Та, кто ходит по краю

      Дверь хижины со скрипом поддалась, впустив внутрь клубящееся облако морозного пара. Лив, всем телом упираясь в массивные дубовые доски, с силой захлопнула ее за собой, наскоро задвинув деревянный засов. Он вошел с тупым, окончательным стуком, похожим на удар топора по плахе.       Прислонившись спиной к двери, она на мгновение просто стояла с закрытыми глазами, слушая оглушительную тишину собственного тела как бешеный стук крови в висках постепенно сменялся мерным, глухим боем сердца, медленно успокаивавшегося в глубине груди.              Тишина.              Глухая, давящая, но своя.              Резким, почти яростным движением Лив отшвырнула просмоленную корзину с хвоей на деревянную лавку у окна. Та с глухим звуком опрокинулась на бок, рассыпав колючие, пахнущие смолой иглы по идеально вылизанному до блеска полу. Промозглый плащ сбросила следом, потом тяжелые сапоги вместе с шерстяными носками. Встав босыми ногами на ледяные половицы, она вздрогнула, но не стала искать сухие носки, сброшенные поди в одном из углу её спальни.       Мысленно снова поблагодарив создателей термобелья и проклиная весь древний мир разом, подошла к камину. Дрова были сложены аккуратно – ее же рук дело. Спичек, конечно, не было. С глухим ворчанием Лив опустилась на колени, достала из тайника под камнем огниво и кресало. Третий год пошел, а этот простейший навык все еще вызывал у нее приступ яростного раздражения.              – Один щелчок. Всего один щелчок зажигалки, – мысленно простонала она, высекая искры на трут. Искры гасли, не зажигаясь. – И капучино. С молочной пенкой. И чтобы сидишь в тепле, в наушниках, и никто тебя не трогает. Никаких духов, никаких волков, никаких хамоватых сыновей Бори.              С третьей попытки трут наконец задымился, а затем и вспыхнул оранжевым язычком. Она бережно поднесла его к дровам, раздувая слабый огонек, пока тот не принялся жадно пожирать сухую древесину. Тепло, слабое и пока еще обманчивое, начало разливаться по хижине. Лив присела на корточки, протянув к огню руки, и снова почувствовала ту самую леденящую дрожь внутри, которую не мог прогнать даже жар пламени.              «Духи стужи зовут тех, в ком мало тепла»              Слова Флока, как черви, впивались в мозг. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и оглядела свою довольно-таки просторную хижину, пропахшую сушеными травами, сладковатым запахом кореньев и едва уловимым спиртом. На многочисленных грубых полках, сбитых ее же руками, стояли полчища подписанных краской глиняных горшков, берестяных туесков с мазями и различных склянок с настойками. Под одними такими полками стоял небольшой стеллаж, в котором она хранила все оставшиеся лекарства, бинты и инструменты.       Связки сушеных трав висели на стене и под потолком, а у двери на прочном деревянном каркасе, вбитом прямо в бревенчатую стену, висели массивные крюки для одежды и самодельный умывальник — медный таз с проделанным в дне отверстием и заткнутой затычкой. Под ним на полу стояла деревянная кадка, куда стекала вода, а неподалеку от нее растянулась еще одна лавка.       В дальней части этой комнаты, а именно в углу расположилась небольшая жилая зона. Кровать здесь поставил Оддманд, чтобы в экстренных случаях Лив могла присмотреть за больными. Но по факту Лив порой на этой самой кровати вырубалась, когда засиживалась допоздна в мастерской, коей ей служила оставшаяся часть комнаты. Здесь посередине стоял большой дубовый стол, захламленный всякой всячиной, среди которой затесались листы пергамента, испещренными чертежами. Под столом, прикрытый грубой холстиной, расположился самодельный перегонный куб и разные деревянные ящики. Еще один захламленный стол стоял в углу. Его Лив прозвала «рабочим» и в основном использовала для приготовления лекарств.       Время от времени, когда тоска по прежней жизни становилась невыносимой, Лив запиралась и пыталась мастерить вещицы из своего времени. Не столько чтобы облегчить быт, сколько чтобы не забыть, кто она. И чтобы не помереть от сепсиса после первой же царапины, спасаясь антисептиками, которые она гнала из трав и хвои, а также спиртом из алкоголя.       Она была здесь чужой. Настоящей, глубокой чужачкой, застрявшей не только в другом времени, но и возможно в другой реальности.              «Отчаяние – их пища»              А разве не отчаяние грызло ее изнутри все эти месяцы? Ярость на Сигвальда была лишь ширмой, за которой скрывалась простая, детская тоска по дому. По электрическому свету, по горячей воде, туалетной бумаге, по дурацким сериалам, которые она ругала, но смотрела, закутавшись в пушистый плед. По брату-дураку и его вечно голодным дружкам, которые опустошали холодильник за считанные секунды. По отцу, который хоть и забывал о ее существовании, но хотя бы не жил в мире, где тебя могут съесть за неудачную шутку.        Она думала, что это защита, что очерствение — единственный способ не сойти с ума. А оказалось, она сама машет флагом перед лицом чего-то древнего и голодного.        Мысленно она поблагодарила всех богов, известных и неизвестных, за Адамину и Мане. Они были ее единственным источником того самого «тепла», о котором говорил Флок. Но сейчас, в этой холодной и пустой хижине, их присутствие казалось таким далеким.       Она с силой тряхнула головой, словно отгоняя наваждение. Нет. Она не даст себя съесть. Ни духам, ни собственному страху.       Встав с пола, о Лив зажгла камин и светильники в своей комнате, потом вернулась обратно и принялась за работу. Перебрала рассыпавшуюся хвою, отложила часть для настоек. Остальное оставила на мази и отвары для бани. Иголки нужно было отделить от веток, измельчить, залить горячей водой для настойки. Рутинная, почти медитативная работа. Она погрузилась в нее с головой, стараясь заглушить внутренний вой. Она – Лив, дочь Бьерна. Угрюмая, колючая, неудобная. Но она выжила там, в лесу. Пережила драугра. И переживет этих шепчущих потусторонних ублюдков.       