садился в кресло напротив, листал бумаги и пытался завязать какой-то отвлеченный, бытовой разговор. Хисын, на каком-то подсознательном уровне прекрасно понимал, что кузен делает это не из праздного любопытства. Минхо по-своему пытался вытащить его из этой глубокой черной ямы, в которую Хисын сам себя замуровал. Он пытался стать для него якорем. Но присутствие Минхо, его размеренный тон и сами попытки «помочь» действовали на истощенную психику Хисына как красная тряпка на быка. — Хисын, ты хотя бы окно открой, здесь дышать нечем, — Минхо зашел без стука, небрежно бросив папку на край стола. — И съешь что-нибудь. Тетя Минджу просила передать, что если ты пропустишь еще один обед, она лично придет сюда с подносом. А ты знаешь, какая она бывает убедительная. — Выйди, Минхо. — процедил Хисын сквозь зубы, даже не поднимая головы от экрана ноутбука. — Я серьезно. Ты себя в зеркало видел? Ты же похож на... — Я сказал выйди! Мне не нужны твои советы, и уж точно не нужна твоя жалость. Займись своими парижскими счетами и оставь меня в покое. Я занят. Слова сорвались с губ прежде, чем Хисын успел их обдумать. Они прозвучали грубо, несправедливо и хлестко. В ту же секунду Хисыну стало тошно от самого себя, внутри болезненно укололо чувство вины за собственную несдержанность — ведь Минхо не заслужил этого дерьма. Хисын, ожидал ответной вспышки или того, что кузен просто встанет и уйдет, хлопнув дверью. Но Минхо даже не поморщился, а просто отпил чай и посмотрел на младшего долгим, тяжелым взглядом. Он не принимал эту грубость на свой счет. Всего несколько недель назад, когда погиб его отец, Минхо сам прошел через этот персональный ад. Он помнил это состояние, когда весь мир кажется враждебным, когда внутри всё выжжено дотла, а любая попытка погладить тебя по плечу ощущается как удар по открытой ране. Минхо знал, что сейчас из Хисына говорит не злость, а дикая, невыносимая боль и панический страх потерять Джеюна навсегда. И видеть, как его некогда сильный, уверенный в себе кузен буквально угасает на глазах, превращаясь в бледную, изможденную тень самого себя, было невыносимо. — Я допью чай и уйду, Хисын. — без капли обиды ответил Минхо, переводя взгляд на окно. — Можешь орать на меня, если тебе от этого легче. Но если ты не начнешь нормально питаться, тебя до обеда просто вынесут отсюда вперед ногами. А у тебя в час дня свидание с сыном. Не забывай об этом. Хисын судорожно выдохнул и закрыл лицо руками, чувствуя, как под ладонями горит лицо. Раздражение медленно отступало, оставляя после себя лишь бескрайнюю, глухую тоску и осознание того, что он стремительно теряет контроль не только над своей семьей, но и над собственным разумом. Минхо аккуратно поставил чашку на стол.  — Кстати, я пришел не просто так, Хисын. Дядя передал распоряжение. Сегодня вечером вся семья обязана присутствовать на благотворительном гала-ужине. Все. Без исключений. Хисын медленно поднял голову, в измученных глазах промелькнуло неверие и ярость. Гала-ужин. Светский раут. Вспышки фотокамер, фальшивые соболезнования, лицемерные улыбки и хрустальные бокалы с шампанским, в котором топилась вся их настоящая, уродливая реальность. Отец оставался верен себе: для главы семьи Ли не существовало личных трагедий, если на кону стояла репутация клана. Семья вернулась из Сингапура, пережила внутренние потрясения, и теперь мир должен был увидеть их монолитными, сильными и абсолютно неуязвимыми. — Он с ума сошел? — хрипло выдохнул Хисын, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от одной только мысли о необходимости надевать смокинг и держать осанку. — Я не поеду. Я не собираюсь стоять там и разыгрывать комедию перед толпой стервятников. — Поедешь. — безэмоционально отрезал Минхо, глядя куда-то мимо него. — Мы все поедем. Ты думаешь, я в восторге? Там будет вся корейская пресса. Журналисты будут лезть мне в лицо с камерами и задавать свои глупые, мерзкие, неуместные вопросы о том, как погиб мой отец, сколько денег потерял наш банк и не собираемся ли мы объявить о банкротстве парижского филиала. Мне хочется свернуть шею каждому из них, Хисын. Но дядя поставил нас перед фактом. В кабинете повисла удушливая атмосфера безысходности. Это было то самое фамильное проклятие, от которого невозможно сбежать: ты можешь умирать изнутри, твоя личная жизнь может рушиться, но ты обязан выйти к прессе с идеальной укладкой и высоко поднятой головой. — Еще дядя приказал взять с собой Джейка. — Нет. Исключено. Джейк останется дома. В Сеуле слишком опасно, если… — В особняке его не оставят, Хисын. — перебил Минхо, в глазах отразилась та же беспомощность. — Дядя считает, что оставлять наследника дома только с няней, пусть даже под тройным кольцом охраны — это неоправданный риск после всего, что произошло. Враги не сунутся на закрытый прием, где будет половина правительства и вся верхушка полиции. Там он будет в безопасности, под нашим личным контролем. И... дядя хочет, чтобы все видели преемника. Хисын откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, чувствуя себя загнанным в темный угол, откуда не было выхода. Вся эта ситуация казалась издевательством судьбы. Но по-настоящему его добивало другое. Этот вечер обещал стать для него персональным адским кругом по совершенно иной причине. Гала-ужин означал, что им с Джеюном придется играть роли. Перед сотнями чужих, внимательных, оценивающих глаз они должны будут демонстрировать абсолютную идиллию. Идеальные мужья, любящие родители, опора и поддержка друг друга. Хисыну придется брать Джеюна под руку, чувствовать, как тот внутренне сжимается от отвращения и обиды. Ему придется улыбаться, когда Джеюн будет говорить прессе заученные фразы. Они будут стоять рядом, дышать одним воздухом, изображать счастье ради сохранения семейного статуса, в то время как дома между ними пролегла непреодолимая пропасть. Эта фальшь пугала Хисына больше, чем любые вопросы репортеров. Использовать Джеюна как декорацию для демонстрации силы банка Ли, когда он сам виноват в том, что муж не хочет на него смотреть — это было высшей точкой его падения. Ему хотелось кричать от этой тотальной усталости, от того, что даже собственное горе и собственную разрушенную семью ему не позволяли пережить в тишине. — Джеюн уже знает? — тихо спросил Хисын, не открывая глаз. — Думаю, Феликс уже всё ему передал. — Минхо поднялся с кресла, поправляя пиджак. — Собирайся. Нам нужно выглядеть хорошо. Помни: они не должны увидеть, что мы истекаем кровью. Когда Минхо вышел, Хисын остался один. До обеда, до его тридцати минут в детской с Джейком, оставалось совсем немного, но сейчас эта радость была отравлена осознанием того, что вечером ему придется примерить маску счастливого человека и встретиться лицом к лицу со своим главным грехом — с Джеюном.  Часы на стене кабинета наконец отсчитали заветный час. Хисын поднялся с кресла, от резкого движения потемнело в глазах — изможденный нарциссическим давлением отца и хроническим недосыпом организм бунтовал, но ментальный голод по сыну был сильнее физической немощи. Он шел по длинным, гулким коридорам особняка Ли, словно преступник на свидание с единственным человеком, который не мог его осудить. Когда Хисын бесшумно приоткрыл дверь, няня уже укачивала Джейка. Малыш, утомленный, уже крепко спал, доверчиво уткнувшись круглым личиком в плечо женщины. Няня, заметив бледное лицо молодого хозяина, понимающе и сочувственно кивнула. Она аккуратно, едва дыша, переложила Джейка в кроватку, поправила легкое одеяльце и бесшумно выскользнула из комнаты, оставив их наедине. Хисын обессиленно опустился на невысокий диванчик, стоявший вплотную к детской кроватке. Он протянул дрожащую руку, опустил её через деревянный бортик и осторожно, едва касаясь, накрыл своей широкой ладонью крошечные, теплые пальчики сына. В ту же секунду внутри него с новой силой вспыхнула обжигающая ярость. Злость на отца душила Хисына, перехватывая горло. Пятимесячный ребенок. Кроха, которая еще толком не умеет держать спину, сегодня вечером должна стать живым щитом и декорацией. Этому маленькому, чистому существу, не знающему зла, придется дышать тяжелым парфюмом сеульской элиты, вздрагивать от резких вспышек сотен фотокамер и ловить на себе оценивающие взгляды журналистов, готовых разорвать их семью ради громкого заголовка. Хисын чувствовал себя абсолютно, до тошноты беспомощным. Он, который ворочал миллионами, подделывал государственные реестры патентов и бросал вызов международным гигантам вроде Вэнса, сейчас не мог защитить собственного сына от амбиций собственного отца. Он поставил их на шахматную доску, и у Хисына не было права объявить протест. Безысходность парализовала его. Ему хотелось кричать, крушить кабинет, забрать Джеюна, Джейка и сбежать обратно в Сингапур, под тропические ливни, подальше от этой проклятой фамильной ответственности. — Прости меня, малыш... — едва слышно прошептал Хисын. — Я обещал, что построю для тебя стену, а сам привел тебя в этот капкан. Он положил голову на сложенные на бортике кроватки руки, не выпуская крошечную ладонь Джейка из своих пальцев. Мерное, глубокое дыхание сына, подействовало на его истерзанную, взвинченную до предела нервную систему как сильное успокоительное. Окутанный чистой, безусловной безопасностью детской комнаты, Хисын сам не заметил, как его веки отяжелели. Изнуренный сутками тревоги, без еды и сна, он просто отключился. На этот раз истощенный мозг не подсунул ему кошмаров с судами, авариями и холодным взглядом мужа. Минут через двадцать дверь детской снова открылось. На пороге появился Джеюн. Он пришел, чтобы проверить, как спит Джейк и остановился, не решаясь сделать следующий шаг. Картина, открывшаяся ему, заставила его сердце болезненно сжаться. В кроватке сладко спал маленький Джейк. А рядом, неудобно согнувшись на диване и уронив голову на бортик, спал Хисын. Джеюн увидел то, чего Хисын никогда бы не позволил ему рассмотреть наяву: крайнюю степень человеческого истощения. Лицо Хисына казалось прозрачным, под закрытыми глазами чернели глубокие тени, губы были искусаны в кровь, а линия плеч сейчас казалась надломленной. Он выглядел беззащитным. Глубоко несчастным, загнанным парнем, который до последнего вздоха держался за пальчики ребенка. Джеюн стоял у двери, и чувствовал, как его возведенная из принципов и обиды крепость дает огромную трещину. Феликс не врал — Хисын действительно угасал. Джеюн медленно, бесшумно подошел ближе. Он смотрел на двух самых дорогих его сердцу людей — на продолжение своего погибшего брата и на своего мужа, который ради спасения этого продолжения готов был сжечь себя дотла. Время словно замедлило свой ход, давая Джеюну возможность перевести дух и посмотреть на то, от чего он так упрямо бежал последние дни. Джеюн сделал еще один бесшумный шаг вперед. Расстояние между ними, которое в его мыслях измерялось километрами горькой обиды, сократилось до нескольких сантиметров. Он опустился на колени перед диваном, оказавшись на одном уровне с лицом Хисына. Джеюн несмело, протянул руку. Его пальцы зависли в воздухе, прежде чем коснуться бледной кожи. Это было первое прикосновение за все эти долгие дни. Джеюн аккуратно поддел подушечками пальцев отросшую, непослушную челку Хисына, которая закрывала его лоб и лезла в закрытые глаза, и убрал её в сторону. Хисын даже не шелохнулся. Его дыхание было тяжелым и глубоким. Ладонь Джеюна скользнула ниже, ложась на впалую щеку мужа. Кожа Хисына была сухой и горячей, а под пальцами отчетливо проступала колючая, жесткая щетина, которую он, просто не нашел сил сбрить. В груди у Джеюна что-то с треском надломилось. На смену оборонительному гневу пришло чувство вины. Тяжелая, липкая и острая, она вонзилась прямо в сердце. Джеюн смотрел на него и понимал: это сделал он. Да, Хисын совершил ошибку, да, он солгал, но то, до какого состояния он дошел за эти дни в Сеуле — заслуга Джеюна. Его холодность, его демонстративный уход в гостевое крыло, его молчание, лишившее Хисына единственной опоры, добили его быстрее, чем все махинации и жесткие требования Ли Джунхо. Джеюн заставил его поверить, что он остался абсолютно один. Внезапно Хисын во сне дернулся, его голова начала медленно соскальзывать с неудобного бортика кроватки, грозя упасть. Даже в этом неудобном, ломающем шею положении он был не в силах проснуться — истощение буквально сковало его сознание. Джеюн среагировал мгновенно. Он подался вперед и аккуратно перехватил Хисына под плечи, принимая его вес на себя. На секунду лицо Хисына оказалось совсем близко, утыкаясь в изгиб шеи Джеюна, и тот зажмурился от знакомого, родного запаха, который теперь едва улавливался за ароматом горького кофе и табачного дыма. Осторожно, стараясь не совершать резких движений, чтобы не разбудить ни мужа, ни ребенка, Джеюн помог Хисыну откинуться назад и удобнее расположиться на небольшом диване. Он аккуратно приподнял его ноги, укладывая их на сиденье, и подложил под голову декоративную подушку. Хисын глухо вздохнул во сне, уткнулся лицом в мягкую ткань и снова затих. Джеюн не ушел. Он остался сидеть рядом на полу, подогнув под себя ноги, и просто смотрел на мужа. Внутренние изменения Хисына за это короткое время поражали и пугали. Перед Джеюном лежал совсем другой человек. Не было больше идеальной укладки, которая всегда подчеркивала его статус. Рубашка, обычно выглаженная, сейчас была примята, верхние пуговицы расстегнуты, открывая бледные ключицы. Он сильно похудел, а линия челюсти казалась опасно острой. Хисын угасал, сгорая в огне собственного контроля и страха потерять семью. Джеюн снова протянул руку, мягко запуская пальцы в его потяжелевшие, отросшие волосы, перебирая темные пряди. Ему хотелось забрать хотя бы часть этой боли, которую Хисын запер внутри себя. Он аккуратно очертил пальцем линию его бровей, которые даже во сне оставались напряженно сдвинутыми. — Зачем же ты всё взвалил на себя?.. — шептал Джеюн, сглатывая подступившие слезы. — Почему не дал мне разделить это с тобой? Он понимал, что сегодняшняя ночь на гала-ужине будет для них обоих испытанием. Ему самому придется играть роль счастливого супруга, но теперь, увидев эту изнанку «силы» Хисына, Джеюн знал, что не сможет оставаться прежним. Лед внутри него испарился, оставив лишь кровоточащую рану сострадания и любви. Джеюн провел ладонью по щеке Хисына в последний раз. Малыш в кроватке перевернулся на другой бок, и Джеюн понял, что ему пора уходить, пока Хисын, вопреки всему, не открыл глаза. Он поднялся с пола, его суставы слегка затекли, но он не обратил на это внимания. В последний раз взглянув на спящего мужа, Джеюн бесшумно направился к выходу. Он приоткрыл дверь и выскользнул в холодный коридор особняка, аккуратно притянув за собой створку. Хисын остался спать в детской. Он выспится, возможно, впервые без кошмаров, проснется ближе к вечеру, начнет собираться на этот проклятый гала-ужин, и даже не узнает, что Джеюн был здесь. Не узнает, что его тайное убежище было раскрыто, что его измученное лицо гладили с нежностью. 

