Помощь.

Ребекка скрестила руки на груди, внимательно скользнув взглядом по Мальбонте, словно видела его впервые. Он был одет в строгий костюм, изрядно помятый, будто его атаковала стая собак. На руках он держал свёрток с мирно сопящим ребёнком. Волосы растрёпаны — явный признак того, что за них изрядно тягали. И фингал под глазом, придававший лицу выражение предельной усталости. Рядом стояла небольшая сумка, явно с принадлежностями ребенка. — Ты сейчас серьёзно? — холодно осведомилась она, встретившись с ним взглядом. — К сожалению, — тяжко вздохнул мужчина, крепче прижимая к себе ребёнка. Уокер шумно выдохнула, провела рукой по лицу и шагнула в сторону, позволяя ему пройти в квартиру. Её единственный выходной таял на глазах с каждым шагом Мальбонте. Ещё пару часов назад Ребекка сложила вещи, закрыла аудиторию и уселась в машину. Внутри всё сжималось от предвкушения выходного, который она намеревалась посвятить исключительно себе. В холодильнике ждало дорогое вино — подарок одного преподавателя, явно надеявшегося на продолжение. Но Ребекка выбрала вино и тишину своей квартиры, где из звуков будет лишь приглашённая музыка. На светофоре она уже оформляла заказ в любимом китайском ресторане. И вот, когда стол на одного был накрыт, городскую тишину медленно обволакивали сумерки, а первый глоток вина был сделан — раздался звонок. От неожиданности Ребекка едва не выронила бокал, а потом разозлилась. Она намеревалась проигнорировать его, но настойчивости гостю по ту сторону двери было не занимать. Мысленно послав к всем чертям, Уокер отставила бокал и направилась к двери, где её ждала очередная неожиданность. — Всё это похоже на дурной анекдот, — с раздражением произнесла она, наблюдая, как Мальбонте оглядывает её квартиру. Мужчина перед ней лишь криво усмехнулся. Он казался чужеродным элементом в безупречной обстановке гостиной. Его фигура резко контрастировала со светлым убранством, а уставший взгляд был почти потусторонним. Ребекка знала его как сильного, требовательного преподавателя, хоть и самого молодого в их составе. А ещё — как ужасного, слава богу, бывшего партнёра своей дочери. Когда Вики поступила в университет при матери, та практически сразу закрутила роман с молодым преподавателем, который в итоге всё свалил на девушку и оказался крайне... неприятной личностью. И вот сейчас, спустя два года после выпуска Вики и их громкого расставания, Мальбонте стоял на её пороге. — Она не перестаёт плакать, — внезапно начал он, тихо и неохотно. — Я не понимаю, что с ней. До вчерашнего дня всё было нормально. — Сколько ей? — хмурясь, спросила Ребекка, подходя ближе и протягивая руки. — Три с половиной месяца, — вздохнул Мальбонте. Он несколько секунд смотрел на её протянутые руки, словно на нечто опасное, но затем осторожно передал ребёнка. — Возможно, колики, — предположила Ребекка, прижимая к себе малышку и шумно выдыхая. Она слишком давно не держала на руках маленьких детей. — Я давал лекарство. — Мальбонте коротко хмыкнул, засовывая руки в карманы брюк, будто пытаясь спрятать от самого себя. — Мы ходили к врачу. Утверждает, что всё в норме. Физически. В его голосе прозвучала тщательно скрываемая нота раздражения — не на ребёнка, а на собственную беспомощность перед загадкой, которую не решить учебниками по математике. — Удивительно видеть тебя в таком… растерянном виде, — тень насмешки скользнула в голосе Ребекки, пока она подходила к дивану. Она уверенными движениями начинала разворачивать тугой свёрток. Ткань, пропахшая молочной смесью и чужим, незнакомым парфюмом, поддавалась неохотно. — Откуда она у тебя вообще взялась? Неужто нашёл время на личную жизнь между судами и составлением учебных планов? — От бывшей, — мужчина резко ответил, его челюсть