Закончив, Лив направилась в свою комнату и опустилась на колени перед сундуком в дальнем левом углу. Крышка с глухим скрипом поддалась, выпустив запах лаванды. Пальцы сами нашли маленький, твердый предмет, тщательно завернутый в мягкую ткань. Неосуществленный подарок для брата, который она приобрела через его подругу. Дурацкий сувенир с надписью «Самому крутому старшему брату». Она развернула ткань, и холодный металл блеснул слабым отсветом. Зажала в ладони.              Один щелчок. Всего один.              Но она не щелкнула. Просто сидела так, сжимая в кулаке артефакт из другого мира, и смотрела на него. Угрюмым и отрешенным взглядом. Но в глубине глаз, если бы кто-то посмел в них заглянуть, тлела упрямая, негнущаяся искра. Искра того самого тепла, которое она отчаянно пыталась сохранить. Ради Адамины. Ради Мане. Ради себя самой.       Завтра нужно будет идти к старшей травнице – отдать небольшую часть хвои. Она сунула зажигалку обратно в сундук и захлопнула крышку. Звук был громким и окончательным, как щелчок затвора. По-быстрому Лив натянула на себя теплую ночную рубаху вместо со штанами и шерстяные носки.              – Выживай, – приказала она себе мысленно, ложась на постель и натягивая на себя самостоятельно связанные одеяла из овечьей шерсти, саму шкуру овцы и сверху еще и шкуру медведя, подаренную ей форингом. – Просто выживай. И помни, за капучино когда-нибудь еще поборешься.              Снаружи ветер завыл еще пронзительнее, но Лив уже закрыла глаза, заставляя себя дышать ровно и глубоко. Она не была героиней из саг. Она была просто выброской из будущего, которая отказывалась сдаваться. И на сегодня этого было достаточно.       Только она начала проваливаться в тяжелую, беспокойную дрему, как в дверь постучали. Не в ставню, а прямо в массивные дубовые доски. Стук был не грубым и не настойчивым, а каким-то робким, отрывистым, словно кто-то боялся разбудить, но был вынужден это сделать.       Лив замерла, мгновенно протрезвев ото сна. Сердце, только что успокоившееся, снова заколотилось в висках тревожным барабаном. Рука сама потянулась к рукояти тяжелого ножа, лежавшего под шкурами. Но потом до нее донесся звонкий, тонкий, полный жизни голос.              – Лив? Ты спишь?              Мане.              Напряжение спало, сменившись облегчением. Лив выдохнула, отпуская рукоять, и, натянув поверх рубахи одеяло, побрела к двери, отодвинула засов. На пороге, укутанный в толстую шкуру и подпрыгивая от холода, стоял мальчик. Его щеки пылали румянцем, а в глазах светилась неподдельная радость.              – Не сплю, – буркнула она.              – Я пришел помогать с настоем! Обещал же! – объявил он, не дожидаясь приглашения, и протиснулся внутрь, тут же начав стряхивать с себя снег, как мокрый щенок.              – Кто тебя пустил одного в такую стужу? Оддманд знает? – проворчала она, возвращаясь к камину.              – Я уже не маленький! – надулся Мане, вешая верхнюю одежду на крючок. – И я мимо нашей хижины бежал, папа меня видел. Кивнул.              – Кивнул. Типично для форинга, – с протестом подумала Лив. В ее мире за ребенком следили бы куда пристальнее. Но здесь другие правила. Слишком суровые, чтобы нянчиться.              – Ладно, – вздохнула она. – Только не пролей ничего, а то за уши отдеру.              Угроза прозвучала вяло и беззлобно. Мане лишь сиял, зная, что это просто ее странная манера проявлять заботу.              – Я принес мед, вот.       Он протянул ей маленький, аккуратный горшочек из обожженной глины. Лив взяла его. Глина была ледяной, почти прилипала к пальцам.              – И чего, форинг тебя медом разживаться благословил? – скептически подняла она бровь и поставила горшок на край камина, чтобы драгоценная сладость хоть немного оттаяла.              Мане потупился, переминаясь с ноги на ногу, и принялся изучать узоры на половице.              – Ну... я немного припрятал. От своей доли. Для важного дела! – Он посмотрел на нее снизу вверх, и в его глазах светилась такая беззаветная преданность и надежда, что все ее ворчание застревало в горле, не в силах пробиться сквозь этот немой вопрос:              Я молодец?              Лив тяжело вздохнула, изображая на лице самое крайнее неудовольствие, но где-то глубоко внутри, в самой сердцевине вечного холода, что-то дрогнуло и потеплело. Этот маленький сорванец был единственным существом во всем этом проклятом мире, кто мог пробить ее броню без единого удара, одной лишь своей настырной верой. Мане потупился, переминаясь с ноги на ногу.              – Ладно. Раз притащился, значит, работай. Руки помыл?              – Нет... – признался Мане.              – Вот и иди мой. Там, в умывальнике, еще осталась теплая вода. Мыло на лавке. А то вся хворь из лесу в настойку переберется. И согрейся для начала, – она кивнула на камин. – Выглядишь, как перемерзший воробышек.              Мальчик с готовностью кивнул и пулей помчался исполнять приказ, а Лив отвернулась, чтобы он не увидел, как уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Пока он старательно тер руки, стараясь не обжечься, Лив, поленившись прибраться на рабочем столе, принялась расставлять на кухонном столе все, что им понадобится для работы.              – Так, – она ткнула пальцем в разложенное богатство, и ее голос приобрел нарочито-деловые, учительские нотки. – Запоминай. Хвоя – от цинги, чтоб зубы не сыпались и десны не кровили. Шиповник – чтоб сил прибавлялось, в нем, как и в хвое вита.… ну, в общем, сила солнца. Мед... – она бросила взгляд на оттаивающий горшочек, – мед чтобы гадость эту хоть как-то проглотить можно было.              Лив взялась за ступку и принялась толочь еловые иголки.              – А почему бы просто не сделать вкусно? – наивно спросил Мане, уже успевший забраться на табурет и смотреть на ее манипуляции с видом настоящего алхимика, ожидающего чуда.       – Потому что «вкусно» здесь роскошь, малявка. Сахар не растет на соснах. Выживаем, не балду гоним. В двадцать... – она резко замолчала, с силой растирая хвою в каменной ступе, словно пытаясь раздавить в порошок и нахлынувшие воспоминания. – ...