***

Хисын открыл глаза не сразу. Сознание возвращалось медленно, словно он поднимался со дна глубокого, темного водоема. Над ним стояла няня, которая слегка трясла его за плечо. Ей удалось достучаться до его сознания только с третьего раза — он спал так глубоко, будто его душу на эти несколько часов погрузили в спасительный наркоз. — Господин Хисын, простите, что тревожу, — произнесла женщина, отступая на шаг. — Время уже к пяти вечера. Скоро нужно будет готовиться к выезду. Хисын сел на диване, потирая лицо ладонями. Голова была тяжелой, но пульсирующая боль в висках, которая мучила его последние дни, наконец-то утихла. Он бросил взгляд на наручные часы — без десяти пять. Он проспал почти четыре часа. Опустив взгляд, он увидел, что Джейк уже давно не спит. Малыш лежал неподалеку на мягком развивающем коврике, увлеченно рассматривая шуршащую тканевую книжку и пытаясь засунуть её край себе в рот. Он уже успел проснуться, спокойно дождаться няню, поесть и теперь был в прекрасном, благодушном настроении. — Он проснулся часа полтора назад, — пояснила няня, заметив взгляд Хисына. — Я хотела вас разбудить, но... вы так тяжело спали, господин. Я побоялась тревожить. Решила, что вам этот отдых нужнее. В любой другой день Хисын, возможно, разозлился бы на такое самоуправство со стороны персонала. Но сейчас он ощутил искреннюю благодарность к этой женщине. Этот сон действительно спас его от неминуемого срыва прямо посреди грядущего вечера. — Спасибо вам. Вы всё правильно сделали. Когда няня кивнула и отошла к шкафчику, чтобы приготовить чистую одежду для Джейка, Хисын сполз с дивана прямо на ковер, садясь рядом с ковриком сына. Ему нужно было идти в свое крыло. Нужно было принять душ, смыть с себя эту четырехчасовую слабость, заставить себя побриться и примерить на себя маску идеального Ли Хисына перед тем, как надеть смокинг. Но ноги категорически отказывались уходить из этой комнаты. Джейк, заметив, что папа опустился рядом, мгновенно бросил свою книжку. Он оживился, засучил ножками и издал радостный звук, потянувшись ручками к нему. Хисын аккуратно лег на бок прямо на ковер, подперев голову рукой, лицом к сыну. Он протянул палец, и Джейк тут же мертвой хваткой вцепился в него своими пухлыми пальчиками, пытаясь подтянуть к себе. — Привет, маленький. Как ты тут без меня? Ползать тренировался? Малыш в ответ что-то забавно забормотал на своем младенческом языке. Смотря на него, Хисын снова почувствовал укол тревоги и злости на отца. Через пару часов этого мальчика окунут в холодный, лицемерный мир высшего общества. Хисыну было невыносимо думать о том, как Джейк испугается вспышек и шума. А пока до начала всеобщего семейного безумия, Хисын просто хотел побыть отцом. Он аккуратно наклонился и поцеловал Джейка в мягкую щечку, чувствуя, как внутри него медленно собираются по кусочкам силы. Ему нужно было выстоять этот вечер. Ради этого ребенка, ради Джеюна, который сейчас наверняка так же собирался в гостевом крыле, преодолевая собственную гордость и боль. Хисын продолжал лежать на полу, перебирая крошечные пальчики Джейка, и даже не подозревал, что всего несколько часов назад на этом же самом месте стоял Джеюн, который смотрел на него и баюкал его измученную душу своими невидимыми касаниями. После оставив Джейка под присмотром няни, Хисын шел быстрым шагом, застегивая на ходу пуговицы примятой рубашки. Сон вернул ему ясность мысли, а вместе с ней и защитную злость. Он был готов драться. Готов был выдержать любой тяжелый взгляд отца, лишь бы отстоять безопасность ребенка. Но когда до массивных дубовых дверей кабинета отца оставалось всего несколько метров, створка резко распахнулась. На пороге появился Джеюн. Хисын невольно остановился, его сердце пропустило болезненный удар. Джеюн выглядел разбитым. В его глазах горело бессильное раздражение, а плечи были напряжены так, словно он только что вышел из физического столкновения. Он шел, глядя под ноги, и заметил Хисына только тогда, когда почти поравнялся с ним. Джеюн остановился. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Хисын жадно всматривался в родное лицо, замечая каждую деталь, каждую черточку, по которой так безумно скучал. Но Джеюн, переступив через собственное нежелание разговаривать после дней молчания, вдруг сделал шаг навстречу. Обида на мужа сейчас отступила перед более глобальной тревогой. — Хисын. Поговори со своим отцом. Пожалуйста. Скажи ему, что это безумие. Джейк не должен ехать на этот ужин. Он еще слишком маленький, он испугается камер, шума, этой толпы... Ребенку просто не место среди этих лицемеров. Внутри Хисына разливалась гордость смешанная с сочувствием. Он не ожидал, что Джеюн, который всегда старался держаться подчеркнуто уважительно с главой клана Ли — найдет в себе смелость прийти к нему и открыто заявить свой протест. Это был поступок настоящего опекуна, готового защищать малыша вопреки любой субординации. Но судя по выражению лица Джеюна, его визит закончился полным крахом. — Я как раз за этим и иду, Джеюн-и. — негромко, стараясь вложить в голос всё то тепло, что скопилось внутри, ответил Хисын. На мгновение ему показалось, что это общее горе заставит их снова встать плечом к плечу, но Джеюн лишь покачал головой и, больше ничего не сказав, быстро пошел прочь по коридору, оставляя Хисына одного перед дверью. Хисын сжал челюсти, развернулся и без стука толкнул тяжелую дверь. Глава семьи сидел за своим столом, просматривая какие-то бумаги. Ли сделал всего два шага внутрь комнаты и открыл рот, чтобы начать говорить, но отец даже не поднял на него глаз. Он просто поднял руку, и этот короткий, властный жест мгновенно оборвал Хисына на полуслове. — Если ты пришел говорить о ребенке избавь меня от своих сантиментов, Хисын. Твой муж только что устроил мне здесь сцену. Я не намерен слушать это дважды. — Отец, Джейку всего пять месяцев! Это неоправданный риск. Выставлять его перед прессой прямо сейчас, когда ситуация с Вэнсом и «Шим Компани» еще до конца не урегулирована... — Ситуация с Вэнсом не урегулирована только потому, что ты проявил мягкотелость в Сингапуре, — жестко отрезал отец. — И именно поэтому сегодня вечером весь Сеул должен увидеть, что банк Ли и семья Шим едины, сильны и у них есть законный, признанный наследник. Мальчик поедет с нами. Охрана обеспечит его безопасность внутри здания. Это мое последнее слово. Каждое слово отца било наотмашь, уничтожая любую попытку сопротивления. Спорить с ним в таком состоянии было сродни самоубийству — это означало проиграть партию, даже не успев сделать первый ход. Отец сейчас не видел в людях личности, для него они сейчас функция, фигуры на доске, которые должны стоять на своих местах ради блага империи. И сейчас пятимесячный Джейк был идеальной фигурой для демонстрации триумфа. Хисын стоял посреди кабинета, и внутри него все кричало от ярости и унижения, но холодный рассудок, воспитанный этим же самым человеком, подсказывал: если он сейчас сорвется на крик, отец просто отстранит его от безопасности ужина, и тогда он вообще не сможет контролировать ситуацию. — Я понял вас, отец, — сквозь зубы процедил Хисын.  — Свободен. У вас с Джеюном есть полтора часа, чтобы привести себя в порядок. Я жду у машин ровно в семь. И упаси вас бог показать журналистам хоть каплю того разлада, что вы устроили в моем доме. — бросил Джунхо, снова утыкаясь в документы. Хисын развернулся и вышел, с силой прикрыв за собой дверь. Беспомощность и злость душили его. Он шел обратно в свое крыло, понимая, что этот вечер превращается в настоящую бойню, где ему придется защищать сына от камер, а самого себя — от разочарованного взгляда Джеюна, которого он снова подвел, не сумев защитить их мальчика перед лицом тирании отца. Суровость Ли Джунхо, ставшая в последнее время тяжелым куполом накрыла весь особняк. Хисын замечал это в каждом жесте отца, в резко изменившемся тоне, в приказах, которые больше походили на военные директивы. И это не было плодом его измученного бессонницей воображения — страх перед главой семьи читался в глазах каждого. Отец изменился. Прежний, пусть и жесткий, но расчетливый патриарх, который когда-то находил время для внутренней дипломатии внутри клана, исчез. Теперь его волновали исключительно внешние атрибуты империи: котировки акций банка Ли, восстановление пошатнувшегося политического влияния в Сеуле, заголовки в прессе и возвращение власти, которую они едва не потеряли из-за войны с синдикатами. Отец бросал все ресурсы семьи, все финансовые и человеческие силы на внешнюю витрину благополучия. А то, что за этой глянцевой вывеской, внутри самого дома, творился настоящий ментальный хаос, его не заботило. Брак Хисына трещал по швам, Джеюн задыхался в гостевом крыле, Минхо и Феликс едва справлялись с трауром по отцу — для Джунхо всё это было лишь шумом, который мешал делу. Но была одна деталь, которая заставляла Хисына сомневаться в том, что его отец окончательно превратился в бездушную машину. Охрана особняка. Меры безопасности по всему периметру территории были усилены до какого-то параноидального максимума. Количество вооруженных людей на постах удвоилось, камеры слежения обновили на самые передовые тепловизоры, а выезды из ворот теперь координировались так, словно они находились на прифронтовой полосе. Хисын слишком хорошо помнил причину этой предосторожности. Перед экстренным побегом в Сингапур, который тогда казался единственным спасительным убежищем, они пережили худший кошмар любого закрытого клана. Проникновение. Люди синдиката смогли взломать их хваленую защиту, пройти сквозь внешние кордоны и оказаться прямо во дворе особняка. И теперь Хисын начинал понимать истинную природу его суровости. Отец на самом деле испытывал ту же самую изнуряющую тревогу, которая грызла самого Хисына каждую ночь. Он боялся. За внешним фасадом высокомерия и деспотизма скрывался страх вожака, который один раз уже не смог защитить свою стаю в собственном логове. Его требование везти пятимесячного Джейка на гала-ужин, его нежелание оставлять ребенка дома, его ярость в ответ на протесты Джеюна — всё это было не просто капризом. На приеме, под прицелом сотен камер, в окружении министров и высших чинов полиции, ребенок был в недосягаемости. Дома, за высокими стенами, которые уже однажды оказались уязвимы, отец больше не чувствовал себя в безопасности. От этого осознания Хисыну стало еще холоднее. Если даже его монолитный, всесильный отец поддался этой паранойе, значит, их возвращение в Корею действительно было шагом на минное поле. Они оба были заперты в одной и той же ловушке страха. Только Хисын сходил с ума от мысли, что теряет любовь Джеюна, а отец от страха потерять контроль над безопасностью империи.