напряглась. Он упрямо смотрел в стену, избегая её взгляда, будто на ней была записана вся его унизительная исповедь. — И она, если тебе так интересно, не была моей студенткой. У нас не было… контракта. Последнее слово он выдохнул с особым, ядовитым ударением, бросая на Ребекку быстрый, искоса взгляд. Мол, довольна? — Х-а… — Выдох Ребекки прозвучал как свист рассекаемого воздуха. Она покачала головой, но её пальцы, касаясь малышки, были неожиданно мягкими. Девочка во сне сморщила носик, её крошечные ресницы вздрогнули. Ребекку сжала внезапная жалость — не к нему, нет, а к этому беззащитному существу, закованному в его неумелые, солдатские пелёнки. — И зачем ты её запеленал, как мумию? Она же дышать не может. — Ну, как сказано в инструкции! — его голос на мгновение сорвался, выдав отчаянную усталость. Он сделал шаг вперёд, его тень накрыла их обоих. — Я всё делаю по инструкции! Меняю эти проклятые памперсы пять раз на дню, пеленаю, укачиваю до того, что у меня руки отваливаются. Кормлю смесью по расписанию. Всё. Без. Толку! В его словах была неприкрытая ярость человека, привыкшего контролировать всё, но потерпевшего сокрушительное поражение. — Покажи, — приказала Ребекка, но уже тише. Её пальцы ловко размотали тугой кокон, освобождая маленькое тельце в криво надетом подгузнике. Кожа на ручках и ножках была покрыта алыми полосами от тугой ткани. Мальбонте молча протянул ей банку со смесью. —Это… не та? — в его вопросе прозвучала уже не злость, а почти что надежда. Последняя соломинка. Ребекка лишь покачала головой, отставив банку. Её взгляд скользнул с кривого подгузника на его лицо. Всё внутри её закипало — от вторжения, от воспоминаний, от его глупого упрямства. Но вид этих красных полос на бледной коже ребёнка перевесил. Вздохнув, она мягче, чем собиралась, произнесла: — Подойди сюда. Смотри. Она поманила его, и он, после секундного колебания, покорно подошёл, приседая рядом. И пока она аккуратными движениями стала поправлять пелёнку, её тихий, ровный голос зазвучал как единственная нить здравого смысла в его рушащемся мире. Она объясняла, а он слушал — не как высокомерный преподаватель, а как уставший, загнанный в тупик человек, готовый ухватиться за любое руководство к действию. Ребекка объясняла неродивому папаше все тонкости ухода за ребёнком, и в этой странной ситуации было две поразительные вещи: почти фанатичная внимательность Мальбонте и полное отсутствие привычных колкостей с её стороны. Она позволила ему самому попробовать затянуть пелёнку не слишком туго, наблюдая со стороны и… едва сдерживала улыбку. Внезапно он казался не заносчивым и блестящим преподавателем, а совсем юным, потерянным парнем. Каждое его движение было пропитано неуверенностью, а когда он закончил и поднял на неё взгляд — полный немого вопроса и робкой надежды, — это показалось ей невероятным открытием. В этих глазах, обычно холодных и насмешливых, читалась детская растерянность. В конечном итоге малышка проснулась, потребовав внимания и еды, что дало Ребекке возможность продемонстрировать ещё пару важных моментов. Пока она показывала, как правильно держать бутылочку, в голове то и дело всплывали воспоминания: вот так же, много лет назад, она кормила Вики. Та была желанным ребёнком, и они были счастливы — тогда, в самом начале. Острая тоска по дочери царапнула сердце, но Ребекка мысленно отмахнулась: путешествие Вики скоро закончится, и в квартире снова станет шумно и живо. — Держи аккуратнее, — её голос прозвучал тише, почти мягко. Женщина подошла ближе, её пальцы обхватили его мускулистое предплечье, поправляя положение рук, чтобы засыпающая девочка устроилась удобнее. — Вот так. Видишь? Тебе будет проще, если второй рукой понадобится что-то сделать. — М-гм… — Мальбонте