ну, в общем, есть и другие способы, но они до нас не дошли. Вот, держи, – она сунула ему ступку, а сама принялась делать отвар из шиповника, поставил на крюк камина небольшой котелок. – Толки. Ровно и сильно, чтобы сок пошел.              Мане с энтузиазмом принялся за работу, с забавной серьезностью нахмурив брови и с силой давя пестиком на колючую массу. Вскоре хижина наполнилась ярким запахом хвои.              – Лив, а правда, что духи в лесу шептались? – тихо, не отрываясь от ступки, спросил он вдруг.              Она замерла на мгновение, деревянная ложка в ее руке застыла в воздухе. Казалось, самый воздух в доме сгустился.              – Кто тебе сказал?              – Я слышал, как ты Адамине говорила... – он посмотрел на нее, и в его взгляде был не страх, а скорее жгучее любопытство. – Они страшные?              Лив вздохнула, поставив ложку. Скрывать от Мане было бесполезно – он был как барометр, чувствующий малейшие изменения в атмосфере дома, либо впитывал все, как губка.              – Да, – коротко бросила она. – Но мы их прогнали. Очагом и.… ну, и Флок помог.              Она аккуратно добавила в теплый, но еще не кипящий отвар растертую им хвою, а затем щедрые ложки растопленного меда. Горьковато-смолистый аромат мгновенно смягчился. После закипания всей этой бурды, Лив поставила котелок на деревяную дощечку.              – Дай настояться теперь, – сказала она. – До утра. Потом разольем по бутылям.              Мане слез с табурета и снова прилип к ней, обняв за талию и уткнувшись лбом в ее ребра.              – Спасибо, что пустила, – прошептал он. – И что не прогнала.              Лив замерла, ее угрюмое выражение лица смягчилось. Она ласково потрепала его по волосам.              – Да ладно тебе. Кто же еще будет мне эти колючки толочь? – голос ее снова стал ворчливым, но Мане только ухмыльнулся, уткнувшись носом в ее бок.              Они сидели так у огня, слушая, как завывает ветер и потрескивают поленья. В доме пахло жизнью, травами, хвоей и медом. На улице совсем стемнело, и ветер завывал так, будто за стенами кружила стая призраков. Выпускать Мане одного обратно в дом к форингу было уже не просто неразумно — жестоко. Лив понимала, что пора бы Мане возвращаться, но мысль вытолкнуть мальчика обратно в холодную тьму, где могло таиться нечто шепчущее, вызывала у нее мурашки. Она мрачно посмотрела на мальчика, который, нагревшись, начал позевывать и потирать кулаком слипающиеся глаза.              – Ладно, – она хрипло кашлянула, нарушая тишину. – Валандаться по темноте тебя одного я не заставлю. Остаешься. Тем более топотать тебе к себе одному — добрых пол лагеря разбудишь. Форинг потом мне устроит взбучку за нарушение спокойствия.              Лицо Мане просияло, но он тут же попытался придать ему суровое, взрослое выражение.              – Я не боюсь! – заявил он, но очередной предательский зевок выдавал его с головой.              – А я — боюсь, – с пародией на серьезность парировала Лив. – Как бы ты по дороге не наткнулся на тролля и не привел его ко мне на ужин. Раздевайся и ложись. И зубы почистить не забудь!              Он тут же сорвался с места, умылся, почистил зубы и принялся помогать ей готовить ночлег, вертясь под ногами с таким усердием, будто готовил покои для конунга. Лив улеглась на широкую кровать и приподняла шкуры. Мане не заставил себя ждать. Он юркнул под шкуры и сразу прижался к ней.       Лив вздохнула, повернулась на бок и накрыла его с головой медвежьей шкурой.              – Спи, воин. Завтра еще эту гадость по бутылкам разливать.              Лив легла на спину, уставившись в темноту. Рядом с ней беззаботно посапывал одиннадцатилетний мальчишка, доверчиво вложивший ей в руку свою ладонь. Она осторожно высвободила свою руку и повернулась на бок, спиной к Мане. Он во сне снова придвинулся, уткнувшись лбом в ее лопатки. Его дыхание было ровным и глубоким.       Тихие всхлипывания сна Мане, его беззащитное тепло... это было невыносимо человечно. Это напоминало о чем-то далеком, о чем она запрещала себе думать. О том, как она в детстве, после очередного выговора от отца за то, что она не может нормально понять древнескандинавский, забиралась в кровать к старшему брату, и тот, ворча, что она «мешает спать», все равно позволял ей остаться.       Мане во сне что-то пробормотал и обнял ее за талию. Лив застыла, словно на краю обрыва. Повернув голову, она в темноте разглядела смутные очертания его щеки, разрисованные тенями от огня. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки.              – Спи, Мане, – прошептала она так тихо, что это было похоже на вздох. – Я тут.              Сон не шел. Мысли, как назойливые мухи, кружились в голове, возвращаясь к леденящему шепоту, к желтым глазам волка, к колючей маске Дьяра. Она ворочалась на кровати, стараясь не потревожить сон Мане, и каждый раз, когда начинала проваливаться в забытье, ее выдергивала обратно собственная нервная дрожь.       Раннее утро пришло ясное с примесью облаков. Лив, не выспавшаяся и злая, как черт, выползла из своей конуры, чувствуя, как каждый мускул ноет от напряжения вчерашнего дня. Мане, бодрый, выспавшийся и откормленный вчерашним ягодным пирогом и чашкой горячего чая из шиповника, отобрав у нее все разлитые по склянкам настои и охапку хвои, обнял ее за талию и потащился со всем этим добром к Адамине, а потом к старшей травнице. Считай сделал за нее часть утренней работы, предоставив возможность побездельничать. К Адамине она уже заглянет к ужину. Нужно было проверить, все ли в порядке.       Делать было нечего, поэтом Лив решила просто шнырять по лагерю туда-сюда. По дороге ее взгляд сам цеплялся за каждую тень между домами, за каждую фигуру вдали. Никаких шепчущих духов, никаких зловещих знаков. Лишь обычная, выстраданная жизнь лагеря: у кузницы старые берсерки с каменными лицами оттачивали топоры о замерзшие плахи, женщины, сгорбившись под тяжестью коромысел, таскали воду из почти замерзшего колодца, их лица застыли в маске привычной, беспросветной усталости. Кто-то рубил дрова, чья-то курица отчаянно кудахтала. Все было как всегда.       