***

Ровно в семь вечера тяжелые ворота особняка Ли разошлись в стороны. Во дворе стояли три одинаковых черных седана представительского класса. Вокруг них суетились люди из личной охраны Джунхо, переговариваясь по рациям короткими фразами. Воздух в этот час был прохладным и сырым, с трубой пахло выхлопными газами и близким дождем. Хисын выходил из дома первым, на ходу поправляя манжеты рубашки. Строгий смокинг сидел на нем идеально — дорогие лекала, плотная ткань, которая должна была скрывать, как сильно он осунулся за эти дни. Но сам Хисын чувствовал себя в этой одежде как в чужих, жестких доспехах. Следом за ним шла няня с Джейком на руках, а за ними Джеюн. Джеюн двигался медленно, глядя себе под ноги. Его костюм-тройка глубокого темно-синего цвета подчеркивал его бледность лица. Он напрочь забыл, каково это собираться на светский раут, завязывать галстук перед зеркалом и готовиться к тому, что на тебя будут смотреть сотни чужих глаз. Даже пятимесячного Джейка одели в соответствии с дресс кодом. На малыше была крошечная белая хлопковая рубашка, плотная серая жилетка и маленькие брючки, которые смешно топорщились из-за объемного подгузника. На ножки няня натянула ему мягкие замшевые пинетки, похожие на туфли взрослых. Ребенок выглядел как уменьшенная, игрушечная копия своих опекунов. Ли Джунхо вместе с супругой уже сидели в первой машине. Няня с вещами ребенка и основной частью охраны направилась к замыкающему автомобилю. Хисын открыл дверцу второй машины. Джеюн сел на заднее сиденье, сразу отодвинувшись к самому окну и уставившись на серые стены особняка. Хисын сел с другой стороны. Между ними, прочно зафиксированное на кожаном сиденье, находилось детское автокресло, в которое няня аккуратно переложила Джейка. Кортеж медленно тронулся с места, выезжая на заполненные вечерними пробками улицы Сеула. Ни Хисын, ни Джеюн не сделали ни единой попытки заговорить. Между ними физически ощущалось расстояние в несколько световых лет, несмотря на то, что они сидели в одном автомобиле. Хисын почти сразу достал из кармана пиджака рабочий телефон. Пальцы механически листали бесконечные цепочки писем от юридического отдела банка. Нужно было закрыть пару зависших вопросов по сингапурским трансферам до того, как они приедут на ужин, и Хисын упрямо цеплялся за эти сухие цифры и графики, лишь бы не смотреть в сторону мужа. Джеюн сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на проплывающие мимо витрины магазинов, неоновые вывески и спешащих куда-то людей. Сеул жил своей обычной, суетливой жизнью, а здесь, внутри этой машины, время словно застыло. Обида, смешанная с виной, которую он почувствовал днем в детской, давила на грудную клетку, и не позволял сделать нормальный, глубокий вдох. Ему хотелось потянуться к Хисыну, перехватить его руку, оторвать от этого проклятого телефона и спросить, почему они дошли до этой точки. Но гордость и страх услышать очередной холодный, правильный ответ держали его на месте. Единственным живым звуком в этой пустоте был Джейк. Малыш, совершенно не замечал напряжения родителей, и лежал в своем креслице, крутил в ручках большую пластиковую погремушку-кольцо. Он перебирал её пальцами, совал в рот, пластиковый стук деталек друг о друга нарушал тишину салона. Джейк издал довольный горловой звук, выпуская слюни прямо на белую воротник своей новой рубашки. Хисын на секунду оторвал взгляд от экрана, скользнул им по макушке сына, а затем перевел на профиль Джеюна, замершего у стекла. Напряжение в машине стало настолько плотным, что казалось, протяни руку и пальцы наткнутся на невидимую стену. В окно Джеюна ударил яркий свет фар встречного автомобиля, осветив его искусанные губы и залегшую между бровей складку. Хисын медленно заблокировал телефон, и экран погас, погружая его сторону салона в полную темноту. Машина затормозила у парадного входа. Сквозь тонированное стекло было видно, как у красной дорожки колышется плотная стена людей: журналисты с объективами, репортеры с микрофонами, охрана ресторана в черных костюмах. Пространство перед входом то и дело заливало белыми, режущими вспышками. Вспышка. Еще одна. Еще. Джеюн зажмурился, даже находясь внутри салона. Хисын не стал ждать, пока водитель обойдет машину и откроет дверь. Действуя быстро, он потянулся к автокреслу, расстегнул ремни и поднял Джейка на руки. Малыш удивленно кряхтел, не понимая, почему его лишают привычного уюта. Прежде чем сделать шаг наружу, Хисын скинул свой смокинг. Оставшись в одной белоснежной рубашке и жилете, он широким жестом укутал ребенка в плотную ткань пиджака, надежно прижав его к своей груди. Он спрятал голову Джейка под лацкан, закрывая его ладонью от любого внешнего мира. — Держись рядом. — бросил Хисын Джеюну, даже не оборачиваясь, и первым толкнул тяжелую дверцу. Десятки голосов одновременно выкрикивали фамилию Ли, щелканье затворов сливалось в один непрерывный, зловещий треск. Воздух казался наэлектризованным, душным. В лицо сразу ударил едкий свет сотен фотовспышек. На секунду Джеюну показалось, что он теряет ориентацию в пространстве, но чья-то рука слегка подтолкнула его в спину, заставляя двигаться вперед. Это оказался Минхо.  Впереди шел Ли Джунхо с супругой. Он слегка кивал головой, демонстрируя прессе царственное спокойствие. За ними, плотно прижавшись друг к другу, шли Хисын и Джеюн. Чуть позади двигались Минхо и Феликс, замыкая их кольцо. Няня и личная охрана шли живым щитом по бокам, буквально расталкивая плечами самых наглых папарацци, которые пытались просунуть объективы сквозь щели между телами, чтобы заснять укутанного в отцовский пиджак наследника. Хисын шел быстро, под его ладонью Джейк начинал испуганно ворочаться, утыкаясь носом в его рубашку. Джеюн едва поспевал за мужем. Между ними по-прежнему не было ни слова, ни взгляда, только это общее, паническое бегство сквозь толпу стервятников. Массивные стеклянные двери ресторана наконец захлопнулись за их спинами, отсекая уличный хаос. Шум мгновенно стих. В холле пахло живыми лилиями, дорогим воском и ароматом изысканной кухни. Здесь камер не было. К ним тут же подскочил старший метрдотель низко кланяясь главе семейства. — Добрый вечер, господин Ли. Прошу вас, следуйте за мной. Хисын наконец немного ослабил хватку. Он приоткрыл полы своего смокинга, заглядывая внутрь. Джейк хмурился, на припухшей щеке остался след от пуговицы отцовского жилета, но он, к счастью, так и не заплакал. Няня тут же выросла из-за спины Хисына, протягивая руки, чтобы забрать ребенка и увести его в отдельную закрытую комнату отдыха. Хисын отдал сына, и остался стоять посреди холла в одной рубашке. Джеюн остановился в паре шагов от него, глядя на то, как няня скрывается за поворотом коридора. — Твой пиджак. — произнес Джеюн, указывая взглядом на смокинг, который Хисын всё еще держал в руках. Хисын ничего не ответил. Он механически влез в рукава, расправил плечи и застегнул одну пуговицу на талии. Внешне он снова стал идеальным Ли Хисыном, которого ждал Сеул. Метрдотель распахнул перед ними высокие двери, ведущие в главный зал. Изнутри навалилась волна тепла, звон бокалов, приглушенные звуки живого джазового оркестра и тяжелый шлейф дорогого парфюма. Зал был полон. Мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях в пол оборачивались на вошедших, их взгляды мгновенно скрестились на фигурах семьи Ли.  Ли Джунхо уже входил в толпу, приветствуя какого-то министра. Хисын сделал глубокий вдох, его лицо снова приняло маску безразличия, и он сделал шаг вперед, вглубь зала. Джеюн двинулся следом, держась на небольшом расстоянии, готовый к началу долгой, фальшивой игры. Комната отдыха, расположенная в дальнем крыле ресторана, встретила Пак Соён тишиной. Стены полностью глушили гул джазового оркестра и звон из главного зала. Няня аккуратно опустила Джейка на широкий кожаный диван. Она выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках после сумасшедшей пробежки сквозь стену папарацци, и сразу же наклонилась к ребенку, готовая успокаивать, качать и баюкать. Но Джейк плакать не собирался. Пятимесячный мальчик лежал на спине в своих крошечных брючках, и моргал круглыми, темными глазами. На его личике не было ни испуга, ни слез — только детское любопытство к новому потолку и люстре. Соён в который раз за последние месяцы искренне поразилась этой его не по-детски стойкой черте характера. Другой ребенок на его месте уже зашелся бы в истошном крике от слепящих вспышек и рева толпы, но Джейк лишь нахмурил брови, и перетерпел этот хаос на руках у Хисына. — Ну надо же, какой ты у нас мужчина, Джейк-и. — нараспев заговорила Соён, садясь на край дивана и доставая из сумки заранее приготовленную бутылочку с теплой смесью. Она аккуратно приподняла малыша, устраивая его поудобнее на своем локте, и поднесла соску к его губам. Джейк тут же активно заиграл губами, ухватился ладошками за бутылочку и принялся пить, не отрывая своего взгляда от лица няни. Соён гладила его по пушистым волосикам, но на душе у нее было неспокойно. За те годы, что она проработала в домах высшей элиты, женщина научилась замечать малейшие изменения. А сейчас в особняке Ли воздух был настолько отравлен напряжением. Она видела, как молодой господин Хисын угасает на глазах, как господин Джеюн закрылся в гостевом крыле, пряча заплаканные глаза и глухую обиду. Этот холод между ними ощущался физически, и Соён, искренне успевшая привязаться к этой израненной семье, беззвучно молилась, лишь бы эта буря прошла мимо ребенка. — Кушай, мой хороший, расти большим и сильным. — шептала она, утирая пальцем каплю смеси, скатившуюся по подбородку Джейка. — Им сейчас очень тяжело. Твоему папе Хисыну и папе Джеюну... Они так сильно любят тебя, малыш. Джейк сделал последний глоток, отпустил соску и издал сытый, довольный звук, шумно выдохнув. Соён аккуратно подняла его столбиком, дожидаясь, пока малыш срыгнет воздух, и продолжала тихонько покачивать его из стороны в сторону, вглядываясь в закрывающуюся дверь. Позолоченный зал ресторана сверкал так ярко, что у Джеюна начинали болеть глаза. Хрустальные подвески огромных люстр мелко подрагивали в такт шагам сотен гостей, а гул голосов, смешанный со звоном дорогих бокалов, сливался в один сплошной, давящий гул. Ли Джунхо и Ли Минджу почти сразу отделились от них и быстро растворились в самом центре зала, среди министров финансов, судей и председателей правления крупнейших конгломератов страны. Хисын, Джеюн, Минхо и Феликс остались стоять вчетвером на небольшом пятачке у мраморной колонны. Они почему-то держались плотной группой, словно отряд, занявший круговую оборону на вражеской территории. Джеюну казалось, что все эти люди видят его насквозь — видят и его обиду, и то, как сильно у него дрожат пальцы, сжимающие ножку бокала с минеральной водой. Минхо стоял чуть правее Хисына, заложив одну руку за спину. Феликс держался чуть позади брата, он лишь кивал головой, когда кто-то из проходящих мимо небрежно бросал им дежурное «добрый вечер». К их группе то и дело подходили люди. В основном это были мелкие сеульские банкиры, владельцы инвестиционных фондов средней руки и юристы — стервятники от бизнеса, которые годами со стороны