лишь кивнул, шумно и устало выдохнув. Он поднял взгляд на стоящую над ним женщину, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — признательность, смешанная с усталостью. — Спасибо за помощь, Ребекка. — Не за что, — она пожала плечами, делая вид, что это пустяк, хотя в воздухе всё ещё висела невысказанная странность этой сцены. — Ты на такси приехал? — Да, удивительно, но именно в машине она наконец уснула, — он фыркнул, сухим смешком. — А до этого три часа подряд сводила меня с ума. Буквально. — Движение укачивает, — кивнула Уокер, начиная аккуратно, почти невольно, складывать разбросанные детские вещи в сумку. — Не пробовал качать в коляске? — Пытался, — Мальбонте наклонил голову набок, и его взгляд, тяжёлый и задумчивый, на мгновение задержался на ней. — Но ей, видимо, быстро надоело. Или просто мой метод не сработал. — Всё возможно, — кивнула она. Щелчок застёгнутой сумки прозвучал неожиданно громко, словно выстрел. И вновь наступила тишина — густая, осязаемая, повисшая между ними неловким грузом. Мальбонте неотрывно сверлил её взглядом, тяжёлым и изучающим. Ребекка же смотрела на сумку в своих руках, крепко сжимая ручку, что костяшки пальцев побелели. Внутри что-то сжималось в тугой, тревожный комок. В голове пронеслась шальная, невероятная мысль, от которой дыхание перехватило, а тело на мгновение оцепенело. Сцена была ясна, как будто уже случившееся воспоминание: вот она протягивает ему вещи, вот проводит до двери, вот слышит щелчок замка, окончательный и бесповоротный. Затем — музыка, погромче, чтобы заглушить эту давящую тишину, новый бокал вина, чтобы смыть странный привкус этого вечера, и сигарета на балконе, чтобы успокоить предательски дрогнувшие нервы. Чёткий, привычный план отступления в свою одинокую крепость. Но потом она подняла взгляд. Сейчас он стоял перед ней в помятой рубашке, явно не переодеваясь после работы, с тенью щетины на щеках и с той самой немой, уставшей беспомощностью в глазах, которую она узнала за этот вечер. И вся её отлаженная, разумная идея внезапно показалась не просто глупостью, а чем-то хрупким, ненастоящим. — В комнате Вики кровать небольшая, — голос Ребекки прозвучал приглушённо и странно, будто это говорил кто-то другой. В миг захотелось резко повернуть голову, чтобы сбросить это ощущение. — Можно соорудить перегородки и она будет спать спокойно. — Ты предлагаешь нам остаться? — Мальбонте откровенно остолбенел. Его удивление было настолько чистым и немым, что выглядело почти комично. — У меня вино дорогое, — женщина отвела взгляд в сторону, оставляя сумку на диване. — И есть запасное спальное бельё. Он молчал. Слишком долго. Тишина зазвенела в ушах, и Ребекка уже готова была схватить его за плечи и вытолкать за дверь вместе с этим ребёнком, этим взглядом, этой нелепой ситуацией. — Я... — он начал и замолчал, снова. Его горло сжалось. — Я не ожидал. — Никто из нас не ожидал, — резко парировала Ребекка, всё ещё глядя в стену, где висела старая фотография с Вики. — Решай быстрее. Я не буду стоять здесь всю ночь. Мальбонте медленно, будто сквозь воду, поднял руку и провёл пальцами по вискам. На его лице боролись усталость, гордость и та самая надежда, что заставила его сначала позвонить в её дверь. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Если ты не против... мы останемся. Ребекка кивнула, коротко и деловито, будто только что подписала самый неприятный контракт в жизни. — Душ в конце коридора. Полотенца в шкафу. Не шумите, — бросила она через плечо, уже направляясь на кухню, к своему дорогому вину и так и не наступившему одиночеству. За её спиной Мальбонте осторожно, двумя руками, прижал спящую дочь к груди и впервые за долгие часы позволил себе просто постоять, не думая о следующем шаге.