Ноги сами понесли в сторону кузницы. Оттуда доносился размеренный, успокаивающий звон молота о раскаленный металл. Там, по крайней мере, все было просто и понятно: огонь, сталь, физический труд. Никаких двусмысленных взглядов и шепотов в голове.       Кузнец, могучий рыжий бородач по имени Торстейн, лишь кивнул ей, привыкнув к ее странным появлениям и запросам сделать очередную непонятную фиговину. Лив пристроилась на ящике в углу, подальше от жара горна, и просто смотрела, как он ловко управляется с мехами, поворачивает в горне полосу металла. Искры разлетались короткоживущим рукотворным звездопадом. Здесь был свой порядок, своя логика. Здесь не было места духам.              – Вот бы и мою жизнь можно было так – взять, раскалить и отковать заново, – мрачно подумала она. – Сделать острой и прочной. Без этих трещин и шлаков.       Она сидела так, возможно, час, погрузившись в почти медитативное состояние. Кивнув на её угрюмое молчание, Торстейн наконец отложил молот и щипцы, давая металлу остыть. Он вытер пот со лба грязной повязкой и повернулся к ней, его глаза внимательно ее изучали.              – Твои мысли сегодня шумят громче моего молота, фрекен, – его голос, низкий и хриплый, как скрип повозки по гравию, нарушил монотонный гул кузницы. – Металл не вынесет такой суеты. Он требует спокойствия. Или ярости, но направленной.              Лив не сразу ответила, смотря на тускнеющую полосу стали.              – А если не знаешь, куда ее направить? – хрипло выдохнула она. – Если она просто... разъедает изнутри?              Торстейн фыркнул, поднял с пола подкову, требующую починки.              – Тогда ковку начинают с малого. С простой вещи. Не с меча, а с гвоздя. Не с доспеха, а с заклепки. Бери в руки молот. Помоги. Вот, – он протянул ей молоток поменьше и указал на подкову, зажатую в тисках, – выправь кривизну. Сильнее бей. Не бойся.              Она на мгновение замерла, затем, сжав губы, взяла молот. Первый удар вышел слабым и неуверенным. Второй уже тверже. Третий с присвистом, вкладывая в него всю накопленную злость и растерянность. Металл звенел, поддаваясь.              – Вот так, – одобрительно проворчал Торстейн, наблюдая. – Видишь? Сталь не терпит сомнений. Ей нужно или «да», или «нет». Как и всему в этом проклятом мире. Твои настойки, говорят, помогли Карлу. У него рана гноиться перестала. Значит, и от невидимой хвори, что гложет душу, есть свое зелье. Найди его.              Лив опустила молот, ощущая, как дрожь в руках наконец утихла, сменившись приятной мышечной усталостью.              – Я не знаю рецепта, – призналась она с несвойственной ей уязвимостью.              – И я не знал, как клинок делать, когда впервые полено в горн бросил, – усмехнулся кузнец. – Учился. Ошибался. Платил за ошибки ожогами. Но не бросал. Потому что без клинка в этом мире — смерть. А без духа тоже.              Он снова взял свою полосу стали и сунул ее в огонь.              – Иди, фрекен. Сегодня твоя кузня не здесь. Твою сталь нельзя закалить в моем огне. Но помни, что даже лучшую сталь портят ржавчина и бездействие. Не дай себе заржаветь.              Лив медленно кивнула, возвращая ему молоток. Она вышла из кузницы, и первый порыв ветра показался уже не таким враждебным. Возможно, потому что теперь у нее в руках, пусть и метафорически, был молот.       Лив проходила мимо тренировочного поля, намеренно ускоряя шаг, чтобы не встретиться со Сигвальдом и быстрее добраться до Мане, одиноко тренирующегося неподалеку. Оддманд, стоявший неподвижно, словно скала, со скрещенными на массивной груди руками, наблюдал за новобранцами, пытавшимися управится с луком. Ивар что-то им методично объяснял, а после отступил назад, давай попробовать сделать выстрел. Его взгляд тут же направился на нее. Мужчина коротко улыбнулся ей, а Лив улыбнулась в ответ. Форинг заметил ее и кивком пригласил к себе. Взгляды новобранцев, управлявшихся с луками, тут же, как один, устремились на нее. Среди них она мельком заметила застывшую, как изваяние, фигуру Дьяра и Флока, внимательно наблюдающего не за лучниками, а за ней. Сигвальд, стоявший чуть поодаль, проследив за настырными глазами молодых воинов, резко нахмурился, его лицо исказилось гримасой возмущения.              – Будьте здравы, форинг, – Лив улыбнулась мужчине и, скосившись на стоящего рядом, выдавила из себя. – И вы, Сигвальд.       – Мане сегодня у тебя ночевал? – спросил Оддманд. Он знал, что его сын под надежной защитой у этой строптивой девчонки.              – Ага, – буркнула Лив, подойдя ближе и скрестив руки на груди, стараясь выглядеть хоть чуть менее помятой. – Приперся вечером, помог с настоем. Выпускать одного в такую вьюгу не стала.              Новобранцы, забыв про луки, с любопытством наблюдали за разговором. Боковым зрением она заметила, как напряглись плечи Сигвальда. Он не смотрел на нее, уставившись в спины юношей, будто пытаясь испепелить их взглядом.              – Спасибо, – коротко и искренне сказал форинг. – Он... стал чаще улыбаться. С тех пор как вы с Адаминой здесь. – В его глазах мелькнуло что-то сложное, что Лив истолковала как редкую благодарность, смешанную с грузом отцовской вины. – Он... не болен? Не жаловался?              В этом вопросе прозвучала тщательно скрываемая тревога.              – Нет, – ответила она с улыбкой. – Уснул, как сурок. С утра помог разнести настои и хвою Адамине и старшей травнице.              В этот момент один из новобранцев, белокурый паренек, с силой натянул тетиву, но лук в его руках дрогнул, и стрела, жалобно свистнув, вонзилась в землю в паре шагов от него. Раздался звонкий коллективный мужской гогот. Лив скривилась. Мужики.              – Чего встали! Испытание само себя не пройдет! – рявкнул Сигвальд, и его бас, казалось, заставил содрогнуться иней на ветках ближайших елей.              Но Оддманд лишь усмехнулся.              – Не у всех это с первого раза получается, – заметил он, обращаясь скорее к Лив, чем к тренирующимся. – Вон, у Дьяра, гляди, получается. Адамина говорила вы вчера познакомились.              Лив нехотя перевела взгляд. Дьяр стоял чуть поодаль. Его поза была неестественно напряженной, пальцы на тетиве белыми от усилия. Но когда он отпустил стрелу, та, пусть и без особой мощи, просвистела в воздухе и воткнулась в недалеко от середины мишени. Не блестяще, но куда лучше, чем у остальных. По лицу Дьяра пробежала тень облегчения.              – Сила – не главное, – продолжил форинг, наблюдая за юношей. – Главное – терпение и понимание оружия. Умный враг страшнее сильного.              Внезапно Сигвальд резко обернулся.              – А ты почему одна по лесу шлялась вчера? – его ледяные глаза сурово уперлись в нее.              Лив выпрямилась, впиваясь взглядом в его черную с проседью бороду.              – Хвоя сама себя не соберет, – буркнула она. – Или ты думаешь, она к нам в хижину сама припрыгает?              Она намеренно сделала акцент на последнем, бросая вызов молчаливому осуждению Сигвальда.              – Не твое дело куда и зачем я хожу, – говорил ее взгляд.              Сигвальд не ответил. Он просто смотрел на нее. Оддманд тихо рассмеялся, а Сигвальд нахмурился еще гуще, поняв, что его снова подняли на смех.              – Ладно вам, – Оддманд положил тяжелую руку на плечо Сигвальда. – Девчонка жива-здорова, сын мой в тепле ночевал. Нечего тут люту разжигать с утра пораньше. – Он перевел взгляд на Лив, и в его взгляде мелькнуло одобрение. – Иди, погуляй. Солнце хоть и сквозь тучи, но все равно лучше, чем в четырех стенах киснуть… А теперь, – голос Оддманда снова стал привычно-грубым, и он обернулся к новобранцам, – может, вы, бледнолицые, перестанете глазеть на девку и займетесь луками? Или вам Сигвальд лично в каждого стрелу дунуть должен, чтобы полетела?              Все тут же засуетились, кроме Дьяра. Он стоял, все так же держа в руках лук, и смотрел на Лив. Не с любопытством, как другие, а с тем же странным, аналитическим взглядом, что и в хижине у Адамины. Как будто видел не просто угрюмую девчонку, а что-то еще.       Сигвальд, не сказав ей больше ни слова, резко развернулся и пошел вдоль шеренги, выкрикивая указания. Его спина была напряжена. Ярость, знакомая и едкая, снова подкатила к горлу Лив.              – Ладно, не задерживаю, – Лив кивнула форингу и, не глядя на Сигвальда, развернулась.              Она бросила последний взгляд на тренирующихся. Дьяр натягивал тетиву. Когда его взгляд скользнул в ее сторону, она заметила в его глазах не просто усталость, а быструю, животную настороженность.              – И чего он уставился? Реально что ли думает, что сейчас побью его? – подумала она с раздражением, разворачиваясь и уходя прочь, чувствуя на спине тяжелый взгляд Сигвальда.              Лив направилась к Мане, который с забавной серьезностью отрабатывал стойку с деревянным кинжалом, подаренным когда-то Лив. Увидев ее, его лицо тут же озарилось улыбкой, но он, стараясь сохранить важный вид, не бросил своего занятия.              – Смотри, Лив! Я почти не падаю! – крикнул он, демонстративно переступая с ноги на ногу.              – Вижу, – фыркнула она, подходя ближе. – Со стороны выглядит, как будто тебя ветром качает. Хочешь, чтобы тебя не сдувало первым же порывом, надо учиться стоять по-настоящему.              Мане тут же замер, смотря на нее с полным и безоговорочным ожиданием. Лив ощутила тяжелый ком в груди. Мысль о том, чтобы учить кого-то чему-либо, особенно бою, вызывала у нее глухой внутренний протест. Она не воин, не наставник. Но вид этого мальчишки, такого уязвимого, с глазами, полными слепой веры, заставил ее отбросить сомнения.              – Простая вещь. С гвоздя, а не с меча, – вспомнились ей слова Торстейна.              – Ладно, слушай сюда, – ее голос снова приобрел те самые учительские, нарочито-деловые нотки. – Самый главный враг новичка — это его же собственная неуклюжесть. И земное притяжение. С ним надо дружить, а не бороться. Поставь ноги пошире. Не так, чтобы чуть не на шпагат садиться. Ширины плеч достаточно.              Она подошла и грубовато, почти по-мужски, поправила его стойку, с силой вдавив его ступни в утоптанный снег.              – Чувствуешь, как стоишь? Вес распределен? Не заваливайся назад, иначе любое дуновение ветра тебя опрокинет. И не слишком сильно наклоняйся вперед, а то носом в снег бухнешься. Ищешь точку равновесия. Здесь, в животе.              Мане сосредоточенно хмурил бровки, стараясь запомнить не просто слова, а само ощущение твердой земли под ногами и центра тяжести внизу живота.              – А теперь, – Лив отошла на шаг, смерив его взглядом, – я тебя сейчас толкну. А ты попробуй устоять. Не сопротивляйся толчку, прими его и перераспредели.              Она легко толкнула его в плечо. Мане, хоть и был готов, инстинктивно отпрянул, сделав неуклюжий шаг назад.       – Видишь? Корень — как дерево. Представь, что у тебя из ступней в землю корни растут. Глубоко.              Вдали раздался крик Сигвальда на новобранцев. Лив повторяла толчки, с каждым разом позволяя ему находить все более устойчивое положение. Вскоре он уже не шатался от ее легких подталкиваний, а лишь слегка покачивался, упруго пружиня на ногах. На его лице загорелся огонек.              – Получается! – воскликнул он.              – Это азы азов, – парировала Лив, но где-то в глубине души отметила его быстрые успехи. – Теперь о самом основном. Главное правило, которое ты должен выжечь у себя в мозгу раскаленным железом, пока не станешь настоящим бойцом.              Она присела перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне, и посмотрела ему прямо в глаза. Ее взгляд был суровым и не допускающим возражений.              – Если на тебя напали — беги. Без раздумий. Без оглядки на гордость. Твоя задача — выжить, а не погибнуть с честью в твои то одиннадцать зим. Понял? Честь хороша, когда ты жив, чтобы о ней помнить.              Мане кивнул, его широко распахнутые глаза стали серьезными, взрослыми.              – Понял.              – Хорошо. А если бежать некуда? – она продолжила, не отрывая взгляда. – Стена сзади, пропасть по бокам? Тогда бей первым. Только не в лоб, как в дурацких сказках. Целься сюда, – она ткнула пальцем ему в основание горла. – Или сюда, – палец переместился чуть ниже, в солнечное сплетение. – Один точный удар в нужное место сильнее ста беспорядочных взмахов. Но это только в самом крайнем случае. Когда выбор между твоей жизнью и жизнью того, кто перед тобой. Понял? Только если другого выхода нет.              – Понял, – еще раз кивнул Мане, впитывая каждое слово.              – А теперь покажи, как ты держишь свой «меч».              Мане сжал рукоять деревянного кинжала. Лив скривилась.              – Дерешься ты им или собираешься хлеб резать? Держи крепче, но не вцепляйся в него, как утопающий в соломинку. Рука должна быть собранной, но гибкой. Вот так.              Она обхватила его руку своими, поправляя хват. Ее пальцы были шершавыми и холодными, но движение было точным и уверенным.              – Теперь попробуй сделать укол. Не махай, а именно кольни. В воображаемого противника. Целься между ребер, если он без доспехов.              Мане, стараясь изо всех сил, выполнил несколько коротких, колющих ударов. Они были еще слабыми и неточными, словно первые шаги олененка.              – Неплохо, – проворчала Лив, отступая назад. – Для начала сойдет. Повторяй это каждый день, пока не надоест. А когда надоест — повторяй еще. Пока не станет получаться с закрытыми глазами. Пока не станет частью тебя.              Она наблюдала, как он с новым энтузиазмом принялся за тренировку, его сосредоточенная мордочка была озарена внутренней решимостью. В его движениях все еще было много детской неуклюжести, но появилась и какая-то новая, едва уловимая уверенность.              – Считаете свою подготовку достойной Берсерков? Да рядом с вами ребенок лучше справится! Даже наша маленькая Лив вас уделает! – Сигвальд совсем разорался, и его последние слова, выброшенные с отеческой, небрежной гордостью, вонзились Лив в самое сердце, острое и нежное, как шип.              Лив наблюдала, как Мане, сжав губы в тонкую ниточку концентрации, повторял одно и то же движение — короткий, колющий удар воображаемому противнику. Его поза стала устойчивее, корпус уже не заваливался вперед при каждом взмахе. Он ловил равновесие, «пуская корни», как она и говорила. В его глазах горел не просто детский азарт, а упрямая решимость. Та самая, что когда-то, два года назад, заставила ее самой «пустить корни» в этом жестоком, пропитанном дымом и кровью мире.              – Гвоздь, а не меч, – снова пронеслось в голове, и горькая усмешка дрогнула в уголках ее губ. – Вот только в этом мире из обычных гвоздей быстро начинают ковать гвозди для собственного гроба.              Она стояла, прислонившись спиной к шершавому стволу старой раскидистой ивы на краю поляны, руки скрещены на груди. Холод пробирался сквозь слои одежды, но она почти не замечала его. Все ее внимание было поглощено мальчишкой и его неуклюжими, но полными искренней веры попытками. Это зрелище было одновременно щемяще-трогательным и невыносимо горьким. Он учился выживать. Как и она. Только его врагами пока были воображаемые тролли, а ее вполне реальные духи и собственная тоска, что медленно выедала изнутри то самое «тепло», делая ее мишенью для потустороннего шепота.       Ветер, порывистый и колючий, донес с тренировочного поля обрывки команд Сигвальда. Отзвук той, другой жизни — жизни берсерков, где все решала грубая сила и железная воля. Ей туда не было пути. Ее крепость была здесь, в хижине с травами, в корзине с хвоей, в доверчивом взгляде этого ребенка.              – Не махай, а кольни! – рявкнула она, не сдвигаясь с места, и ее голос, хриплый от морозного воздуха, прозвучал как щелчок кнута. – Ты не метлу держишь!              Мане вздрогнул, замер на мгновение, а затем, собравшись, сделал удар снова — резче, целенаправленнее.              – Вот так, – буркнула она одобрительно, больше для себя, чем для него.              Она видела, как по его затылку пробежала дрожь. Простудится, дурак маленький. Но сделать ему замечание — значит нарушить хрупкую серьезность момента. Он вживался в роль воина, и она не имела права эту иллюзию разрушать. Иллюзию, которая однажды могла спасти ему жизнь.              Мысленно она вернулась к словам Торстейна.              «Не дай себе заржаветь»              А что, если она уже ржавеет? Эти дни, наполненные рутиной — сбор трав, варка всякой полезной дряни, борьба с холодом и собственными демонами в сумасшедшей голове. Это ведь и есть бездействие? Метафорический молот был у нее в руках, но била она им все по тому же. По своей ярости, по своему страху. Она не ковала ничего нового. Лишь консервировала себя в вечном «сегодня».       Внезапно Мане, сделав особенно резкий выпад, поскользнулся на подтаявшем под солнцем льду и шлепнулся в снег. Деревянный кинжал отлетел в сторону. Наступила тишина, напряженная, пока он лежал, не двигаясь, зарывшись лицом в снег.       Лив резко выпрямилась, сердце на мгновение ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Но прежде чем она сделала шаг, Мане резко, с каким-то надрывом поднялся. Щеки его пылали уже не от мороза, а от жгучего стыда. Он отряхнулся, не глядя на нее, и молча, сгорбившись, пополз за своим оружием.              – Упал? – спросила она ровным, лишенным всякой насмешки тоном, когда он уже снова стоял, сжимая в белых от холода пальцах рукоять кинжала.              – Упал, – буркнул он, уставившись себе под ноги.              – И что?              Он поднял на нее взгляд, полный немого вопроса и готовых брызнуть слез.              – Встал, – наконец выдавил он.              – Правильно, – кивнула Лив, и в ее глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее тепло. – Это и есть главный навык. Падать и вставать. Все остальное — приложится. Если не сломаешься.              