наблюдали за абсолютным триумфом клана Ли, глотая желчь и зависть. Теперь же, когда слухи о кризисе, обысках и внутренних потрясениях семьи просочились в кулуары, эти люди почувствовали запах крови. Они подходили якобы ради вежливости, но в их глазах и фальшиво-сочувственных улыбках сквозила ядовитая радость. Они смаковали каждый слух, пытаясь нащупать брешь в их обороне. Один из таких визитеров — невысокий, полноватый мужчина в слишком дорогом для его статуса смокинге, директор какого-то коммерческого фонда — оказался либо слишком безрассудным, либо окончательно потерял чувство края от выпитого шампанского. Он подошел вплотную, покачивая бокалом, его сальный, оценивающий взгляд остановился на Минхо. — Господин Ли Минхо, какая встреча, — громко заговорил он, и на его губах заиграла мерзкая, скользкая улыбочка. — Примите мои самые искренние соболезнования по поводу вашего отца. Какая трагедия... Погибнуть от пули прямо в собственном офисе. Мы до сих пор в шоке. Это ведь... какая-то дикость, правда? Такие люди, и такая криминальная кончина. Банкир, не замечал или сознательно игнорировал окружающую атмосферу. Он сделал глоток и придвинулся еще ближе, понижая голос до шепота, который, однако, был отлично слышен всем четверым. — Мы вот в совете директоров как раз вчера обсуждали... Что же теперь станет с некогда великим Французским филиалом вашего банка? Париж всегда держался исключительно на авторитете вашего покойного батюшки. А теперь, когда его нет, да еще и после этих... слухов о проверках... Не боитесь, что европейские инвесторы просто разорвут контракты? Будет жаль, если такая империя пойдет с молотка из-за... неосторожности. Мужчина открыто, лицедействуя перед публикой, насмехался над их личной потерей, превращая смерть человека в тему для грязных бизнес-прогнозов. Внутри у Джеюна поднялась волна отвращения. Эти люди вызывали у него такое глубокое отвращение, что ему стоило огромных усилий не плеснуть водой из своего бокала прямо в это самодовольное, лоснящееся лицо. Он бросил быстрый взгляд на Хисына, готовый к тому, что тот сейчас сорвется, ведь Хисын и так был на пределе из-за разговора с отцом. Но вместо этого повисла пауза, в которой отчетливо слышался далекий, заливистый смех какой-то женщины у фуршетного стола. Минхо не стал сглаживать углы. В отличие от Хисына, которого отец годами дрессировал держать лицо перед сеульской элитой при любых обстоятельствах, Минхо вырос в другой среде и обладал совершенно иным, колючим и прямым характером. Он никогда не пытался казаться вежливым там, где пахло гнилью, а после гибели отца внутри него и вовсе выгорел любой предохранитель, отвечающий за светский этикет. Он опустил свой бокал на поднос проходившего мимо официанта, даже не взглянув на парня, и сделал полшага вперед. Это заставило толстощекого банкира вжать голову в плечи. Мертвенно-спокойный силуэт Минхо сейчас буквально навис над ним. — Послушай меня сюда, — произнес Минхо. Парочка стоявших рядом гостей из соседней группы тут же притихла, оборачиваясь на них. — Мой отец строил парижский филиал тридцать лет. Строил его на костях таких мелких, вороватых контор, как твоя. И если ты думаешь, что его смерть дает право такому ничтожеству, как ты, открывать свой рот в нашу сторону, то ты сильно ошибаешься. — Господин Ли Минхо, я ведь просто... выразил соболезнования... — забормотал мужчина, мгновенно бледнея. Его самодовольство испарилось. Он попытался сделать шаг назад, но Минхо перехватил его за локоть, не позволяя сдвинуться с места. — Ты пришел сюда потешить свое эго, потому что в обычные дни тебя даже на порог нашего банка не пустят без предварительной записи за месяц. Запомни раз и навсегда. Парижский филиал не пойдет с молотка. Скорее я лично пущу с молотка твою нищую компанию, скуплю твои долги и оставлю тебя без единой чистой рубашки. А что касается пули... На твоем месте я бы вообще помалкивал про чужие смерти. Земля в Сеуле сейчас очень скользкая, можно и самому упасть. Минхо резко разжал пальцы, брезгливо толкнув мужчину от себя. Тот едва удержался на ногах, чуть не плеснув шампанским на свой собственный жилет. Люди в радиусе трех метров поспешно отводили взгляды, делая вид, что увлечены своими разговорами, хотя все прекрасно слышали каждое слово. Прямота Минхо, и его абсолютное нежелание играть по правилам лицемерного улья вызвали у Джеюна странное чувство уважения. Минхо защищал память отца так, как умел — жестко, грязно и без попыток казаться святым. Хисын смотрел на кузена с пониманием. Ему самому хотелось бы иметь такую же свободу — просто развернуться, высказать всё, забрать семью и уйти. Но в отличие от Минхо, на Хисыне висел слишком тяжелый груз ответственности за «Шим Компани» и за безопасность Джейка, которую отец так умело использовал в качестве рычага. Опозоренный банкир сглотнув, что-то невнятно пропищал, спешно развернулся и буквально сбежал в противоположную часть зала, растворяясь среди толпы гостей. Минхо проводил его тяжелым взглядом, после чего спокойно повернулся к Хисыну и Джеюну, словно ничего не произошло. Его лицо снова приняло выражение безразличия, но по тому, как тяжело ходили его желваки, было понятно, сколько сил стоило ему это контролируемое бешенство. — Нам нужно выпить чего-нибудь покрепче этой воды. Минхо перехватил с подноса проходящего официанта два тяжелых бокала с темным виски. Один он молча протянул Хисыну. Тот сделал крупный глоток, даже не поморщившись от того, как крепкий алкоголь обжег иссушенное за день горло. Ему нужно было заглушить эту подкожную, непреходящую дрожь. Минхо протянул руку к Феликсу, кивая на поднос, но младший покачал головой, глубже пряча ладони в карманы брюк. — Я не буду. От этого шума и так голова раскалывается. Джеюн тоже отказался, когда Хисын вопросительно посмотрел на него. Ему нужна была кристально чистая, трезвая голова, чтобы контролировать каждый свой вдох. Он сделал глоток обычной минеральной воды из своего бокала. Феликс слегка приподнял голову и кивнул в сторону центрального входа в зал. — Кажется, началось.  Сквозь толпу гостей к их группе целенаправленным шагом двигался личный секретарь Ли Джунхо. Мужчина подошел вплотную и, слегка наклонившись к Хисыну и Джеюну, произнес негромко.  — Господин Ли Джунхо просил передать. Время пришло. Пора выводить ребенка в зал. Фотографы крупных изданий уже готовы у центрального подиума. «Выводить в зал». Словно пятимесячный Джейк был не живым, уязвимым младенцем, а редким трофеем, который нужно показать публике. Джеюн повернулся к Хисыну, и отчаянно искал помощи. Он надеялся увидеть в лице мужа хоть какую-то попытку сопротивления, тайный знак, что они могут проигнорировать этот приказ. Но Хисын сильнее сжал челюсти, глядя куда-то поверх головы секретаря. Проигранный час назад спор в кабинете отца лишил его права голоса здесь, на глазах у сотен свидетелей. Спорить сейчас — значило устроить грандиозный скандал, который Джунхо никогда им не простит. — Тогда я сам пойду. — с трудом выдавливая из себя слова, произнес Джеюн. Он понял, что Хисын тут ничего не решает.  Внутри всё дрожало от бессильного гнева. Он не хотел, чтобы Хисын шел с ним. Не хотел делить эту горькую обязанность с человеком, который, по его мнению, допустил эту ситуацию. Джеюн развернулся, даже не взглянув на мужа, и нехотя направился в сторону выхода из главного зала. Каждый шаг давался ему с трудом, словно к ногам привязали по тяжелому грузу. Костюм-тройка казался слишком тесным, воротничок рубашки давил на шею. Проходя мимо нарядных гостей, которые то и дело провожали его любопытными взглядами, Джеюн чувствовал себя участником какого-то уродливого, затянувшегося фарса. Он толкнул тяжелую дверь, ведущую в коридор зоны отдыха. Джеюн остановился у двери комнаты, где няня прятала Джейка. Ему требовалось несколько секунд, чтобы просто заставить себя войти туда, взять на руки малыша и вынести его под прицел сотен безжалостных камер. Наконец он заставил себя открыть дверь и вошел в комнату отдыха. Соён покачивала Джейка на руках. Малыш уже сладко дремал. Он выглядел таким беззащитным в нарядной жилетке. Няня подняла на него глаза, и ей не нужно было ничего объяснять — по одной только мертвой бледности господина Джеюна она всё поняла. — Уже пора, да? — Да, — Джеюн подошел ближе и протянул руки. — Он требует его в зал. Там пресса. Соён промолчала, и аккуратно, стараясь не растревожить, переложила спящего Джейка на руки Джеюну. Джеюн крепко прижал его к себе, поддерживая под спинку, всё внутри буквально горел от ярости и бессилия. Он развернулся и пошел обратно к дверям главного зала. На пороге его уже ждал Хисын. Тот стоял, прислонившись плечом к косяку, и допивал свой виски. Он отставил пустой бокал на проходящий мимо поднос и молча сделал шаг навстречу мужу. Хисын протянул руку, намереваясь забрать Джейка, чтобы самому нести его сквозь толпу, но Джеюн качнул плечом в сторону, не позволяя этого сделать. — Я сам его подержу. Просто иди рядом, как велел твой отец. И делай вид, что у нас всё отлично. — Хорошо. Давай закончим с этим. Они одновременно шагнули обратно в позолоченный ад главного зала. Их появление не осталось незамеченным. Ли Джунхо, стоявший у центрального подиума в окружении нескольких высокопоставленных чиновников,  повернул голову в их сторону и одобрительно, кивнул. Журналисты крупных изданий, которым официально разрешили присутствовать внутри для протокольной съемки, уже выстраивались полукругом. Когда они подошли к главе семейства, Джунхо радушно улыбнулся и положил руку на плечо Хисына, поворачивая их лицом к репортерам. — А вот и наше молодое поколение, — громко, чтобы слышали все вокруг, произнес Джунхо. — Настоящее и будущее нашего банка. Вспышки возобновились. Они были не такими частыми, как на улице, но в закрытом пространстве этот резкий, белый свет был ослепительным. От первого же щелчка затвора Джейк на руках Джеюна дернулся. Малыш открыл свои большие темные глаза, зажмурился от яркого света и испуганно закрутил головой, не понимая, где он находится и почему вокруг так шумно. Его губки начали обиженно кривиться, готовый вот-вот разрыдаться от этого непонятного, давящего внимания. Джеюн повернулся спиной к одной из камер, он пытался закрыть его ладонью. Его собственное лицо в этот момент отражало такую смесь злости и паники, что ни о какой «семейной идиллии» не могло быть и речи. Хисын, заметив это, сделал полшага в сторону, перекрывая своим телом Джеюна с ребенком от объективов. И продолжал удерживать позицию, перекрывая собой мужа и сына, пока репортеры делали последние протокольные кадры. Господин Ли что-то веско добавил для прессы, закрепив за собой статус человека, полностью контролирующего ситуацию, и наконец сделал едва заметный жест рукой — съемка была окончена. Фотографы начали медленно опускать камеры, переговариваясь между собой, а гости постепенно возвращались к прерванным светским беседам. Джейк слава богу, так и не зашелся в плаче. А Джеюн так и не повернул ребенка лицом к залу, продолжая баюкать его и закрывать ладонью от редких, случайных вспышек, которые всё еще мелькали в глубине помещения. Ему хотелось как можно скорее