Та, кто ходит по краю

      Снег на тренировочном поле был утоптан до состояния грязной, жесткой корки, в которую вмерзли щепки, капли застывшей смолы и бурые пятна, в происхождении которых Лив предпочла не копаться. Она сидела на своем привычном месте — на заборе из высоких заостренных кольев, огораживавшем тренировочное поле. Год назад Лив, доведенная до белого каления необходимостью постоянно подпрыгивать, чтобы хоть что-то увидеть, втихаря притащила пилу и в три приема, с тихим яростным скрежетом, спилила верхушки трех соседних столбов, превратив их в неуклюжую, но функциональную лавку на высоте.       Теперь это было ее излюбленное место для наблюдений, своего рода VIP-ложа для одного зрителя в самом сердце суровых будней берсерков. Форинг, обнаружив вандализм, лишь тяжело вздохнул и пробормотал что-то о «странных девичьих причудах», но переделывать не стал. В его вздохе было не столько раздражение, сколько усталое понимание: Лив всегда находила способ обойти правила, оставаясь при этом формально в их границах.       Воздух гудел не от ветра, а от тяжкого дыхания новобранцев и их сдавленных стонов. Ее собственное настроение, и без того редко поднимавшееся выше отметки «угольный шлак», сегодня достигло дна ледяного колодца. После рыночных впечатлений, встречи с дряхлой торговкой и ее зловещими безделушками, а также неожиданно завязавшейся «дружбы» с Дьяром, ей хотелось только одного — забиться в свою берлогу, задраить ставни и не вылезать оттуда до весны. Внутри все было пусто и холодно, будто кто-то выскоблил ее душу дочиста, оставив лишь тонкую, звенящую оболочку.       Но мир, как водится, имел на этот счет свои планы. Слова Дьяра о том, что она «не сдается», звучали не похвалой, а приговором. Да, она не сдается. Она просто медленно каменеет изнутри, и каждый новый день в этом мире откалывает по куску, превращая в ту самую безжизненную глыбу, о которую можно точить топоры.       Рядом, прислонившись плечом к соседнему нетронутому столбу, стоял Ивар. Высокий, со светлыми, почти белыми волосами, заплетенными по бокам в несколько тугих, практичных косичек, и спокойными серыми глазами, которые видели больше, чем показывали. Он молча наблюдал — и за тренирующимися, и за Лив. Ивару был одним из немногих воинов, к кому Лив испытывала уважение.       – Напряглась, как лук перед выстрелом, – его голос вывел ее из оцепенения, в котором она пребывала последний час – Или опять не выспалась, ворча по своему обыкновению на весь белый свет?       Лив бросила на него короткий взгляд из-под опущенных ресниц. В ее глазах плескалась усталость, тяжелая и безрадостная, как свинец.       – А у тебя всегда такое солнечное настроение с утра, – пробурчала она, не оживляясь, – или Сигвальд уже успел тебе всыпать за то, что они, – мотнула головой в сторону новобранцев, – держат топоры, как метлы для сортира?       Ивар усмехнулся.       Лив фыркнула. Взгляд скользнул по шеренге тренирующихся и на мгновение зацепился за Дьяра. Он стоял чуть в стороне, его черные волосы были собраны в низкий хвост, а на лице застыла маска сосредоточенности. Он отрабатывал блоки, его движения были резкими, немного деревянными, но уже не такими неуклюжими, как у других. На его лице проступили капельки пота. Казалось, он вкладывал в каждое движение не только силу, но и какую-то внутреннюю ярость. В тени навеса для оружия, прислонившись к столбу, стоял Флок. Его руки были скрещены на груди, а на лице играла привычная, слегка насмешливая улыбка. Но его янтарно-зеленые глаза, хищные и внимательные, были прикованы не к тренировке в целом, а к Дьяру. Словно он видел в нем не просто новобранца, а интересную загадку. Или тихую, но неумолимую угрозу.       – Ты угрюмее обычного, дочь Бьерна.       Лив не шелохнулась. Слова прозвучали как констатация факта, но за ними на первый взгляд стояло легкое, едва уловимое беспокойство.