Don't you (forget about me)

Встал он, как обычно, в четыре утра, но выспавшимся себя не чувствовал: всю ночь, несмотря на страшную усталость, проворочался в постели, как волчок. Стыдно сказать, но уснуть мешали шорохи и тени за окном: дождь и ветер к ночи усилились, ледяную воду горстями швыряло в стекла. Вместе с этим настораживали и торопливые царапающие звуки в коридоре, будто кто-то беспокойно метался у его двери, пытаясь что-то вынюхать, пробраться внутрь. Но Юу вовремя напомнил себе, что в доме живет дурной непослушный пес, и тут же успокоился. На смену детскому страху пришли мысли о противном мальчишке: «Интересно, — думал Юу, в седьмой раз переворачивая и взбивая кулаками подушку, — этот гаденыш сейчас тоже никак не может уснуть? И где его комната? Хоть бы не на одном со мной этаже.» В какой-то момент, когда Юу уже начал потихоньку погружаться в сон, вместо овец считая стадо галдящих, пытающихся всучить ему сувениры с Несси Уолкеров, его разбудил стук. Но не в дверь. Стук доносился из-под кровати и был — в этом Юу не сомневался, — игрой его воображения. Распахнув красные от усталости глаза, он всё же напряг слух и пролежал так, не шевелясь, несколько мучительных секунд, не решаясь заглянуть под кровать, чтобы проверить. И хоть больше в эту ночь никто не стучал, сон как рукой сняло. Часы показывали уже четверь пятого. Пролежав в кровати ещё три минуты, Юу впился пальцами в одеяло, как в горло своего злейшего врага, сделал вдох, зажмурился и резко сдёрнул его с себя. Чувство незнакомого места, неприятное и враждебное, всегда нужно убивать привычными, доведёнными до автоматизма действиями и непоколебимой самоуверенностью. Поэтому Юу заставил себя заглянуть под кровать, — где, разумеется, никто его не поджидал, — чертыхнулся, отругал себя за малодушие и, все еще злясь на разыгравшуюся фантазию, уверенно прошагал в ванную, где быстро почистил зубы и умылся. Когда он вернулся в спальню, чтобы переодеться, заправить кровать, как учили тренеры, и основательно взяться за чемодан, очередная странность чуть не вывела его из себя: чемодан, который он вчера лично оставил рядом со шкафом, слева, у стены, почему-то оказался раскрытым посреди комнаты. Как? И, главное, кто мог это сделать? Юу бросил взгляд на дверь и в ту же секунду ястребом кинулся к ней, распахнул, выглянул в коридор. Никого. Ни звука. Прозевал гадину. Решив обязательно разобраться с этим позже, он вернулся в спальню, закрыл дверь и принялся проверять, все ли вещи на месте. Все оказалось на месте, даже на карманные деньги не позарились. Юу принюхался: внутренности чемодана пахли знакомым кондиционером для белья, стратегическими запасами любимой мятной жвачки, торчавшими сразу из двух карманов, а еще красками, потому что этот въедливый фирменный Тидолловский запах путешествовал с ним повсюду, даже во снах; чемодан насквозь пропах шкафом, оставшимся там, далеко, в его аккуратной, по-спартански обставленной комнате, в Ниме, — в доме, к которому он не испытывал ровным счетом никаких сентиментальных чувств, но который почему-то всегда начинал казаться комфортнее, уютнее и роднее, лишь стоило его покинуть. Улыбка, пусть и кривая, вдруг сама собой возникла на губах: среди свернутых носков и футболок лежал синий покоцанный Walkman, который, по всей видимости, таки успел контрабандой незаметно сунуть ему Дэйся. «Послушай меня, самурай, — любил с пафосом повторять этот пустомеля. Чаще всего на великие цитаты его пробирало за ужином, во время распределения горошка по тарелке таким образом, что тот начинал играть роль футболистов на