сбежать от этого подиума. В этот момент сквозь плотную толпу гостей к ним протиснулся Феликс. — Джеюн-и, — негромко позвал он хватая за свободный локоть. — Ты не поверишь, кого я только что встретил у дальних фуршетных столов. Пойдем со мной. Быстрее. Джеюн даже спорить не стал — любое место в этом зале сейчас казалось ему лучше, чем центр внимания рядом с старшим Ли. Хисын проводил их взглядом, но остался стоять на месте вместе с Минхо, так как к ним уже направлялся один из ключевых акционеров банка. Феликс вел Джеюна в самый конец огромного зала, туда, где за высокими декоративными пальмами в массивных кадках было чуть меньше света и шума. Чем ближе они подходили, тем отчетливее Джеюн слышал знакомые, до боли родные голоса. Там, сбившись в кучу стояли их друзья. Первым Джеюн увидел Сону, рядом Сонхун придерживал его за талию, чтобы тот случайно не задел официанта. Чуть дальше, у самого окна, негромко переговаривались Чонвон и Чонсон, рядом стояли Ёнджун и Бомгю, о чем-то споря с Йеджи, а Хёнджин, заметив приближающегося Феликса, первым сделал шаг навстречу. — Боже, Джеюн! — Сону осекся на полуслове, его глаза округлились, и он едва не выронил свой бокал. Вся компания мгновенно замолчала, оборачиваясь к ним. В ту же секунду Джеюна окружили. Это было невероятное чувство — встретить их всех здесь, спустя столько месяцев полной изоляции, страха и сингапурского побега. Но вместе с дикой радостью внутри Джеюна заворочалась липкая тревога. Он слишком хорошо помнил, что именно эти люди читали в СМИ все последние недели. Новости об обысках, скандалы вокруг банка Ли, загадочная гибель отца Минхо и Феликса — пресса смаковала каждую грязную деталь, и друзья всё это время сходили с ума от неизвестности, не имея возможности докричаться до них. — Джеюн-а, ты как? —  первым Чонвон аккуратно приобнял его за плечо, стараясь не задеть Джейка. — Мы места себе не находили. В новостях такое писали... Мы пытались звонить Хисыну, писать Феликсу, но всё было глухо. Что вообще происходит? — Вы в порядке? Как малыш? — Йеджи взволнована перевела взгляд на ребенка. — Мы так боялись за вас после того, что случилось в Сеуле перед вашим отъездом. Джеюн стоял посреди этого кольца из родных людей, и ему безумно хотелось высказать им всё — рассказать про тот кошмар, который они пережили, про то, как сильно он устал, как боится за малыша и как сильно разрушен его брак с Хисыном прямо сейчас. Но недосказанность и жесткие правила игры, в которую их втянул Джунхо, продолжали держать его за язык. Он не мог подставить семью здесь, на глазах у сотен чужих людей. — Мы в порядке, ребят, — соврал Джеюн, переводя взгляд с обеспокоенного лица Чонвона на хмурого Чонсона. — Правда. Всё позади. В Сингапуре было безопасно, а сейчас мы вернулись домой. Сону недоверчиво прищурился, он явно хотел спросить что-то еще, более прямое и острое, но Сонхун сжал его плечо, призывая к молчанию — он слишком хорошо понимал, в какой капкан загнаны их друзья, раз им приходится стоять здесь под прицелом камер. Джейк на руках Джеюна вдруг загулил. Компании пришлось отвлечься на ребенка, но тревога и недосказанность повисли в воздухе после лживых слов Джеюна.  — О боже, он же совсем огромный стал! — Сону тут же забыл про свои сложные вопросы, наклоняясь ближе к ребенку и восторженно округляя глаза. — Джеюн-а, ты только посмотри на эти щеки! Когда мы провожали вас, он же помещался у Хисына на одной руке, а сейчас настоящий богатырь. Смотрите, какие туфельки! Джеюн-и, ну какой же он сладкий, я просто не могу. Мы так соскучились, ты бы знал. А сколько ему уже?  Сонхун чуть заметно улыбнулся, не выпуская локоть мужа, чтобы тот в порыве чувств не растормошил уставшего ребенка. — Пять месяцев. Растет слишком быстро. Оглянуться не успели. — Пять месяцев... С ума сойти, — Ёнджун покачал головой, разглядывая крошечные замшевые пинетки Джейка. — А ведь когда мы нянчили его в последний раз, ему едва три исполнилось. Время летит как сумасшедшее. Бомгю, который до этого стоял чуть поодаль, сделал шаг вперед. Он всматривался в личико Джейка с любопытством. — А я ведь вижу его вообще впервые. Ну, вживую, а не по тем размытым фоткам, что показывал Ёнджун. Обалдеть... Ребят, он настоящий. — А ты думал, тебе на фотографиях робота показывали? — Да иди ты, Ёнджун. — огрызнулся Бомгю, не отрывая взгляда от младенца. — Джеюн, прости, что меня не было тогда в Лондоне. Я до сих пор локти кусаю. Когда вы все собирались у вас дома после новогодних праздников, у меня эта дурацкая сессия была. Смотрел на ваши фотки в общем чате и завидовал. Надо было наплевать на всё и улететь с вами. Жалею страшно. — Ты ничего не потерял. — ответил Джеюн пытаясь улыбнуться. — Видишь, он почти не изменился. Такой же соня. — Дай-ка его мне. — Йеджи сделала шаг вперед, протягивая руки. — Я ведь ночами не спала, всё думала, как вы там… Джеюн с облегчением передал Джейка на руки подруге. Он ухватился ручкой за её длинную сережку и разглядывал блестящий металл. Сону тут же пристроился рядом, строя Джейку забавные рожицы и полностью завладев вниманием ребенка. Чонвон и Чонсон подошли чуть ближе, разглядывая крошечную жилетку Джейка. Чонвон коснулся мягкой замшевой пинетки на ноге малыша. — Ему так идет этот костюм. Такой маленький, а уже вынужден носить эти взрослые вещи. Он не капризничает? Здесь так шумно, у меня у самого голова раскалывается от этого оркестра. — Нет, он у нас стойкий.  Пока вся компания отвлеклась на малыша, Хёнджин подошел к Феликсу. Тот весь вечер держался незаметно, бледный, с потухшим взглядом. Хёнджин молча взял его за пальцы.  — Пойдем, — негромко сказал Хёнджин слегка потянув его на себя. — Тебе нужно подышать. Феликс даже не стал сопротивляться, и позволил Хёнджину увести себя прочь из этого шумного круга. Они двинулись вдоль стены, скрываясь за высокими бархатными портьерами, ведущими к пустой закрытой террасе, где не было ни гостей, ни навязчивых взглядов. Джеюн остался стоять рядом с Сонхуном и Чонвоном, глядя, как Джейк спокойно перебирает пальчиками волосы Йеджи.  Малыш на руках Йеджи окончательно освоился и развернул бурную деятельность. Он кряхтел, сучил ножками в своих крошечных брючках и упорно норовил ухватить пальцами массивную, сверкающую сережку девушки. Когда Йеджи отклоняла голову назад, Джейк не сдавался — его ручка тут вцепилась в прядь её темных волос. — Ой, полегче, малыш — рассмеялась Йеджи, аккуратно разжимая его крепкий кулачок. Она обняла его еще крепче, целуя в теплую макушку. — Давай ты мои волосы оставишь на месте, ладно? Рядом крутились Сону и Бомгю, буквально соревнуясь за внимание пятимесячного наследника. — Джейк-и, посмотри на дядю Бомгю, — шептал Бомгю, наклоняясь совсем близко. — Посмотри, какой я красивый. Ну же, улыбнись мне хоть разок. — Джеюн, — тихо позвал Чонсон. Он бросил короткий взгляд на играющего с друзьями ребенка, а затем перевел его на бледное лицо друга. — Мы рады, что с малым всё в порядке. Но где Хисын? Мы за весь вечер его толком и не видели. Только мельком, когда пресса вас обступила. — Да, надо бы пересечься, узнать, как у него дела, — добавил Сонхун негромко. — В СМИ столько грязи вылили на банк за эти недели. Мы пытались до него достучаться, но телефоны были отключены. Как он вообще держится после всего этого ада с проверками? Джеюну было тяжело признаться даже самому себе, а уж тем более близким друзьям, что он и сам толком не знает, как держится его муж. Что они не разговаривают, что Хисын спит на диване в детской, изможденный до крайности, а сам Джеюн задыхается от вины и обиды. Он отвел взгляд в сторону огромного зала, где среди сотен чужих лиц, дорогих смокингов и фальшивых улыбок где-то затерялся Хисын. Он попытался отыскать глазами его высокую фигуру, но в глазах лишь рябило от блеска хрусталя и шелка вечерних платьев. — Он там, ближе к центральным столам, — стараясь говорить максимально ровно ответил Джеюн, неопределенно махнув рукой в сторону подиума, где они недавно стояли под прицелом камер. — Отец заставил его общаться с акционерами и какими-то министерскими чиновниками. Наверное, Минхо тоже где-то рядом с ним. Идите, он будет рад вас видеть. Ему сейчас тоже непросто. — Ладно, мы поищем его. — коротко бросил Чонсон, мягко похлопав Джеюна по плечу. Они с Сонхуном развернулись и медленно двинулись вглубь зала, лавируя между группами беседующих гостей, оставляя Джеюна одного у декоративных пальм. Джеюн снова повернулся к друзьям, которые продолжали возиться с Джейком, но его мысли уже улетели туда, вслед за парнями, к Хисыну. Плотный гул голосов, взрывы фальшивого смеха и джаз снова начали давить на виски. Джейк на руках Йеджи уже перестал тянуться к украшениям. Шум зала и обилие новых лиц начали утомлять малыша, тот тер кулачками глаза и капризно попискивал, утыкаясь носом в плечо девушки. Сону бережно поглаживал его по спине, продолжая что-то шептать.  — Джеюн-а. — позвал Бомгю прямой речью, сделав шаг ближе и заглядывая ему в лицо. — Ты бледный как стена. У тебя всё нормально? Джеюн дернулся, насильно возвращая себя в реальность. — Голова просто болит. Шумно здесь очень. — снова соврал Джеюн, переводя взгляд на сына. — Давай я заберу малого. Ему, кажется, тоже пора в тишину. Йеджи переложила захныкавшего Джейка обратно на руки Джеюну. Пока друзья продолжали обсуждать между собой последние сплетни, Чонсон и Сонхун тем временем пробирались сквозь центральную часть зала. Найти Хисына оказалось не так сложно — вокруг него и Минхо образовался плотный круг из пожилых мужчин с министерскими значками на лацканах. В самом центре этой группы стоял Ли Джунхо, который властно вещал о стабильности инвестиций, а Хисын стоял чуть позади отца, держа в руке бокал с виски. Сонхун остановился в паре метров, оценивающе разглядывая друга. Хисын изменился так сильно, что это пугало. Костюм сидел на нем отлично, но лицо казалось серым, а взгляд был абсолютно пустым и мертвым. Он механически кивал, когда отец обращался к нему, но мысленно явно находился не здесь. Дождавшись, пока чиновники отвлекутся на очередную реплику старшего Ли, Чонсон сделал шаг вперед и негромко позвал его.  — Хисын. Тот вздрогнул, словно его выдернули из глубокого транса, и повернул голову. Когда он увидел Чонсона и Сонхуна, он почувствовал облегчение, но парадная маска тут же вернулась на место. Он сделал короткий знак Минхо, показывая, что отойдет на минуту, и двинулся навстречу друзьям, уводя их чуть в сторону от отцовского окружения. — Парни. Не думал, что встречу вас. — Мы выбили пригласительные, когда узнали, что этот ужин вообще состоится, — Сонхун сделал шаг ближе, чтобы их не слышали проходящие мимо гости. — Ты как? Мы до тебя три недели дозвониться не могли. Что за хрень творится в СМИ? Что с банком? Хисын горько улыбнулся, ему хотелось рассказать им всё. Рассказать, как он облажался в Сингапуре, как подставил Джеюна, как отец теперь держит их всех на коротком поводке, используя безопасность Джейка как разменную монету. Личная жизнь и деловые проблемы смешались в один сплошной, давящий кошмар, из которого он не видел выхода. — Всё под контролем. — соврал Хисын, и эта ложь отозвалась тупой болью в груди. — Просто... навалилось всё сразу. Проверки, суды, переезд этот дурацкий. Отец требует слишком многого. — Джеюн тоже сказал, что вы в порядке, но по вам обоим видно, что это не так. — прямо, без обиняков перебил его Чонсон. — Мы только что от него. Он стоит там, у пальм, бледный, как призрак, и зажимает малого так, словно у него его сейчас отберут. Хисын, между вами что-то произошло? Слова Чонсона ударили точно в цель, вскрывая рану, которую он пытался залить алкоголем весь вечер. Он перевел взгляд через весь огромный, сверкающий зал, пытаясь отыскать в толпе синий костюм Джеюна. Ему хотелось сорваться с места, подойти к мужу, забрать у него Джейка и просто уйти отсюда, наплевав на отца, на прессу, на банк и на всю эту фальшивую элиту Сеула. Но он продолжал стоять, намертво приросший к дорогому паркету. — Всё нормально. Просто... ужин этот. Джеюн отвык от Сеула. Ему тяжело здесь. Сонхун коротко, безвесело хмыкнул, качнув головой. Ему не нужны были лишние слова, чтобы понять Хисын врет. — Кому ты врешь, Хисын? Мы с Чонсоном не папарацци из вечерних таблоидов. Мы видели, как вы выходили к прессе. Ты закрывал ребенка своим телом так, словно его сейчас расстреляют, а Джеюн... он на тебя даже не взглянул ни разу. Вы стоите на расстоянии вытянутой руки, а между вами — ледник. Если тебе нужна помощь... просто скажи. Не молчи. Хисын вздохнул. Помощь. Как они могли ему помочь. Как объяснить друзьям, что его собственный отец запер их в этой золотой клетке, заставив торговать лицом пятимесячного ребенка ради спасения репутации банка? Рассказать об этом — значило расписаться в собственной беспомощности. А Хисын, унаследовавший от отца эту проклятую гордость, не мог позволить себе слабость даже перед самыми близкими. — Всё урегулировано. Юристы закрывают последние вопросы. Правда, парни. Спасибо, но... не стоит копать там, где ничего нет. Пойдемте лучше к остальным, я хочу всех увидеть. Он повернулся к Минхо, который всё это время стоял чуть поодаль, лениво слушая бредни очередного чиновника. Поймав взгляд кузена, Минхо коротко кивнул собеседнику, прервал его на полуслове и подошел к парням.  — Чонсон, Сонхун. Рад, вас видеть. Они обменялись крепкими рукопожатиями. Вчетвером они быстро пересекли сверкающий зал, направляясь к дальнему углу. Когда они подошли, Минхо первым делом обвел взглядом компанию и нахмурился.   — А где Ликс? Он же с тобой был. — Он с Хёнджином на террасе, — ответил Джеюн. — Ликсу нужно было немного подышать, здесь слишком душно. Не переживай, они скоро вернутся. Минхо кивнул, бросив взгляд в сторону закрытых бархатных портьер, но идти за братом не стал, понимая, что Хёнджин сейчас лучший щит для Феликса от этой удушливой толпы. — Хисын! Минхо! — Сону сразу оживился, прерывая свои попытки развеселить Джейка, и шагнул навстречу. Вся компания тут же зашевелилась, окружая подошедших парней. Тревожные новости в прессе, которые они читали неделями, заставляли их думать о худшем, и увидеть друзей живыми, пусть и настолько измотанными, было настоящим облегчением. Чонвон подошел ближе к Минхо. — Минхо... примите наши соболезнования. По поводу вашего отца. Мы все были в ужасе, когда узнали. — Спасибо, Чонвон. Отец ушел как солдат. Давайте не будем здесь об этом. — На самом деле хорошо, что вы вернулись, — негромко заговорил Чонсон, оглядываясь по сторонам, чтобы их не подслушали чужие люди. — В Сеуле сейчас черт знает что творится. Рынок лихорадит так, что у нас в компании аналитики ночуют. Похоже, эти твари... коснулись не только банка Ли. У многих сейчас начались жесткие, непонятные кризисы. Логистика летит, контракты рвутся без объяснения причин. — Да, у нас на прошлой неделе заблокировали три крупных транша через европейские хабы. — подтвердил Сонхун. — Всё выглядит как спланированная акция. Кто-то целенаправленно душит крупный бизнес в Корее, подминая под себя активы. Спустя несколько минут из-за тяжелых бархатных портьер, ведущих на террасу, показались Хёнджин и Феликс. На холодном воздухе щеки Феликса немного порозовели, хотя он по-прежнему держался за Хёнджина. Тот, по-прежнему придерживая его за локоть, уверенно подошел к компании. Поздоровался с Хисыном и Минхо, поинтересовавшись их состоянием.  — Мы как раз обсуждали то, что творится с акциями, — хмуро бросил Чонсон, освобождая для них место в кругу. — Да уж — Хёнджин невесело усмехнулся, запуская руку в карман брюк. — Моя семья сейчас тоже из-за этого на ушах сидит. Наша компания за последние две недели потеряла в капитализации столько, сколько мы за год не теряли. Логистические цепочки просто встали. Такое ощущение, что кто-то системно перекрывает нам кислород, а мы даже не понимаем, откуда прилетит следующий удар. Хисын перевел взгляд на притихшего Джеюна, который баюкал Джейка, затем на Минхо — тот едва заметно кивнул, давая молчаливое согласие. Скрывать очевидное от близких друзей, бизнес которых сейчас тоже шел ко дну из-за рикошета этой войны, было уже глупо. — Всё гораздо хуже. Рынок лихорадит, потому что синдикат целенаправленно бил по нашей внутренней системе. Это были не обычные хакерские атаки, а глубокие, чистые махинации внутри банковской структуры клана Ли. — И как вы выкарабкались? — негромко спросил Чонвон, переводя взгляд с Хисына на хмурого Минхо. — В новостях писали, что банк Ли стабилизировал активы всего за пару дней до вашего возвращения. — Нас купили. Спаситель Вэнс, с которым договорился отец Сынмина по его личной просьбе, когда мы еще были в Сингапуре. Без его вмешательства банк Ли сейчас бы уже проходил процедуру банкротства, а мы бы давали показания в прокуратуре. Но у всего есть цена. И Вэнс теперь требует за это спасение такую высокую ставку, что мы фактически заперты в его клетке. — Я в курсе о том, что Вэнс выкупил часть ваших активов, Хисын. — произнес Чонсон. — Он ведь делал это абсолютно открыто, на глазах у всего финансового сектора. Это был чистый расчет. Он вселил чувство безопасности другим крупным клиентам банка Ли. Они ведь только из-за этого и не ушли от сотрудничества с вами. Если бы Вэнс не зашел в долю, началась бы паника, и тогда с рынка полетели бы все мы, по цепочке. — Именно. — Сонхун согласно кивнул. — Люди сейчас стали чертовски бдительны. Удар синдиката по одной конкретной семье показал всем остальным, насколько мы уязвимы перед реальной криминальной силой. Никто не хочет стать следующей жертвой. Именно из-за этой паранойи сейчас идут эти бесконечные проверки сверху, а акции мелких компаний продолжают падать. Все просто боятся увязнуть в этой гнилой истории. — То есть, Вэнс теперь фактически контролирует ваши главные транши? — Хёнджин нахмурился, бросив взгляд в сторону центрального зала, где Ли Джунхо всё еще вел свои беседы. — Если он захочет перекрыть потоки, банк Ли схлопнется за неделю. — Это петля, которую мы сами затянули, когда согласились на его условия в Сингапуре, — ответил Хисын. — У нас не было выбора. Либо Вэнс заходит в долю и создает иллюзию стабильности для мелких вкладчиков, либо нас топят прямо в порту. Но самое паршивое — проверки из налоговой и прокуратуры только усиливаются. Они ищут следы махинаций синдиката, а копают под нас. Чонвон, до этого внимательно слушавший, покачал головой и подошел ближе. — В Сеуле сейчас ни у кого нет чистой земли под ногами. Мой отец позавчера получил уведомление о внеплановом аудите. Всё взаимосвязано. Синдикат устроил показательную порку вашей семье, чтобы остальные поняли: защищенных нет. И теперь каждый крупный холдинг пытается спасти свою шкуру в одиночку, сдавая позиции. Нас ломают поодиночке. Минхо лишь брезгливо хмыкнул.  — Пусть копают. Всё, что они могут найти — это трупы тех, кто пытался влезть в наш периметр. Французский филиал я им закрыть не дам, чего бы мне это ни стоило. Если Вэнс попытается забрать европейские активы, я лично устрою ему такой кризис ликвидности, что он захлебнется своими же миллионами. — Минхо, не горячись, — Сонхун коснулся его локтя, призывая к осторожности. — Вэнс сейчас единственное, что удерживает ваших клиентов от массового отзыва лицензий. Если ты начнешь с ним войну внутри системы, акции упадут еще на двадцать пунктов до конца недели. Моя семья этого не переживет, нам нужны ваши гарантийные письма для немецких поставщиков. — Так, всё, хватит! — Сону резко бесцеремонно прервал Сонхуна на полуслове. — Прекратите это немедленно. Я больше не хочу слышать ни одного слова про акции, синдикаты и ваши проклятые транши. Вы вообще себя слышите? Мы не виделись столько месяцев. Мы с ума сходили, пока вы были в этом Сингапуре, читали эти жуткие новости, молились, чтобы с вами всё было нормально. И вот мы наконец встретились здесь. Вместо того чтобы обняться, нормально поговорить и провести время, вы с первой же минуты закапываете собственное настроение еще глубже! Посмотрите на себя, у всех лица такие, будто мы на похоронах, а не на светском ужине. Подавленные, серые… Хватит. Бомгю, согласно закивал головой.  — Сону прав, парняги. Мы и так все по уши в этом дерьме из-за учебы и работы. Давайте хоть сейчас встряхнемся. Нужны нормальные, нейтральные темы, иначе мы до конца вечера просто сойдем с ума от этой вашей аналитики. Они действительно превратили долгожданную встречу в филиал рабочего кабинета. Внутри Хисына по-прежнему ворочался страх перед Вэнсом и отцом. Но если они не остановятся прямо сейчас, этот позолоченный зал просто задушит их окончательно. — Извини, Сону-я. — с трудом выдавливая из себя мягкие интонации, произнес Хисын. — Ты прав. Нам всем нужно перевести дух. Джеюн тоже поднял голову. Ему самому до смерти надоело дышать этим отравленным воздухом тайн и корпоративных войн. — Ладно, — Чонсон невесело усмехнулся, поднимая свой бокал и делая знак официанту, чтобы тот забрал пустую посуду. — Никакого бизнеса. Сону, раз уж ты у нас главный по хорошему настроению, начинай. Рассказывай, как вы там с Сонхуном обустроили вашу квартиру, про которую ты все уши прожужжал? Сону моментально переменился в лице, он сделал глубокий вдох, готовый вывалить на друзей тонну бытовых, простых и таких непривычных сейчас новостей. — В общем, дизайнер клялся, что к концу следующей недели они закончат с гостиной. Плитку в ванную везли из Италии целую вечность, я думал, Сонхуна удар хватит от этих счетов за доставку. Но зато теперь там такая красота! Мы уже вещи начали собирать потихоньку, так что к лету точно переедем. — И самое крутое, Джеюн-и. Мы буквально в пяти минутах ходьбы друг от друга! Я уже всё распланировал. Будем устраивать совместные ужины по выходным на нашей террасе. Будем вместе гулять в парке, маленького Джейка затискаем. Вы ведь вернетесь туда, правда? Мы сможем часто видеться. Джеюн скучал по огромным окнам в пол. Просторную светлую гостиную, где на ковре вечно валялись детские игрушки, развивающие коврики и мягкие пледы. Там, в Лондоне, они жили втроем. В относительной безопасности. Там Хисын возвращался с работы уставшим, но сразу забирал сына на руки. Они улетели оттуда всего пару месяцев назад, и с тех пор так и не смогли вернуться обратно. Джеюн почувствовал такую острую тоску по тому дому. Ему до безумия, до слез хотелось бросить этот ужин, забрать документы, сесть в самолет и вернуться в их лондонский пентхаус, запереть дверь на все замки и больше никогда не пускать в свою жизнь криминальный мир. — Да, в Лондоне было хорошо. Там было так спокойно... Я очень скучаю по тем временам.  