***

Ребекка допивала второй бокал, когда дверь на балкон с тихим скрипом отворилась. Он вошёл бесшумно, но запах миндального мыла опереди — густой, почти сладкий, застилающий терпкий дым её сигареты. Мальбонте встал рядом, не касаясь перил. Влажные волосы взъерошились против воли, на плечах — одетая наспех рубашка и полотенце. И те же брюки, помятые дорогой и бессонными ночами, выдавали в нём того самого, прежнего Мальбонте — того, что явился на порог с ребёнком на руках и молчаливым отчаянием в глазах. — С лёгким паром, — Ребекка позволила себе кривую улыбку, окинув его оценивающим взглядом с ног до головы. В уголках его глаз затаилась усталость, но уже не та, что грызла изнутри, а притупленная, смирившаяся. — Спасибо, — он хмыкнул, проводя ладонями по лицу, словно стирая с кожи не просто воду, а налёт прошедшего дня. И на мгновение ей показалось, что он стал чуть ближе к тому человеку, каким она знала его — собранному, острому, даже если сейчас эта собранность держалась на честном слове. — Ну, как ощущения? — она протянула ему свой бокал, почти полный. Рука не дрогнула — ровно настолько, чтобы это не было подачкой, но и не вызовом. Просто… жест. — Лучше, чем я заслуживаю, — фыркнул он, но пальцы уверенно обхватили ножку бокала. Их руки не соприкоснулись, но между ними пробежала тихая, едва уловимая нить понимания. Он отпил. Она затянулась. Тишина ночного города плыла над ними, густая и бархатистая, куда приятнее навязчивой музыки, что она включала, чтобы заглушить пустоту. Где-то внизу, как светлячки в тумане, проплывали огни машин. На небе, меж разорванных облаков, мерцали одна-две редкие звезды — блёклые, но упрямые. И эта тишина больше не давила. Она обволакивала их — двух уставших, несхожих, нашедших на вечер пристань в одном порту. Мирное, хрупкое перемирие, заключённое без слов. — Она теперь проспит до утра? — Мальбонте спросил тихо, сделав большой глоток вина и протягивая бокал обратно. — Нет, глупый. Через пару часов снова кормить, — Ребекка не удержалась от смешка, наблюдая, как его глаза расширяются в неподдельном ужасе. — Неужели не знал? — Я в теории... — начал он неуверенно, но Ребекка перебила его хриплым смехом. — Иди ты. Вики в детстве такая же шумная была? — Ах... нет, — Уокер улыбнулась, переводя взгляд на тёмный двор. — Она была неестественно тихой. Иногда я подходила к кроватке, чтобы проверить, дышит ли она. Это было... тревожно. Разговор завязался сам собой, как распутывающийся клубок. Сначала — осторожные касания общих тем: о бессонных ночах, о том, как меняется жизнь. Потом — нелепые истории из детства Вики, которые Ребекка не рассказывала никому годами. Как дочь в три года устроила истерику в магазине из-за банана неправильной формы. Как тайком кормила котлетами соседского кота. И это плавно перетекло в их собственные истории — о неловких моментах на лекциях, о студентах, чьи имена они теперь вспоминали с одинаковой иронией. Они переместились на кухню, где Ребекка разлила остатки первой бутылки, а Мальбонте, к её удивлению, фыркнул на китайскую еду и полез в холодильник, говоря, что голоден как волк. За второй бутылкой они оказались в гостиной. Мальбонте стоял у книжных полок, проводя пальцами по корешкам. Они внезапно обнаружили, что оба ненавидят одного и того же современного поэта, но по разным причинам. Он цитировал строчки, а она подхватывала, и они хохотали до слёз, пока он не уронил какой-то очередной том — к счастью, на ковёр. И вот они сидели на полу, спиной к дивану, с бокалами в руках, а между ними на паркете лежала раскрытая книга и стояла тарелка с недоеденной яичницы с овощами. И это было так нелепо, так далеко от того, что она представляла себе этим вечером, что Ребекка вдруг поняла — она не чувствовала себя одинокой уже несколько часов. — А когда ты танцевала в последний раз? — неожиданно спрашивает Мальбонте, допивая вино одним решительным глотком. — Хм... Кажется, на свадьбе у племянницы. А что? — Ребекка не понимающе хмурится, наблюдая, как мужчина поднимается с пола. Двумя широкими шагами он оказывается у проигрывателя. Щелчок, шелест плёнки — и тишину комнаты наполняет медленная, томная мелодия. Пустой бокал он оставляет на полке, поворачивается к ней. Уокер приподнимает бровь, прислушиваясь к звукам саксофона, и наклоняет голову набок. — Ты это к чему? — настороженно спрашивает она, ставя свой бокал на журнальный столик. — Давай потанцуем. — Мальбонте выключает основной свет, оставляя лишь приглушённый золотистый свет настенных ламп, и протягивает ей руку. Алкоголь, гуляющий в крови, туманит разум, и Ребекка не сразу осознаёт происходящее. Идея танца в полумраке собственной гостиной кажется