игровом картофельном поле. — Мари прав, мир — это звуки и эмоции, а звуки, помноженные на эмоции — это что? Точняк, самурай. Музыка. Можно ходить без штанов, без башки и без имени, но без музыки?! Не, без музыки ваще нельзя. Даже футбол и кендо — это прежде всего музыка. Сечёшь?» Внутри плеера была кассета с песнями Joy Division, от которых Дэйся натурально терял голову, да и, наверное, штаны тоже. Мог этот похоронный мрачняк сутками слушать по кругу: подвывал Иэну Кёртису дурным голосом в машине, в душе, прямо во время нравоучительных лекций Тидолла. Исписал текстами их песен, напоминавшими смертельный приговор всему человечеству, каждую тумбочку в своей берлоге, каждую тетрадь, любимый мяч, свой школьный рюкзак и, скорей всего, трусы тоже. Мари полагал, что их творчеством Дэйся компенсировал недостаток депрессии в своей крови. Юу же подозревал, что он просто не до конца въезжал в смысл их текстов, и, зная Дэйсю, это тоже вполне могло быть правдой. В день самоубийства Кёртиса он отказался идти на тренировку, объявил траур и несколько дней не выходил из комнаты. Тидолл не нарушал его покой, оставлял поднос с едой у двери, сутками дежурил под ней же — сначала один, потом Мари и Юу подтянулись: беспечному, легкомысленному Дэйсе подобное поведение было не свойственно, поэтому все тогда немного напряглись. На третий день он вышел, крепко обнял каждого из них по очереди и, как ни в чем не бывало, пошел жить свою жизнь — вдвойне веселее и даже, к сожалению, громче, чем прежде. Юу хмыкнул. Взвесил в руке плеер — осторожно, как дар вождя племени, говорившего на языке таинственных заклинаний; ну или как добытую кошкой дохлую мышь. В отличие от Дэйси, без музыки он обходился прекрасно и в людях, трахающих микрофонную стойку или гитару, никогда не распознавал богов. Может, дело было не в них, а в его, Юу, равнодушии к богам? Он не знал точно, но «подарочек» положил на подоконник, словно давал себе возможность, в случае чего, вернуться к нему. И начал день привычно — в тишине, с зарядки. Тело, правда, немного ныло, — неприятным напоминанием о вчерашней потасовке. Уолкер хоть и был мелочью костлявой, но кулаками молотил метко и довольно ощутимо. Интересно, какая сволочь его этому научила? Юу мысленно пообещал себе, что тоже преподаст ему урок. Такой, который он на всю жизнь запомнит. Так прошёл час. Комнату — просторную, чистую и светлую, — покидать совсем не хотелось, поэтому, завершив тренировку, он решил посвятить двадцать минут медитации, тем более что царившая в доме мёртвая тишина вполне к тому располагала. Но тут до его слуха донесся шум: сначала с лестницы, потом с улицы. Выглянув в окно, Юу увидел спешащего к сараю Уолкера. Это заставило его нахмуриться — вот уж кого он не ожидал застать в такую рань. Подобные экземпляры обычно много всякого обещают, ещё больше хвастаются, а потом дрыхнут до обеда и просыпаются только после залпового огня над самым ухом. Но, словно ему назло доказывая обратное, через несколько секунд Уолкер уже катил рядом с собой старый громоздкий велосипед, вполне бодро маршируя в чёрных резиновых сапогах по гравийной дорожке в сторону маленькой невысокой калитки, ведущей из сада прямиком к вересковым пустошам. «Куда это он намылился? — проводил его озадаченным взглядом Юу, но в ту же секунду сам на себя разозлился и отпрянул от окна как от огня: — Да как будто мне дело есть!» Дела ему было абсолютно никакого. Жители поместья его не интересовали. Просто раздражали до зубовного скрежета, это да. Оставалось лишь надеяться, что Уолкер умчался на своем ржавом динозавре аж