Он крепче перехватил Джейка, который уже окончательно уснул на его плече, тяжело сопя ему в шею. Джеюн опустил взгляд, разлядывая крошечные пальчики сына, ухватившиеся за ткань его пиджака. Ему не хотелось портить Сону настроение своей депрессией, но скрывать эту внутреннюю пустоту становилось всё труднее. Хисын заметил, как поникли его плечи при упоминании Лондона. Ведь он тоже помнил тот пентхаус, помнил ту жизнь. Ему хотелось подойти к Джеюну, обнять его вместе с ребенком и пообещать, что они обязательно вернутся туда, что этот кошмар закончится. Но недосказанности и обиды между ними никуда не делась. Бомгю, заметив, как резко погрустнел Джеюн, поспешно перехватил инициативу, пытаясь удержать нейтральный тон разговора. — Так, Сону, а ну колись, какую комнату ты выделил под свои бесконечные шмотки? Надеюсь, Сонхуну достался хотя бы угол в коридоре для его вещей? Вся компания снова негромко зашевелилась, возвращаясь к обсуждению планировки.  — Кстати, раз уж мы заговорили о коробках и переездах, — Йеджи улыбнулась, и поочередно посмотрела на всех присутствующих. — Вы же помните, что наш с Ёнджуном день икс уже совсем скоро? Свадьба в мае, ребята. Буквально пара месяцев осталась. — О да, подготовка идет полным ходом, — подхватил Ёнджун. — Мы вас очень ждем. Вся эта сеульская суета должна остаться за порогом. Джеюн слабо улыбнулся, глядя на счастливых друзей. Хотелось верить, отчаянно верить, что к маю эта буря вокруг банка Ли и «Шим Компани» уляжется. Меньше всего на свете Джеюну хотелось бы портить самый важный день своей подруги тревожными новостями, косыми взглядами охраны или, не дай бог, новыми выходками синдиката. Они заслужили этот день. Они все заслужили немного покоя. Пока Ёнджун и Бомгю шумно спорили, Сону переместился чуть правее. Там, слегка зайдя за широкие листья декоративной пальмы, стояли Феликс и Хёнджин. Но главное — их пальцы были крепко, до белизны суставов переплетены. Хёнджин осторожно поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони Феликса, даже не скрываясь. От взгляда Сону, разумеется, не могло укрыться абсолютно ничего. — Так-так-так, а что это у нас тут происходит? — протянул Сону, кивая головой на их соединенные руки. — Хёнджин-а, Ликс-и... Вы стоите так близко, что между вами даже воздух не пролезет. И эти нежности прямо посреди гала-ужина? Джеюн-то знал. Знал, что эти двое тайно сошлись еще зимой. Но для остальной компании это до сих пор оставалась тайной за семью печатями. Джеюн теперь с интересом наблюдал за реакцией парней. Хёнджин переглянулся с Феликсом. — В общем, ребят, раз уж Сону у нас такой глазастый, — заговорил Хёнджин. — Скрывать дальше нет смысла, да и надоело. Мы с Феликсом встречаемся. Еще с зимы, если быть точными. — Что?! — Йеджи выпрямилась так резко, что Джейк на руках Джеюна сонно завозился, недовольно кряхтя. Она уставилась на парней круглыми, абсолютно ошарашенными глазами. — Хёнджин! Ты сейчас серьезно?! То есть ты встречаешься с Ликсом уже три месяца и ни разу, ни единым словом не обмолвился собственной родной сестре?! — Ну, Йеджи, ситуация была сложная. Не шуми, малого разбудишь. — Я тебе дома устрою «ситуацию сложную»! — Она сделала шаг вперед и крепко обняла Феликса за плечи. — Боже, Ликс-и, я так рада! Наконец-то у этого оболтуса появится кто-то нормальный, кто будет его контролировать. Вокруг них тут же поднялся радостный гул. Чонсон и Сонхун довольно переглянулись, Чонвон с улыбкой покачал головой, а Бомгю принялся бурно сокрушаться, что опять всё пропустил. Друзья искренне поздравляли парней, наперебой отмечая, насколько невероятно круто и гармонично они смотрятся вместе. Минхо стоял скрестив руки. Он посмотрел на младшего брата, который сейчас буквально светился от счастья рядом Хёнджина. После гибели отца Феликсу нужен был человек, который удержит его на плаву. Хисын тоже улыбался, глядя на кузена. Здесь Джеюну дышалось относительно легко. Друзья продолжали негромко спорить о предстоящей майской свадьбе. Это была его крепость, его безопасное пространство. Выходить обратно в центр   зала, под прицел оценивающих взглядов министров и банкиров, Джеюн не хотел всеми фибрами души. Одной рукой он прижимал к себе спящего сына. Джейк уютно устроился на сгибе его локтя, уткнувшись носиком в плечо. Ни звон хрусталя, ни смех друзей больше не беспокоили малыша — он спал глубоко и сладко. Свободной рукой Джеюн лениво покачивал бокал с минеральной водой, глядя на пузырьки газа, и краем глаза продолжал наблюдать за мужем. Хисын стоял чуть поодаль, на самом краю их дружеского круга, ближе к открытому пространству зала. Он больше не ввязывался в разговоры, просто слушал парней, но Джеюн прекрасно видел, как Хисын иногда бросает на них с Джейком долгие взгляды. В этих глазах читалась такая беспредельная тоска и желание подойти. Но Хисын не двигался с места. Он держал дистанцию, словно боялся, что его приближение окончательно разрушит хрупкую иллюзию спокойствия, которую Джеюн так отчаянно пытался сохранить. Джеюн перевел взгляд на Чонвона, который как раз замолчал и внимательно посмотрел сначала на него, а затем на Хисына. «Они уже всё заметили», — вспыхнула в голове Джеюна паническая мысль. Вся их компания — люди, которые знали их годами, — не могли не заметить эту тишину между ними. То, как они избегали смотреть друг другу в глаза, то, как сухо они переговаривались у входа. Для их друзей эта внезапная холодность была слишком очевидным маркером беды. В этой компании слишком хорошо знали, какими Хисын и Джеюн были в Лондоне — неразлучными, дышащими в один такт, делящими каждую заботу о малыше на двоих. А если заметили друзья, то другие гости заметят это и подавно. Стервятники из министерств только и ждут, когда на идеальном фасаде семьи Ли появится первая трещина. Им нельзя показывать слабость. Нельзя, чтобы кто-то здесь увидел, как их некогда идеальная семья медленно и мучительно разваливается на куски под весом чужих тайн. Джеюн сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоить бешеный пульс. Он аккуратно поставил бокал с водой на край фуршетного столика и, поудобнее перехватив спящего Джейка, медленно сделал несколько шагов вперед, сокращая расстояние между собой и мужем. Он подошел почти вплотную, так близко, что их плечи соприкоснулись. Хисын мгновенно отреагировал на это движение. — Устал? — едва слышно для окружающих спросил Хисын. Его голос прозвучал мягче, чем когда-либо за этот вечер, в нем прорезалась та самая прежняя забота. — Нам нужно держаться вместе, Хисын. На нас смотрят. Сделай вид, что ты рассказываешь мне что-то о ребенке. Хисыну стало горько и обидно за то, что их близость теперь диктуется лишь необходимостью держать фасад, но спорить он не стал. Он поднял руку и аккуратно поправил пушистые темные волосы на голове спящего сына, создавая для дальних наблюдателей идеальную картинку семейной идиллии. — Он такой спокойный, — негромко произнес Хисын, продолжая мягко гладить пальцем макушку Джейка. — ...Спасибо, что подошел, Джеюн-а. Джеюн ничего не ответил. Он лишь устало опустил плечи, чувствуя, как тяжесть в мышцах становится невыносимой. Держать пятимесячного спящего ребенка на весу больше получаса, да еще и в натянутом, как струна, состоянии — задача не из легких. — Возьми его, — негромко попросил Джеюн. — У меня руки затекли. Хисын, стараясь не делать резких движений, протянул свои широкие ладони и перехватил Джейка. Он уложил тельце сына на сгиб локтя, второй рукой придерживая его под спинку. Малыш продолжил спокойно спать, даже не думая просыпаться. Джеюн опустил освободившиеся руки и слегка покрутил кистями, разгоняя застоявшуюся кровь. Он остался стоять вплотную к Хисыну, плечом к плечу, как того требовали правила ядовитой сеульской ярмарки тщеславия. И в эту же секунду, вопреки всей своей обиде, злости и разочарованию, Джеюн ощутил, как внутри него испуганно затрепетало знакомое, въевшееся под кожу чувство безопасности. От Хисына по-прежнему пахло его привычным парфюмом, его тело излучало надежное тепло, и этот контраст ломал Джеюна изнутри. Как бы сильно он ни был уязвлен обманом, как бы часто ни прокручивал в голове мысль о том, что их брак трещит по швам, он всё равно продолжал любить этого человека. Любить вопреки здравому смыслу, вопреки страху за будущее. Эта любовь была его якорем и его же проклятием. Но одновременно с любовью в Джеюне закипало едкое раздражение. Его до глубины души злила и ранила нынешняя нерешительность Хисына перед собственным отцом. Ли Джунхо переговаривался с министром. В паре десятков метров от них, Хисын, который мог поставить на место любого обнаглевшего акционера, пасовал каждый раз, когда Джунхо повышал голос или отдавал очередной абсурдный приказ. Почему он молчит? Почему позволяет использовать их сына как живой щит для прессы? Внутри у него рос диссонанс. Ли Джунхо стал совершенно другим. Резким, сухим, строгим. Весь этот вечер он вел себя как кукловод, которого интересовали только котировки акций, патенты и мнение прессы, в то время как внутренние переживания сыновей его вообще не волновали. Смерть брата, кризис в семье — Ли Джунхо словно перешагнул через всё это ради сохранения империи. А ведь Джеюн помнил его совсем другим. Старший Ли делал всё возможное, чтобы обеспечить им абсолютный комфорт. Он лично следил, чтобы у них была лучшая охрана, и всегда, при любых обстоятельствах, защищал их от нападок. Он был мудрым главой клана, на которого можно было положиться. Ли был настоящим щитом для их маленькой семьи. А теперь этот щит превратился в тяжелый, давящий пресс. Что же с ним произошло? Неужели страх потерять свою финансовую империю из-за ударов синдиката выжег в нем всё человеческое? Хисын почувствовал, как Джеюн рядом с ним едва заметно подобрался, весь обратившись в слух и зрение. Он проследил за направлением взгляда мужа и наткнулся на силуэт отца в центре зала. — Он изменился, — одними губами произнес Джеюн, так и не отводя глаз от старшего Ли. — Хисын, он ведь никогда не был таким. Почему ты просто молчишь и позволяешь ему ломать нас? Хисын сглотнул вставший в горле горький ком. Ему хотелось кричать от того, насколько Джеюн был прав, и одновременно от того, как сильно муж недооценивал масштаб катастрофы. Джеюн помнил заботливого отца и мудрого главу клана, но он не видел его в моменты, когда империя, которую тот строил всю жизнь, оказывалась на грани уничтожения. Под давлением синдиката из старшего Ли вымыло остатки человечности, оставив лишь голый инстинкт выживания любой ценой. — Ты видишь только фасад, Джеюн-а, — так же тихо, склонив голову к самому уху мужа, ответил Хисын. Его дыхание опалило висок Джеюна, даря то самое, обманчивое ощущение прежней близости. — Я не молчу. Я пытаюсь удержать то, что еще можно спасти. Если я сейчас открыто пойду против него на глазах у этих людей, он просто отстранит меня от управления банком. И тогда защищать тебя и Джейка будет некому. Вообще некому. Джеюн дернул плечом, упрямо игнорируя волну тепла, которая мазнула по коже от близости Хисына. Его раздражала эта вечная, стратегическая позиция. «Защитить», «удержать», «просчитать». А на деле — они стоят здесь как безмолвные манекены, пока их пятимесячный сын служит декорацией для пиар-кампании Ли Джунхо. К их группе снова повернулся Сону, прерывая их потайной, тяжелый диалог. — Так, молодые родители, вы там не уснули вдвоем? Смотрю на вас, и у меня ощущение, что вы сейчас упадете. Хисын, ты вообще когда в последний раз спал нормально? У тебя вид такой, будто ты пешком из Сингапура шел. — Всё нормально. — Хисын заставил себя мягко улыбнуться, слегка приподнимая Джейка на руках, чтобы показать, что полностью контролирует ситуацию.  — Ну да, конечно, — проворчал Чонвон. — Мы, конечно, делаем вид, что верим вам. Но если вам нужна будет помощь с безопасностью или логистикой в Сеуле просто скажи. Мои ребята из юридического отдела могут проверить любые контракты, которые вам сейчас навязывают сверху. Сонхун согласно кивнул, подтверждая слова друга. Вся компания, несмотря на уговоры Сону сменить тему, всё равно продолжала транслировать эту молчаливую поддержку. Они не знали всей правды про Вэнса, синдикат и шантаж Ли Джунхо, но они чувствовали, что их друзьям прямо сейчас нужна плечо, о которую можно опереться. — Нам пора закругляться. Время позднее, вы уже на ходу засыпаете, да и Ликсу пора домой. Хватит с нас на сегодня этой ярмарки. Хисын коротко кивнул Минхо, соглашаясь. Он перевел взгляд на Джеюна, тот прикрыл глаза, давая понять, что готов бежать отсюда прямо сейчас, не дожидаясь официального окончания ужина. Феликс, услышав слова Минхо, даже не шелохнулся в сторону выхода. Напротив, он высвободил свою руку из хватки Хёнджина, сделал шаг вперед и встал прямо перед старшим братом. Расставаться с Хёнджином сразу после того, как они наконец нашли друг друга в этом хаосе, казалось ему выше всяких сил. — Я не поеду в особняк. Я поеду к Хёнджину. В его апартаменты. Минхо мгновенно нахмурился. Первая, чисто автоматическая реакция старшего брата, который привык в одиночку контролировать безопасность остатков семьи после гибели отца, была категоричной — схватить, запереть дома, уберечь от любых рисков. Он уже открыл рот, чтобы жестко отрезать это глупое предложение, но Хёнджин вовремя сделал шаг вперед.  — Минхо. Я знаю, что сейчас происходит вокруг. Я знаю про риски. Мой жилой комплекс под круглосуточной охраной, там нет посторонних, и я лично обеспечу Феликсу полную безопасность и комфорт. Ему сейчас нужно просто выспаться и побыть в тишине. Со мной он будет в порядке, я даю слово. Минхо шумно выдохнул через нос, переводя ледяной взгляд с Хёнджина на младшего брата. Феликс смотрел на него умоляюще. Минхо вспомнил, каким потерянным и безжизненным Феликс ходил все эти недели, и как ожил буквально полчаса назад рядом с Хёнджином. Запереть его сейчас в семейном доме под замком — значило добить его окончательно. Если Хёнджин — это то единственное место, где Феликс чувствует себя защищенным от кошмаров, значит, нужно наступить на горло собственной паранойе. — Хорошо. — с явным усилием над собой выдавил Минхо. — Но если завтра утром ты не ответишь на мой звонок в первые три секунды, я приеду и выломаю эту чертову дверь, Хёнджин. Ты меня понял? — Понял.  Феликс благодарно улыбнулся брату.  — Спасибо. И передай маме, что я в порядке, ладно? Я позвоню ей завтра. — Обязательно передам.  Феликс по очереди попрощался со всей притихшей компанией — Сону подмигнул ему, Йеджи послала воздушный поцелуй своему брату и будущему зятю, а Чонсон и Сонхун понимающе кивнули. Развернувшись, Феликс скользнул ладонью в руку Хёнджина, и они вместе, больше не оглядываясь на сверкающий зал быстрыми шагами направились к дверям, ведущим на подземную парковку. Джеюн проводил их взглядом, внутри ворочался белая, чистая зависть. Феликс уходил туда, где его ждали покой, искренность и любимый человек. А им с Хисыном и маленьким Джейком предстояло вернуться в свой собственный, позолоченный и трещащий по швам плен. Дорога до особняка прошла выматывающем молчании. Когда машина наконец заехал на территорию дома и глухо заглох, Джеюн первым толкнул тяжелую дверь. Ему казалось, что если он проведет в замкнутом пространстве с Хисыном еще хоть минуту, то просто задохнется. Они вошли в огромный, погруженный в полумрак холл. Джеюн повернулся к Хисыну, протягивая руки к спящему сыну. — Отдай мне Джейка. Я уложу его. Он уже мысленно просчитывал свой маршрут: забрать ребенка, повернуть налево, пройти через длинный коридор в гостевое крыло особняка, где он ютился все последние дни после возвращения из Сингапура. Там, Джеюн чувствовал себя одиноко, но это было единственное место, где он мог закрыть дверь и не видеть человека, который разрушил его веру в их будущее.  Хисын остановился в шаге от него, но ребенка не отдал. В его темных глазах, сейчас стояла такая отчаянная тоска, что Джеюну на секунду стало не по себе. — Нет. Джейк сегодня спит у меня. Я забираю его в спальню. Джеюн опешил, его руки так и застыли в воздухе. Внутри мгновенно вспыхнуло раздражение. — Хисын, не глупи, — процедил Джеюн. — Ему нужна няня или я. Ты весь день на нервах, ты измотан, ты... — Я справлюсь, Джеюн-а. — перебил его Хисын. Он сделал полшага вперед, сокращая дистанцию между ними. — Я хочу, чтобы мой сын эту ночь провел со мной. И я хочу... чтобы ты тоже вернулся в нашу общую спальню. Слова Хисына ударили под дых, поднимая со дна души всё то, что он так упрямо пытался заглушить весь вечер. Близость Хисына, его тепло, этот умоляющий тон — всё это слишком сильно напоминало о том, как сильно Джеюн продолжал его любить, несмотря на обиду. Но мысль о том, чтобы просто переступить порог их прежней комнаты, лечь в одну постель после всего сингапурского вранья и делать вид, что ничего не произошло, казалась Джеюну невыносимой. Хисын стоял перед ним и ждал ответа.  — В общую спальню я не вернусь, Хисын. Даже не надейся. Я не собираюсь делать вид, что всё нормально, едва за нами закрылись двери ресторана. Но и Джейка я тебе не оставлю. Отдай ребенка. Ты едва на ногах стоишь, у тебя руки трясутся. — Ты мне не доверяешь? Джеюн, это мой сын. Мой. И сейчас ты буквально запрещаешь мне провести с ним несколько часов? Считаешь, что я не способен уложить ребенка? — Хисын, не устраивай сцен. Время час ночи. Малышу нужно спать в нормальной обстановке, а не посреди наших разборок. — Наших разборок? — Хисын усмехнулся. Каждое слово Джеюна сейчас ощущалось как удар под дых. — Я его отец, Джеюн. Сейчас, в собственном доме, ты стоишь передо мной и запрещаешь мне просто побыть с моим ребенком? Словно я могу причинить ему вред. Они стояли прямо посреди коридора, разделенные парой шагов и огромной, непреодолимой пропастью недосказанности. Один упрямо тянул руки к спящему младенцу, второй — закрывал его собой, отказываясь уступать. Изматывающая война на руинах их брака, где главным призом стал пятимесячный мальчик.  В холл вошел Минхо. Тот мгновенно оценил мизансцену: застывшие в полушаге друг от друга Хисын и Джеюн, наэлектризованный до предела воздух и спящий ребенок.  — Вы издеваетесь? — произнес Минхо проходя мимо них в глубь дома. Он даже не остановился. — Сделайте одолжение, не будите мелкого своими криками. Если хотите развестись или переубивать друг друга — подождите хотя бы до утра. Дайте дому поспать. Джеюн мгновенно прикусил язык. Опускаться до выяснения отношений на глазах у Минхо, да еще и делить ребенка как вещь в коридоре — это было слишком. Хисын продолжал стоять неподвижно, его взгляд, устремленный на Джеюна, оставался выжидающим. Он не собирался отдавать сына, и Джеюн это понимал. Спорить дальше, устраивая цирк на глазах у родственников, у него просто не осталось моральных сил. — Ладно. — Джеюн опустил руки. Его плечи бессильно поникли. — Твоя взяла. Пусть спит у тебя. Не дожидаясь ответа, Джеюн развернулся и быстрыми шагами направился в сторону гостевого крыла.

***

Хисын толкнул тяжелую дверь спальни бедром, стараясь не шуметь. В комнате горел только ночник. Следом за ним в комнату скользнула няня. Она забрала у Хисына зашевелившегося мальчика и уложила его на пеленальный комод. Хисын отошел к окну, стягивая с себя пиджак смокинга и швыряя его на кресло. Развязывая галстук, он краем глаза наблюдал за процессом. Стоило няне расстегнуть пуговицы парадного костюмчика Джейка и начать аккуратно продевать его ручки в мягкий домашний бодик, как малыш недовольно закопошился. Он зажмурился от смены одежды, потер кулачками глаза и, окончательно проснувшись, издал громкий писк. Пухлые губки обиженно задрожали — Джейк был явно голоден. — Голоден, — понимающе кивнула няня. — Я сейчас принесу смесь, господин Ли. Подогрею бутылочку. Следующие полчаса прошли в привычной, сонной суете, которая на мгновение вернула Хисыну ощущение нормальной жизни. Он сидел на краю кровати придерживая бутылочку. Джейк пил молоко, сопя носом и фиксируя на отце свой круглый, еще немного мутный после сна взгляд. После кормления и коротких гигиенических процедур няня забрав пустую бутылочку, тихонько спросила, не нужно ли переложить ребенка в его кроватку, но Хисын качнул головой. — Оставьте. Я сам пригляжу за ним. Отдыхайте.  Хисын наконец остался с сыном наедине, и уложил Джейка в центр огромной двуспальной кровати, надеясь, что сытый малыш быстро провалится в сон. Но у малого были совершенно другие планы. Сон улетел окончательно. Почувствовав свободу и простор, малыш кряхтя перевалился на живот, задрав голову, и уперся крошечными кулачками в матрас. Он гулил и норовил уползти куда-то в сторону подушек, то и дело заваливаясь на бок и упрямо переворачиваясь обратно. Хисын лег рядом, прямо в брюках и расстегнутой рубашке. Он подпер голову рукой, не спуская глаз с сына. Когда Джейк в очередной раз перевернулся на спину и задрал ножки, Хисын принялся медленно, теплыми пальцами гладить его по круглому животику. Малыш довольно затих, ухватив отца за мизинец ручкой, но стоило Хисыну остановиться, как Джейк снова закопошился, переворачиваясь на живот. Хисын послушно переместил ладонь, и начинал успокаивающе гладить его по крепкой маленькой спине. Хисына накрыли мысли о Джеюне. Слова мужа, сказанные там, в коридоре, до сих пор набатом стояли в ушах. Разрывающая грудь обида смешивалась внутри Хисына с пониманием: Джеюн имел полное право злиться. Хисын запер его в информационном вакууме, пытаясь «уберечь», а по факту просто лишил права голоса в собственной семье. Хисын чувствовал себя невероятно паршиво. Он вспомнил, как Джеюн стоял перед ним и как сильно от него фонило одиночеством. Муж ютился в гостевом крыле, как чужак в этом огромном, холодном доме Ли, пока Хисын тонул в бесконечных отчетах и звонках. «Я ведь действительно теряю его» Ему хотелось встать, пойти в гостевое крыло, выломать эту чертову дверь и силой притащить Джеюна сюда. Обнять, уткнуться носом в шею и рассказать всё — от первой до последней строчки. Но Хисын понимал: Джеюн не примет эту правду, если она будет пахнуть очередным оправданием. Нужно было что-то менять, и менять кардинально.