Она подошла к нему и ласково смахнула с его плеча налипший снег. Мане словно расцвел от этого прикосновения, как первый весенний цветок из-под снега. Мальчик продолжил тренировку, уже подобрав какую-то палку и размахивая ею по соломенной кадке. Внезапно ее взгляд, скользнув по краю тренировочной площадки, снова поймал знакомую фигуру. Дьяр стоял и наблюдал. Не за новобранцами, а за ними. За ней и Мане.              – И чего ему надо? – с раздражением подумала Лив, чувствуя, как под этим взглядом снова напрягаются мышцы спины. Она нахмурилась и повернулась к Мане спиной, заслоняя его от посторонних глаз, всем своим видом показывая, что их урок — не зрелище для праздных зевак.              Но Дьяр не отступил, и вскоре его фигура двинулась в их сторону. Она повернулась, продолжая смотреть на Мане, но каждым нервом ощущала приближение Дьяра. Мальчик, уловив изменение в ее позе, прервал тренировку и с любопытством посмотрел на подошедшего юношу.              – Тоже решил тренироваться, малявка? – Дьяр остановился в паре шагов, его руки были засунуты за пояс, а взгляд скользнул с Лив на мальчика и обратно.              – Да, чтобы убивать хтонь! И я не малявка! – Мане надул щеки, пытаясь казаться грозным, но от этого выглядел лишь еще более юным.              – Почему не тренируешься вместе с нами? – Дьяр кивнул в сторону шумящего от криков поля. Тренировка новобранцев закончилась, и все поспешили обратно в барак.              – Папа говорит, я еще слаб, поэтому не хочет меня тренировать… – лицо Мане сделалось печальным, и в его глазах промелькнула тень той боли, которую знает каждый сын, жаждущий одобрения отца.              – Я могу тебе помочь, если хочешь. Пару приемчиков знаю.              Лив улыбнулась, когда глаза Мане вспыхнули от счастья. Все же одно дело когда его учит девчонка, а другое будущий воин.              – Обещаешь?!              – Обещаю. Только если приставать не будешь.              – Не буду! Я стану Берсерком, и папа будет мной гордиться! – Мане перевел взгляд на Лив. – И тебя Лив защищу! И Адамину с малышом!              – Ну, сделаем из тебя бравого воина… наверное.              – Спасибо, Дьяр!              Дьяр вытянул руку, и ладонь Мане со звоном дала пять. Он повернулся к Лив, и его взгляд снова стал аналитическим, изучающим.              – Если, конечно, твоя наставница не будет против.              Лив, все еще стоявшая со скрещенными руками, лишь пожала плечами, делая вид, что ей все равно. Но внутри ее все клокотало. С одной стороны, она была благодарна, что кто-то, обладающий авторитетом хоть какого-никакого воина, готов помочь Мане. С другой ее раздражало это вторжение на ее территорию.              – Делай что хочешь, – буркнула она. – Только не учи его бросаться на абордаж с диким воплем.              Дьяр рассмеялся.              – Слушайте, вы не знаете, когда форинг домой приходит? – невзначай спросил он. – Мне с ним потолковать надо о том о сём. Взрослые мужские дела.              Все веселое настроение Лив мигом испарилось. Четкое ощущение, что этот юноша что-то вынюхивает засело в голове. Лив приложила все силы, чтобы ни один мускул не поменялся на ее лице. Не должен этот сын Бори заподозрить что-то.              – Не знаю! Дома папа всегда занят, а скоро еще приедет… – Мане намерено запнулся. – Ой. Неважно.              Дьяр перевел взгляд на Лив, но та пожала плечами.              – У форинга всегда дел по горло, – сказала она. – Он то тут, то там, то еще где-нибудь. Все же не простой вояка, а глава Берсерков.              Дьяр не стал настаивать, но в его взгляде застыла тень задумчивости. Он снова повернулся к Мане.              – Ладно, воин. Покажи-ка мне свою стойку. Дай посмотреть, что ты уже умеешь.              Мане, польщенный вниманием, снова принял свою лучшую позу. Дьяр медленно обошел его, потом неожиданно легонько толкнул его в бок, совсем как до этого Лив. Мане качнулся, но устоял, упруго пружиня на ногах.              – Неплохо, – улыбнулся Дьяр. – Теперь посмотрим на твой удар.              Мане сделал несколько коротких, колющих выпадов, которые ему показывала Лив. Дьяр наблюдал молча, его лицо было невозмутимым.              – Целишься ты неплохо, – сказал он наконец. – Но ты весь вкладываешься в руку. Сила удара идет не от бицепса, малявка. Она идет отсюда. – Он похлопал себя по бедру, затем перенес руку на живот. – И отсюда. Все тело – это пружина. Толкаешься ногой, скручиваешь корпус, и только тогда рука становится хлыстом. Попробуй.              Мане, хмурясь от усилия, попытался повторить. Получалось неуклюже, но принцип он, казалось, уловил.              – Вот так, – кивнул Дьяр. – Медленнее. Не спеши. Почувствуй, как движение идет снизу вверх.              Лив наблюдала, и ее собственное недовольство понемногу таяло.              – Ну, удачи тебе, вояка. Справишься, – Дьяр улыбнулся.              – Спасибо! – Мане сиял. Он получил урок от настоящего воина!              Дьяр развернулся, оставив их в наступившей тишине. Лив смотрела ему вслед, чувствуя, как в голове снова закипает хаос из вопросов. Кто он? Почему помогает? И что он на самом деле хочет?              Мане первым нарушил молчание.              – Он... немного странный. Но он показал крутой удар.              – Да, – медленно согласилась Лив, все еще глядя в пустоту, где только что был Дьяр. – Странный. Иди, собирай вещи. Пора идти. На сегодня хватит.              – Ура! А можно к ручью? Там, говорят, лед уже в узорах!              Лив лишь кивнула, стараясь не смотреть в сторону тренировочного поля. Она чувствовала на спине взгляд Сигвальда — смесь досады и той самой непонятной отеческой гордости, которая ранила больнее любой открытой вражды.              – Гордись не мной, а тем ребенком, которого сам же бросил, – яростно подумала она, сжимая кулаки в карманах плаща.              Они шли по узкой тропинке, петлявшей между заснеженными елями, и Лив машинально отмечала каждую тень, каждый подозрительный шелест. Страх, притупившийся за утренней рутиной и яростью, снова поднимал свою уродливую голову.              «Духи стужи... Они зовут тех, в ком мало тепла»              Она судорожно сглотнула, чувствуя, как холодок пробегает по спине.              – Лив, а ты можешь победить берсерка? – Мане, казалось, обладал даром читать ее самые мрачные мысли и тут же переводить их в детское, неудобное русло.              – Не будь идиотом, – отрезала она, но без привычной злости. Голос прозвучал устало. – Я просто... знаю, куда бить. И когда убегать.              – Но Сигвальд сказал...              – Сигвальд много чего говорит! – вырвалось у нее резче, чем она хотела. Она замолчала, заставила себя сделать глубокий вдох, чувствуя, как колючий воздух обжигает легкие. – Твой папа, Сигвальд, Ивар — они сильные мужчины и настоящие воины. Для них честь и слава важнее жизни. А для нас с тобой... – она запнулась, подбирая слова. – Для нас сейчас важнее выжить. Чтобы вечером вернуться в теплую хижину и пить чай. Понял?              Мане кивнул, но в его глазах читалось не полное понимание, а скорее доверчивое принятие. Для него ее слова были законом, пусть и суровым.       Они вышли к ручью. Вода еще не совсем замерзла, но по краям уже наросли причудливые ледяные наплески, похожие на хрупкое кружево. Солнце, бледное и холодное, пробивалось сквозь облака, и его лучи играли в льдинках, рассыпаясь тысячами радужных искр. Было неестественно красиво и так же неестественно тихо. Даже ветер стих, затаившись в чаще.              И тут она увидела его.              На другом берегу ручья, в тени огромной ели, стояла бледноватая полупрозрачная мужская фигура. Высокая, маскулинная, одетая в темные одежды и закутанная в темный плащ, опоясывавший лишь плечо. Она не шелохнулась. Не дышала. Лив замерла, схватив Мане за плечо и инстинктивно оттягивая его назад, за спину. Сердце снова заколотилось в паническом ритме. Фигура медленно повернула голову. Глаза бледнокожего мужчины закрывала черный лоскут ткани, а на самом лице и руках вытатуированы скандинавские руны. Она почувствовала, как по левому предплечью, под рукавом, заныл и загорелся ледяным огнем серебристый шрам. Знак Драугра. Знак потустороннего.              – Лив? – испуганно прошептал Мане, прижимаясь к ней. – Ты чего замерла?              Она не могла пошевелиться. Ноги снова стали ватными, вросли в снег. Мужчина на том берегу не двигался, лишь смотрел своими скрытыми за повязкой глазами. Он не был похож на того монстра из леса. С огромным усилием воли она заставила себя опустить руку на рукоять ножа. Фигура мужчины поглядела на них в последний раз, будто вообще не видела напрямую, а потом пошла рябью и полностью растворилась.              – Ничего, – хрипло выдохнула она. Ее голос дрожал, но она пыталась это скрыть. – Просто... показалось. Пойдем отсюда.              Она резко развернулась, буквально таща Мане за собой. Не бежала, как вчера, но шаги ее были быстрыми и решительными. Она не оглядывалась, чувствуя на спине тот бездушный, леденящий взгляд.              – Ты опять его видела? Духа? – тихо спросил Мане, когда они снова вышли на окраину лагеря.              Лив молча кивнула. Скрывать было бессмысленно. Нужно будет поговорить с форингом. Пусть хоть сумасшедшей ее зовет, но эта непонятная хераборина может стоить жизни людей.              – Он... злой?              – Не знаю, – неожиданно для себя ответила она. – Пойдем, – ее рука схватилась за руку Мане. – На сегодня хватит, – ее голос снова стал ворчливым. – А то совсем замерзнешь, и Адамина мне уши протрещит. Иди, грейся.              – А ты? – спросил он, поднимая на нее большие, преданные глаза.              – Я? – она мотнула головой в сторону своей хижины. – Пойду... подумаю, какую еще гадость тебе в руки всучить завтра. Ступай.              Он послушно кивнул, сунул кинжал за пояс и, еще раз сияющее улыбнувшись ей, пустился бегом по тропинке, ведущей к дому Адамины. Лив смотрела ему вслед, пока его маленькая фигурка не скрылась в домике травницы. Тишина, которую он оставил после себя, снова обрушилась на нее, но на этот раз она была не такой давящей. В ней был странный, непривычный отголосок тепла.       Она медленно потянулась, чувствуя, как ноют мышцы спины от долгого стояния на холоде. Повернулась, чтобы идти к себе, и взгляд ее случайно скользнул в сторону дальнего конца поляны, где темнела полоса леса.              И там, на опушке, между стволами, снова стояла фигура.              Высокая, серая, почти сливающаяся с сумерками и стволами сосен. Это был не дух и не призрак. И ни тот странный мужчина. Это был волк. Тот самый, с желтыми глазами и шрамчатой мордой.       Он не двигался, не подавал признаков агрессии. Просто стоял и смотрел на нее через все расстояние, разделявшее их. Его взгляд был тяжелым, неотступным, полным того же необъяснимого знания, что и в их первую встречу.       Сердце Лив на мгновение замерло, а потом забилось медленно и гулко. Рука сама потянулась к рукояти ножа, но она не выхватила его. Она просто стояла, встречая его взгляд. Страх был, холодный и острый, но вместе с ним пришло и странное, почти безумное спокойствие.              «Страж границ... Посланец...»              Он явился снова. Не в чащобе, не в пургу, а здесь, на окраине лагеря, в ясный зимний день. Почему?              Они простояли так, возможно, целую минуту, смеряя друг друга взглядами. Затем волк, не опуская головы, не сводя с нее своих горящих глаз, сделал шаг назад. И еще один. Его серая шкура слилась с тенями между деревьями, и через мгновение его уже не было. Словно он и не появлялся вовсе.       Но ледяной след его присутствия остался, впиваясь в душу. Он не просто наблюдал. Он что-то проверял.       Лив медленно выдохнула, и пар от ее дыхания повис в воздухе облаком, на мгновение скрыв от нее опушку леса.              – Ну что, посланник? – бросила она в пустоту, где только что был он. – Принес еще одну открытку? Или просто решил проверить, не съели ли меня твои шепчущие друзья?              Ответом была лишь тишина. Повернувшись, она твердым шагом пошла к своей хижине.