к озеру Лох-Несс — терроризировать очередную партию тупых туристов, и что в ближайшие две недели он только этим и будет занят. Повернувшись к окну спиной и закусив губу, Юу честно старался отвлечься на более важные дела, вроде изучения узора на ковре, сборки и разборки синая, повторного, более детального изучения узора ковра, подсчёта трещин на потолке. Рука уже чуть было не потянулась к ручке с бумагой — написать письмо Мари (что он делал лишь в самых крайних случаях!), но тут с улицы снова послышались скрип и шорох колёс. Уолкер вернулся. Правда, на этот раз в плетенной корзине велосипеда позвякивали бутылки с молоком, рядом с которыми в пакетах тряслись яйца и хлеб. Три булки. Четвертую он уже доедал в одно рыло. Выждав момент, Юу выскочил из комнаты, быстро, перепрыгивая ступени, спустился вниз, замер у подножия лестницы и, теперь уже неспешно, прогулочным шагом направился к кухне, где, оказывается, вовсю кипела жизнь: экономка варила кашу, а Уолкер, на этот раз заткнув пасть красным яблоком, активно собирал с пола пустые бутылки и банки из-под макарон в томатном соусе. Краем глаза заметив гостя, мальчишка моментально забыл про уборку, встал столбом и уставился на Юу, как баран на новые ворота. Челюсти от столь радостной картины стиснулись, яблоко в его зубах хрустнуло, выпало изо рта и, надкусанное, покатилось по полу, задевая бутылки, как кегли в боулинге. — А ты чего не спишь? Юу недобро сузил глаза, и Уолкер тут же исправился: — Чё не спишь… мистер Канда? Это обращение, произнесенное таким глумливым тоном, уже начинало выводить Юу из себя. А Уолкер, по ходу, того и добивался. Пришлось молча показать ему средний палец, закатать рукава и, игнорируя попытки Миранды скормить ему овсянку, активно взяться за дело. Стол был липким, в одной из коробок из-под хлопьев лежали грязные скомканные салфетки и фантики от конфет, сразу в двух банках из-под майонеза цвела пышным цветом плесень. — Мальчики, я и сама тут справлюсь, — тихий голос экономки никого не остановил. Каша у нее, судя по запаху, пригорела, правый рукав платья был в сливочном масле, с левого на одной тонкой нитке свисала пуговица. В общем, что бы Миранда Лотто ни говорила, она явно не справлялась. Уолкер же умудрялся одной рукой весьма ловко загребать мусор, а другой, ещё ловчее, набивать рот выставленными Мирандой на стол тостами с маслом и джемом. При всём при этом он тоже молчал, будто они оба играли в «молчанку». Это раздражало, потому что Юу никогда в жизни не стал бы играть с ним. Ни во что. Даже в чёртов скрабл. Поэтому, проворно подцепив последний тост и назло, с невиданным для себя в такую рань аппетитом хрустя им, он сказал небрежно: — Не слышал я никаких песен ночью. Вообще ничего не слышал. Спал как убитый. — Правда? — казалось, Уолкера это всерьез удивило. И даже обрадовало. — Это хорошо. Юу хотел поддеть его, припомнить байки его дурацкие; сказать, что врун он и сказочник недоделанный. Хотел припомнить странные перемещения чемодана по комнате и высмеять столь мелкое вредительство, достойное отнюдь не призраков с вампирами, а одного конкретного недалёкого сопляка. Но исподволь глянув на мальчишку, обратил внимание на синяки у него под глазами; вспомнив свою секундную панику, вызванную не совсем понятными звуками в ночи, задумался о том, как, наверное, все-таки некомфортно расти в этом гниющем разваливающемся доме. У Юу была возможность в любой момент уехать, у Юу был дом, ничем не напоминавший это старое и страшное чудище… И почему-то ничего больше говорить не стал. Ну, по крайней мере, сегодня, в это серое