одновременно абсурдной и заманчивой — особенно с человеком, о котором она не могла бы подумать в таком контексте. Но его хватка уже крепка, пальцы уверенно находят её талию и смыкаются в замок. Тепло его ладони проникает сквозь тонкую ткань её блузки. Ребекка инстинктивно упирается руками в его плечи, сминая все ещё сырую рубашку, и шумно выдыхает. — Ты с ума сошёл, — говорит она, но не отстраняется. — Вполне возможно, — он тихо смеётся, и это смех, который она никогда от него не слышала, — беззаботный и немного хриплый. И они начинают двигаться. Не в такт музыке — скорее, это медленное раскачивание на месте, нелепое и глупое. Они замирают, глядя друг другу в глаза, будто и вправду исполняют важный, давно забытый танец. Но в следующее мгновение Ребекка неловко оступается, и зажатое напряжение разряжается смехом. Она бессильно утыкается лбом в его плечо, а Мальбонте, чувствуя вибрацию её смеха, прижимается щекой к её виску — и тоже смеётся, глухо и по-настоящему. — Боже. Это было нелепо, — выдыхает он, всё ещё хохча. — Твои идеи всегда такие, — Ребекка поднимает голову, встречаясь с его возмущённым, но сияющим взглядом. — Что? Правда же. Не смотри на меня так. Он замолкает на несколько секунд, а затем снова смеётся — уже свободнее, без тени прежней тяжести. Ребекка с притворным раздражением закатывает глаза, отталкивая его за плечо, но они не расстаются. И снова начинают двигаться, теперь уже тихо переговариваясь. Темы сменяются так быстро, что не успеваешь уловить нити: от абсурдных историй из преподавательской до внезапных воспоминаний о детстве. Они останавливаются лишь затем, чтобы налить ещё вина, и снова возвращаются в центр комнаты. Сначала двигаются осторожно, потом пробуют разные шаги, затейливые повороты, вызывая у друг друга взрывы смеха, колкие шутки и румянец на щеках. Они кружились в полумраке гостиной, пока музыка не сменилась на следующую кассету — что-то из блюза, быстрое и яркое. Ребекка, запыхавшись, отстранилась, ладонь всё ещё лежала на его плече. — Хватит, — выдохнула она, но в углах её губ пряталась улыбка. — Мой возраст не предназначен для таких экспериментов. — Враньё, — парировал Мальбонте, его дыхание тоже сбилось. — Ты кружилась, как выпускница. Он не отпускал её руку, и они замерли так — в смутном, затянувшемся моменте, когда смех уже отзвучал, а обыденность ещё не вернулась. Его большой палец непроизвольно провёл по её костяшкам, лёгкое, почти неосознанное движение. Ребекка почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Лампы горят слишком ярко, — прошептала она. Это не было правдой. Правдой было то, что его взгляд стал слишком пристальным, а её сердце — слишком громким. Мальбонте не ответил. Он медленно, давая ей время отступить, прикоснулся к её подбородку — нежно, всего лишь кончиками пальцев. И словно продолжая незаконченный танец, наклонился к ней. Поцелуй был медленным, осторожным погружение — как первое касание воды после долгой зимы. Сначала лишь дыхание — общее, прерывистое. Потом теплота, исходящая от его губ, заставила её замереть. Вкус вина смешался с терпким послевкусием её собственного страха и чего-то ещё... сладковатого, что она не сразу признала как надежду. Её пальцы непроизвольно впились в ткань его рубашки, притягивая ближе, а ладони Мальбонте скользнули с талии на спину. Он прижимал так, что сквозь тонкую ткань блузки она чувствовала каждую линию его пальцев. В этом прикосновении не было требовательности — лишь вопрос, на который её тело отвечало само. Когда он углубил поцелуй, её сознание поплыло. Мысли, ещё секунду назад ясные и острые, растворились в гуле крови в висках. Где-то на периферии Ребекка ощутила, как спина прогибается под его ладонью. Свободная рука сама поднялась, чтобы коснуться его шеи, вцепиться в волосы у затылка. Мальбонте ответил тихим стоном, и этот звук — сдавленный, почти болезненный — обжёг её сильнее любого прикосновения. В нём слышалась та же смесь отчаяния и изумления, что пульсировала и в её груди. Первой отстроняется Ребекка, чтобы перевести дыхание. Подняв взгляд, она увидела его глаза так близко — тёмные, расширенные зрачки. В них отражалась она сама: растрёпанная, с раскрасневшимися щеками и испуганно-счастливая. Мальбонте провёл большим пальцем её влажной нижней губе, и это простое движение заставило её содрогнуться. — Я не планировал этого, — прошептал он, и его голос был хриплым, чужим. — Знаю, — её собственный голос сорвался на полуслове. — Я тоже. И это было единственной правдой в этой комнате под тихую, плавную музыку. Правдой, которая снова потянула их друг к другу — уже без осторожности, с отчаянной жаждой дойти до конца этого невероятного откровения.