утро. Успеет еще. *** В конце дня, уставший после многочасовой уборки и очередной драки с Уолкером (на этот раз — на швабрах), Юу еле дополз до своей кровати, и даже не сразу вспомнил про самое важное. Ворча, он силой воли заставил себя отлипнуть от матраса, обвел спальню внимательным взглядом, остановился на комоде. Подошел к нему, снял подсвечник и фарфоровую статуэтку пастушки, поставил их на пол, хрустнул костяшками пальцев и, навалившись на комод всем телом, начал двигать его в сторону двери. Черта с два он позволит Уолкеру снова пробраться к нему в комнату и раскидывать его вещи. Не на того нарвался. Увы, комод поддавался с большим трудом, сантиметр за сантиметром, оставляя заметные царапины на полу. Юу уже весь взмок, а заветная дверь была все так же далека. «Даже если мне удастся часа через два дотолкать этот гробешник к порогу, как потом-то быть? Я что, получается, сам себя здесь замурую?» Юу представил свое мертвое от усталости тело на красном ковре; представил, как Уолкер, карабкаясь по водосточной трубе и плющу, пробирается в спальню через окно и видит его труп. Представил, как он танцует от счастья. — Нет, — сдувая липнущую ко лбу чёлку, выдохнул Юу. — Надо придумать что-то другое. Уже двигая деревянную махину обратно, на изначальные позиции, он случайно заметил торчащий из щели между стеной и комодом край белой плотной бумаги. Наклонившись и вытянув ее из укрытия за самый уголок, Юу обнаружил, что держит в руках конверт. На нем не было указано адресата, он даже не был запечатан, но внутри лежало письмо. Видимо, оно упало до того, как его успели подписать. Может, его долго искали. Может, в нем было что-то очень важное. «Читать чужую корреспонденцию — моветон», — повторял Тидолл. Именно поэтому Юу, из одного лишь чувства противоречия, открыл конверт и погрузился в чтение. Почерк был красивый и летящий, но неровный, будто писавший эти строки человек очень торопился, путался в собственных мыслях. Хотел сказать больше, чем позволяли буквы. «Любимый, твое нежелание продолжать этот разговор мне совершенно понятно. Поверь, у меня едва остались силы терпеть саму себя в столь непонятной ситуации. Пишу это письмо не из желания выставить себя в твоих глазах еще большей дурой, но чтобы пролить хоть немного света на странности своего поведения. Да, речь снова пойдёт о доме, — вернее, о том, что этот дом делает со всеми нами. Ты знаешь, мое суеверие заканчивается там, где появляешься ты — единственный символ веры, способный руководить мной, моими страхами и моей судьбой. Для меня нет иной реальности, кроме той, что создаешь вокруг себя (вокруг нас?) ты, Мариан, и в ней я блаженно растворяюсь. Но то, что происходит в стенах Кэмпбэлл-хауса, совсем не требует веры. Оно просто приходит и вытягивает из нас жизнь, как ночной грабитель, которого нужно немедленно прогнать. Или замуровать? Да, замуровать! Прямо здесь! Превратить эти стены в вечную тюрьму для него, а самим оставить это проклятое место, сбежать отсюда, не оглядываясь! Ты меня успокаиваешь, приводишь здравые аргументы... Ловко убаюкиваешь мою бдительность. А я? Как могу я, зная о творящихся в этом доме вещах, спокойно оставлять тебя здесь до следующей нашей встречи, которая, если повезёт, случится не раньше Рождества. Ты смеёшься над моими страхами (даже сейчас, читая эти строки, наверняка усмехаешься, негодяй!), но разве это что-то меняет? К сожалению, нет. О, разумеется, ты из тех безумцев, кто посмеется и самой смерти в лицо! По тебе же ни в коем случае нельзя определять уровень опасности, любой шторм для тебя — лишь способ развеять скуку. Признай же, что отказываешься видеть опасность этого места просто из одного лишь желания доказать свою непоколебимость и власть, свою правоту. Мариан, я знаю людей (серьёзных квалифицированных специалистов, а не уличных фокусников), которые могли бы помочь. Удивлю тебя, но, прочитав книгу профессора Букмана (ту, что посвящена кельтской культуре и раскопкам вблизи залива Ферт-оф-Форт), смею со всей уверенностью заявить: этот человек истинный фанатик своего дела. Я знаю, что ты сейчас скажешь, знаю, но! Хоть и спонсируемый Рувелье, прежде всего он археолог с большой буквы, выдаюшийся знаток истории, фольклорист, авторитетный этнограф. Именно это в нем и привлекает таких людей, как Рувелье, ну как же ты не понимаешь! И, поверь, Букман не хозяйский пес, он имеет свои интересы. К тому же у профессора есть особый взгляд на некоторые, не всегда объяснимые с научной точки зрения, вещи. Думаю, интересы его могут совпасть с нашими. Он может быть нам полезен, Мариан, я это чувствую. — Твоя А. P.S. вернувшись в Гонконг, попробую связаться с Букманом — слышала от Маходжи, что в начале следующего месяца он будет в Киото на конференции, где я тоже, по счастливой случайности, должна быть с рабочим визитом. Думаю, нам удастся пересечься. Насчет Рувелье не переживай, все расходы я беру на себя. P.P.S. Мама всегда говорила, что такими вещами шутить нельзя, она ходила в храм, совершала ритуалы, — и ведь ты никогда не считал ее дурой! Услышь меня, любимый, пойди мне навстречу. Ты ведь так легко терпишь все мои капризы, — считай, что это один из них, договорились? Уже позволив так много, прошу, не останавливай меня на полпути.» Разочарованный, Юу быстро перечитал письмо, не веря в то, что этот бред действительно кому-то предназначался. Бумага пахла духами, найденными им под кроватью. Очевидно, что строки эти писала какая-то сумасшедшая тётка, и, судя по всему, Кросс ее безумию активно потакал. — Понятно, — немного подумав, наконец догадался он. И грозно сдвинул брови на переносице. – Не дом, а наркоманский притон. Они, небось, тут не только нажираются, но еще и всякой дурью накачиваются. А потом оргии устраивают. Это многое объясняло. Наверное, Тидолл, в бытность лохматым протестующим студентом, тусовался вместе с такими вот экземплярами, пел про Люси в небе с алмазами, ходил босиком, носил бусы, не мылся неделями. Так они с Кроссом и сблизились. А как иначе могли сойтись столь разные люди? Юу ненавидел хиппи и 60-е, ненавидел Тидолла, водящего дружбу с маргиналом Кроссом и ненавидел кровать, на которой, видимо, до него спала автор письма, некая «А». А еще он ненавидел вчерашнего себя, испугавшегося стука под кроватью и шорохов за дверью. Страх так легко просыпался в нем, пробивая всю его смелость и скептицизм, делая его ничем не лучше любовницы Кросса. Юу скомкал письмо и закинул его под кровать. «Лучше вообще никого не знать, нигде не бывать и жить затворником, чем дружить со всякими фриками», — думал он, приставив к двери фарфоровую пастушку и графин с водой; усаживаясь в кресло и представляя, как завтра прямо с утра объявит Тидоллу о своем желании уехать. Ноги Юу положил на чемодан, который так и не разобрал — прям как знал, что так будет! На коленях покоился любимый синай. Уснул он крепким сном. А когда проснулся, не сразу понял, что проспал, и что шея, зараза, затекла. А еще (и это расстроило сильнее всего) за всю ночь и целое утро никто к нему так и не вломился, что лишило Юу возможности от души сорвать на злоумышленнике злость и хоть раз — хоть раз в жизни! — начать день с улыбки.