Однако, Лив знала, что Ивар печётся о ней как о собственной младшей сестре. Он, кажись, всегда был таким. Заботливым мужчиной, чье сердце волновалось за совершенно чужих ему людей, если те по какой-то причине приглянулись ему. Порой Лив намеревалась назвать его старшим братишкой, но в такие моменты она предпочла прикусить язык, чем нанести ему ещё одну психологическую травму.       – Может, просто не выспалась. Или ветер холодный, – выдохнула она, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие.       Ивар наконец повернул к ней голову, и его взгляд, пронзительный и спокойный, внимательно оглядел ее, подмечая, что ее черные кудри были сегодня еще взъерошеннее обычного, а тени под глазами могли бы посоперничать с ночным небом.       – Ты смотришь на них и видишь дураков, обреченных на смерть.       – А разве нет? – сорвалось у нее, прежде чем она успела заткнуть себе рот.       Ивар не рассердился. Уголок его рта дрогнул на миллиметр.       – Есть разница между смертью и жертвой. Дурак умирает по глупости. Воин по необходимости. Мы учим их не избегать смерти. Мы учим их управлять ею. Отодвигать. И когда придет время — выбрать, за что умереть.       Спорить с ним было бесполезно — он смотрел на нее тем же взглядом, что и на непослушных новобранцев: спокойно, без злобы, но с абсолютной, неоспоримой уверенностью в своей правоте.       Ивар промолчал, наблюдая, как один из новобранцев, споткнувшись, шлепнулся лицом в снег.       Лив тоже молчала. Она снова посмотрела на Флока. Мужчина поймал ее взгляд, задержался на ней на секунду, и уголки его губ дрогнули, будто он увидел что-то забавное. Его лисьи глаза, как всегда, видели все и сразу, и под этим взглядом она чувствовала себя раздетой догола. Все ее тайны будто были выложены на снег.       – А он? – тихо спросила она. – Чего пришел? Не для того же, чтобы за детскими ужимками наблюдать.       – Флок? – Ивар пожал плечами. – Кто знает, что у него на уме. Пришел и все. Как погода. Иногда просто есть…И все же ты с утра выглядишь так, будто готова прикончить кого-нибудь только за неверный взгляд.       От него хрен че скроешь...       – А Сигвальда и Оддманда что-то не видно, – она попыталась перевести разговор в другое русло, и Ивар, почувствовав, что ничего от нее не добьётся, решил подыграть ей в ее же игре.       – Форинг сегодня весь день с кюн-флинной, – ответил Ивар. – А Сигвальд… – он сделал небольшую паузу, – думаю, ему просто надоело орать на этих несчастных птенцов. Он сегодня с утра был хмурее тучи.       – Скажи мне что-нибудь новое, – подумала Лив, но вслух промолчала. Ей было почти жаль новобранцев. Без грозного рыка Сигвальда их тренировка казалась каким-то несанкционированным безобразием.       – Скучновато без родительского гнева. Никто не орет, что все поголовно позор предков и пища для ворон.       – Можешь начать орать сама. Для атмосферы, – невозмутимо предложил Ивар.       – Голос не тот, – вздохнула Лив. – У Сигвальда на это дарование.       – Видишь вон того? – Ивар внезапно поднял руку и указал на молодого мужчину. Рослый, широкоплечий, с густыми каштановыми волосами, собранными у затылка в небольшой пучок. Тот с легкостью, граничащей с высокомерием, отрабатывал сложный комплекс ударов с топором. Движения его были точными и быстрыми.       Лив с неохотой лениво перевела взгляд.       – Ну, вижу, – буркнула она. – И что с того? Нашел себе нового любимчика?       – Это Ульвар, – произнес Ивар. – Сын конунга.       Так вот он какой, тот самый знатный отпрыск, ради которого Адамина помогала готовить отвары. Он не выглядел изнеженным аристократом. Мускулы играли под его простой рубахой, лицо, хоть и лишенное слишком грубых шрамов, было серьезным и сосредоточенным, а во взгляде читалась уверенность.       – Один из лучших, – безразличным тоном заметил Ивар. – Быстрый. Сильный. Упрямый. И слишком самоуверенный для своего блага.       – И что он тут забыл? – хрипло спросила Лив. – Ищет приключений на свою королевскую задницу?       – Хочет доказать отцу, что он не просто украшение пиршественного зала. – Ивар усмехнулся. – Но здесь, среди берсерков, его титул всего лишь пустой звук. Здесь ценят только сталь и волю. Посмотрим, хватит ли у него последней. Пожелал он «познать настоящую жизнь», – в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая ирония.       – Ну, познает, – безразлично сказала Лив. – Скоро. Когда впервые увидит, как товарищу вспарывают живот, а кишки вываливаются на снег. Или когда ночью в лесу что-то шепотом имя позовет.       Ивар легко согласился, и в его согласии была горькая правда, которую они оба понимали. Лив снова посмотрела на Ульвара. Да, он был хорош. Слишком хорош. Его движения были выверенными, как в танце, но в них не было той грубой, животной ярости, что двигала берсерками. В этот момент взгляд Ульвара, скользя по полю, на мгновение остановился на них. На Иваре и… на ней, сидящей на заборе. Его глаза, серые, как пасмурное зимнее небо, расширились от удивления. Ульвар вежливо кивнул, приветствуя Лив, как юную фрекен. Потом он так же спокойно отвернулся, вернувшись к своей тренировке.       Ивар заставлял новобранцев бегать кругами с бревнами на плечах. Мышцы на их спинах напрягались до дрожи, лица заливал пот, который тут же замерзал на висках и в бородах. Кто-то споткнулся и рухнул в снег, и Ивар, не повышая голоса, приказал ему подняться и пробежать еще два круга. Не за провинность, а просто потому, что «выносливость куется в кузнице усталости».       Ее скучающий взгляд, вновь скользнул по шеренге красных, запыхавшихся лиц. Дьяр не бежал в первых рядах, но и не отставал. Движения его были экономичными, будто он рассчитывал каждый вдох, каждый шаг. На его лице не было ни звериного усилия, ни тупого подчинения — лишь холодная, отстраненная решимость. Он напоминал ей ее саму, когда она собирала хвою в лесу, зная, что любая ошибка, любая потеря бдительности может стоить жизни. В этой схожести было что-то тревожное и одновременно притягательное.       Тренировочное поле кипело. Десятки парней, вспотевших и раскрасневшихся несмотря на холод, отрабатывали удары на соломенных чучелах, сшибались в парных спаррингах, стараясь выбить друг друга из круга, нарисованного на утоптанном снегу. Воздух гудел от сдержанных стонов, хруста костей, ударов дерева о дерево и похабной брани. Взгляд ее, остекленевший и направленный в никуда, постепенно начал фокусироваться на отдельных фигурах. Вот пара новобранцев, сцепившись в борьбе, пыхтят и валяются в снегу, как щенки. В их наивной силе было что-то жалкое и трогательное одновременно.       – Снег еще не растаял, а они уже мечтают о Вальхалле, – Ивар вновь подошел к ней, кивком указывая на новобранцев.       – Большинство из них найдут ее быстрее, чем научатся держать щит, – хрипло откликнулась Лив, и в ее голосе звучала горькая усталость от этого бесконечного круговорота смерти и подготовки к ней.       Их разговор, казалось, привлек внимание. Сначала один из новобранцев, перевесившись через плечо, чтобы вытереть пот, заметил Лив на заборе. Он толкнул локтем товарища. Вскоре уже несколько пар глаз украдкой скользили в ее сторону. Девушки здесь, на тренировочном поле, были редким, почти мифическим явлением. А уж девушка, сидящая на заборе и с видом верховного судьи наблюдающая за их мучениями, и вовсе единственной в своем роде. Поза в виде свешенных с забора ног была вызывающей и не свойственной местным женщинам, но Лив было плевать. Она — дочь Бьерна, угрюмая и неудобная. Пусть смотрят.       Парни начали стараться заметнее, грубее размахивать оружием, выпрямлять спины, издавать более громкие и «мужественные» крики.       Лив смотрела на это представление с каменным лицом.       Идиоты. Как павлины перед самкой. Только я не самка, а злая птица, которая сейчас слетит с забора и клюнет их за самые глупые места.       Один из них, румяный белобрысый детина, видимо, решив блеснуть удалью, с таким усердием замахнулся на своего товарища, что потерял равновесие и, описав нелепую дугу, грохнулся прямо в грязный снег. Раздался оглушительный хохот. Шепот прошел по шеренге. Глаза десятков парней устремились на нее. Лив нахмурилась, почувствовав себя экспонатом в музее.       – И чего уставились? – рявкнула она, и ее хриплый голос прозвучал громче, чем она планировала. – Продолжайте тренироваться! А то я сейчас насчитаю, у кого из вас самая неустойчивая стойка, и расскажу Сигвальду. Он вам устроит персональную разминку, после которой вы неделю ходить не сможете!       Угроза подействовала магически. Почти все разом засуетились, принявшись с удвоенным рвением лупить друг друга. Кто-то возмущенно крякнул «чего это мы эту бабу вообще должны слушать», и его возмущенный ор подхватили такие возмущенные новобранцы. Однако, их быстро заткнули другие, смекнув, а бы как, но обычные фрекен точно не стали бы сидеть на заборе. Слухи про Лив ходят всякие. И то, что она родная дочь Оддманда или Сигвальда, ярловская дочь или вообще потомок древних вёльв. А по факту Лив просто из будущего и умнее этих тупиц. По крайней мере в знаниях разных наук. В военном деле тупица уже она.       – Смотрят как на диковинную зверюгу, – проворчала Лив, чувствуя, как закипает раздражение.       – А ты и есть диковинная зверюга, – беззлобно констатировал Ивар.       Прежде чем Лив нашлась что ответить, на поле произошел очередной казус. Двое новобранцев, увлекшись спаррингом, так перестарались, что их щиты сцепились замками, и они, отчаянно ругаясь, не могли расцепиться, безуспешно дергаясь и кружась на месте, словно в каком-то нелепом танце.       Ивар тяжело вздохнул и сделал шаг вперед, чтобы вмешаться, но Лив была быстрее.       – Эй, ледоколы! – крикнула она так, что ее голос перекрыл шум поля. Оба юнца замерли, уставившись на нее широко раскрытыми, полными недоумения глазами. – Вы тут драккар из льда вырубать собрались или врага убивать? Бей по рукам, дурак, а не по железу!       Один из парней, тот, что был позади, с тупым удивлением посмотрел на свой меч, потом на руку напарника, и с силой рубанул по латной рукавице. Тот с диким воплем отскочил, наконец-то расцепив щиты, и принялся отплясывать, тряся отбитой конечностью.       Ивар застонал, проводя рукой по лицу.       Лив с торжеством хмыкнула и устроилась поудобнее на своем столбе, довольная произведенным эффектом. На мгновение тяжесть внутри отступила, уступив место мимолетному удовлетворению.       – И как тебе наш молодняк? Подают надежды или пора уже молиться о пощаде?       Лив буркнула что-то нечленораздельное, не отрывая взгляда от группы юношей. Один из них, рослый рыжий парень, с размаху чуть не угодил клинком в затылок своему напарнику. Сердце ее на мгновение сжалось, но затем отступило, притупленное привычкой.       – Смотря какие надежды, – наконец выдавила она. – Если надеяться, что они перебьют друг друга до того, как за них возьмется настоящий враг, то шансы неплохие.       Ивар фыркнул, уголки его глаз сморщились в легкой улыбке.       Внезапно с поля донесся громкий возглас. Ульвар, выполнявший сложный маневр, позволил себе небольшую небрежность — слишком широкий шаг, потеря равновесия на долю секунды. И этого мгновения хватило Дьяру. Он не упустил шанса. Его деревянный меч, короткий и резкий, как удар змеи, прошел под идеальной защиту Ульвара и с глухим стуком пришелся тому в ребра. Сын конунга сдавленно крякнул, отшатнулся, и на его безупречном лице впервые мелькнула не маска уверенности, а неподдельное удивление и боль.       Тишина на поле повисла на мгновение, а затем раздался одобрительный возглас мужчин. Дьяр не стал торжествовать. Он просто отступил на шаг, его грудь вздымалась, а во взгляде, брошенном на Ульвара, читалось не злорадство, а холодное удовлетворение.       Ульвар выпрямился, потирая бок. Его голубые глаза, теперь потемневшие от ярости, впились в Дьяра. Исчезла вся та картинная легкость, осталась лишь голая злоба. Он кивнул, мол, «хороший удар», но в этом кивке было обещание: мы еще сведем счеты.       Флок, наблюдавший за сценой, ухмыльнулся еще шире, словно увидел именно то, что и ожидал. Его взгляд был голодным, заинтригованным, будто он наблюдал за интересным экспериментом.       – Вот видишь, – тихо сказал Ивар, обращаясь к Лив. – Даже у сыновей конунгов бывают слабости. Мир не так прост, как кажется.       Взгляд Дьяра, скользя по полю, нашел ее. Их глаза встретились на секунду. В его голубых, слишком ясных глазах промелькнуло приветствие. Лив ему коротко улыбнулась, и эта улыбка была неуверенной, почти неловкой. Затем он так же спокойно отвел взгляд, вернувшись к своему новому противнику. А вот Флок, поймав ее взгляд, ухмыльнулся своей лисьей ухмылкой и подмигнул, словно говоря: Вижу, тебя тут опять тянет на самые интересные зрелища. Лив тут же нахмурилась и уставилась себе на колени, чувствуя, как по шее разливается неприятный жар.       – Он тебе интересен? – спросил Ивар, заметив этот безмолвный обмен взглядами. Его вопрос прозвучал нейтрально, но Лив почувствовала подспудное любопытство.       – Кто? – буркнула Лив.       – Дьяр. Сын Бори.       – Он всем интересен, – уклончиво ответила она. – Слишком уж он не вписывается в ваш стройный ряд будущих берсерков.       – Странности бывают разными, – философски заметил Ивар. – Одни помогают выжить. Другие — губят.       Один из новобранцев, пытаясь эффектно прыгнуть через низкое бревно, зацепился ногой и, отчаянно замахав руками, рухнул лицом в сугроб, оставив там идеальный отпечаток своего обмундирования. Наступила секунда гробового молчания, а потом ржание прокатилось по всему полю.       Лив, к своему собственному удивлению, чувствовала, как ее угрюмые губы сами собой тянутся в улыбке. Она посмотрела на Ивара и увидела, что тот, отвернувшись к столбу, беззвучно трясется от смеха, его могучие плечи вздрагивали.       – Ну что, – хрипло проговорила она, когда смех поутих. – На этом на сегодня все? Или будем ждать, пока они сами себя не перекосят?       – Думаю, хватит с них на сегодня унижений, – выдохнул Ивар, вытирая выступившую слезу.       Ивар выпрямился и обвел тренировочное поле властным взглядом, который сам по себе служил командой.       – На сегодня все! – его голос, привычный к командам, без усилия перекрыл последние вздохи и стоны. – Кто еще может держать ноги — идите в бараки. Кто не может — тащите товарищей. Берсерк не оставляет своих в грязи.       Поле засуетилось. Усталые, изможденные фигуры начали медленно брести к баракам, некоторые опираясь друг на друга. Дьяр, пройдя мимо Ульвара, на мгновение задержался, словно что-то желая сказать, но сын конунга, все еще потирая бок, холодно отвернулся. Напряжение между ними не исчезло, а лишь ушло вглубь, как заноза.       – Ты правда веришь, что из них что-то выйдет? – неожиданно для себя спросила она.       Ивар не повернулся, глядя прямо перед собой.       – Из некоторых — да. Из большинства — нет. Но мы не можем выбирать. Мы можем только ковать сталь из того железа, что нам дано. А уж будет ли она держать закалку... – он слегка пожал плечами, – это покажет только бой.       Ивар двинулся за новобранцами. Лив осталась сидеть на своем импровизированном троне, наблюдая, как поле быстро пустеет, оставляя после себя лишь потрепанный снег и тишину, которая накатывала густая и почти осязаемая после многочасового гвалта.       И все же может из них действительно выйдет что-нибудь толковое.       В висках отдалось тупой болью бессонная ночь, проведенная в борьбе с навязчивыми воспоминаниями о шепоте в лесу и леденящем взгляде татуированного незнакомца.  Даже короткий, тяжелый сон не принес облегчения, лишь оставил послевкусие беспокойства и мышечной усталости.       Стойкое ощущение, что за ней наблюдают впилось в затылок ледяным жалом. По спине пробежал сухой, не по-зимнему колючий холод. Не раздумывая, Лив резко повернула голову в сторону леса, туда, где стена темных, заснеженных елей. Черные кудри хлестнули по щеке. В просвете между стволами, где тени были особенно густы, стояло очертание.       Высокое, несомненно мужское, но лишенное всякой плотности и веса. Оно не столько стояло, сколько проступало из сумрака, как пятно сырости на камне. Контуры были размыты, колеблющиеся, но силуэт угадывался четко: широкие плечи, мощный торс, голова, слегка склоненная в сторону поля. И пустота там, где должно было быть лицо — лишь сгустившаяся тень, в которой, казалось, таился взгляд, холодный и неотвратимый, как глубина колодца.       Лив замерла. Дыхание застряло в горле комом льда. Она лишь сузила глаза, впиваясь взглядом в призрачный силуэт, пытаясь понять — мираж ли это, порождение усталости и натянутых нервов, или нечто большее. Это не было похоже на силуэт того незнакомца. Это был кто-то другой.       Глаз нервно дернулась. Эти потусторонние сущности уже заколебали в край.       – Опять, — мысленно выругалась она. — Не дают даже в апатию сползти как следует.       Под пристальным вниманием Лив, призрачный силуэт будто отступил на шаг глубже в чащу, не рассыпаясь, а просто растворившись в сгущающихся сумерках между деревьями. Ни силуэта, ни тени, ни намека на что-либо. Только черные стволы и белая хмарь между ними. Осталось лишь ощущение — тяжелое, липкое, как паутина, налипшая на лицо.       Лив спрыгнула со забора, кости приятно похрустывали после долгого сидения на холодном дереве. Она потянулась, чувствуя, как напряженные мышцы спины и плеч наконец отпускают. Единственным сейчас намереньем было улизнуть в сторону своей хижины, но ее планам, как всегда, помешали. Лив, погрузившись в себя с головой, даже не заметила, как тень скользнула к ней сбоку.       – Наблюдала за состязанием? – голос Флока прозвучал прямо у нее над ухом, тихо и насмешливо. – Или за конкретным участником?       Лив вздрогнула, но не подала вида, что он ее напугал. Она медленно повернулась к нему. Его лисья морда была озарена все той же загадочной улыбкой, а глаза-изумруды изучали ее с неослабевающим интересом.       – А ты сегодня тоже был в роли зрителя на самом интересном месте, – парировала она.       – О, места бывают и интереснее, – он улыбнулся, и его лисьи глаза сузились. – Но некоторые зрелища еще интереснее. Например, как наша лесная кошка, вся в черном, как туча, восседает на своем троне и раздает советы… и угрозы. Эффектно. Один парень, кажется, чуть штаны не наложил, когда ты на него рявкнула.       – Почему это лесная кошка? – Лив захлопала глазами.       Флок рассмеялся, коротко и тихо, и этот звук был похож на шелест сухих листьев. Он склонил голову набок, и в его глазах заплясали веселые искорки.        – Посуди сама: черная, как ночь, шерстка-одежда, гуляет сама по себе, на руки не дается, шипит, когда трогают, и имеет привычку восседать на высоких местах, свысока наблюдая за суетой. Очень уж ты на нее похожа в свои... сколько тебе там? Семнадцать? Совсем еще котенок, если подумать.       – Я не котенок, – тут же огрызнулась Лив, чувствуя, как жар пробивается к ушам. Его снисходительный тон задевал ее куда сильнее, чем прямая насмешка.       – Конечно, конечно, – Флок сделал шаг ближе. – Просто дикий, норовистый котенок, который прикидывается грозным зверем, чтобы его не тронули. Но я-то вижу, какие у тебя коготки еще короткие. И как ты вздрагиваешь, когда кто-то подходит не с той стороны.       Он протянул руку, как будто собираясь потрепать ее по голове, как ребенка, но Лив инстинктивно, резко отпрянула, наткнувшись спиной на грубые бревна забора. Флок лишь ухмыльнулся еще шире.       – Видишь?       – А тебе всегда нужно всех дразнить? – прошипела она, сжимая кулаки. – Или тебе просто больше нечем заняться?       – О, дразнить интересных зверушек – одно из моих любимых занятий. А ты, дочь Бьерна, одна из самых интересных. Сидишь тут на своем насесте, смотришь на всех сверху вниз, строишь из себя угрюмую отшельницу, а сама... сама первая не выдерживаешь и лезешь в драку, чтобы помочь паре недотеп, которые со щитами справиться не могут.       Лив промолчала, не в силах найти достойный ответ. Он, как всегда, видел насквозь. И это было невыносимо.       – Не злись, – его голос внезапно потерял насмешливый оттенок и стал мягким. – В этом мире умение развлекаться — такая же валюта, как сталь или хлеб. А ты... ты развлекаешь. И заставляешь думать. Редкое сочетание.       –А ты не боишься, что однажды «интересная зверушка» цапнет тебя за палец так, что он отвалится? – спросила она, глядя ему прямо в его глаза, пытаясь отыскать в них слабость.       Флок рассмеялся, но на этот раз в его смехе было меньше насмешки и больше чего-то настоящего, почти восхищенного.       – О, это было бы достойное зрелище. Цена, которую я с радостью заплатил бы за такое представление. Но не сегодня, – он сделал еще один шаг, сократив дистанцию до минимума. – Что такое ледокол?       Своим резким вопросом Флок сбил ее столку.       – Э-э-э, – Лив не сразу нашла нужных слов. – Это такой драккар, который может лед рубить на своем пути.       Флок замер, его ухмылка стала еще шире и загадочнее. Он внимательно, будто пробуя на вкус, повторил это странное для него слово. – Ледо... кол? Драккар, рубящий лед? – Он покачал головой, и в его изумрудных глазах заплясали искорки живого, неподдельного интереса. – Интересный образ. Очень... конкретный. И не отсюда. Ни один из наших драккаров на такое не способен. Ты часто придумываешь слова для вещей, которых не существует, Дочь Бьерна?       Сердце Лив на мгновение ушло в пятки, оставив за собой ледяную пустоту. Проговорилась. Снова. Еще одна ниточка, которую его цепкий ум мог потянуть, чтобы распутать весь клубок ее лжи.       В ее мире «ледокол» было таким же обычным словом, как «корабль» или «топор».             Здесь же оно звучало как откровенная диковинка, оброненная с небес.       Она пожала плечами, стараясь придать лицу максимально отрешенное и угрюмое выражение.       – От отца слышала, – буркнула она, отводя взгляд и делая вид, что поправляет рукав. – Он много странствовал, прежде чем осесть.       Флок склонил голову набок, его взгляд стал тяжелым и пронзительным, словно буравчиком, пытающимся просверлить ее броню.       – Кто ты на самом деле, Дочь Бьерна?       Лив почувствовала, как земля уходит из-под ног. Паника, холодная и липкая, поползла по спине. Он знает? Он не может знать, но он догадывается. Он складывает разрозненные кусочки в единую картину, и картина эта возможно вела прямиком к ее погибели.       – А ты кто таков на самом деле? – выдавила она, заставляя голос звучать твердо, хотя все внутри трепетало.  – Я вот Лив. Дочь Бьерна. Травница. И если мои знания кажутся тебе странными, может, это не я странная, а мир вокруг тебя слишком узок?       Она бросила вызов, глядя ему прямо в его хитрые глаза, пытаясь отразить его напор своей привычной колючестью. Но на этот раз это не сработало. Флок не рассердился. Он улыбнулся. Широко и почти... ласково. И от этого стало еще страшнее.       – О, нет, Лив, – прошептал он. – Мир широк. Гораздо шире, чем ты думаешь. И в нем есть место для таких диковин, как ты. Вопрос в другом... для чего ты здесь? Игрушка богов? Вестница? Или нечто большее? А ты, котенок, будь осторожнее. Слишком многих ты уже заинтересовала. Одних своим умением ставить на место глупцов. Других тем, что сидишь на заборе и видишь то, чего не видят они. А третьих... третьих тем, что в тебе до сих пор горит огонек. Он привлекает не только духов стужи, но и куда более страшных хищников. Не забывай об этом.       С этими словами он легонько щелкнул ее по кончику носа, прежде чем она успела среагировать.       – Ладно, мне пора. Есть дела поважнее, чем дразнить упрямых, но таких занимательных котят.       Флок развернулся и зашагал прочь. Он уходил, унося с собой ощущение назойливого, но проницательного внимания, оставляя после себя тягостное чувство, что он выудил еще один ее маленький секрет.       Лив осталась стоять у забора, чувствуя, как по спине бегут мурашки — на этот раз не от холода, а от осознания собственной оплошности. Она мысленно выругала себя на чем свет стоит. Нужно следить за языком. Всегда. Даже в мыслях. Этот мир был как болото — одно неверное слово, и ты уже по уши в трясине подозрений.       Лив быстрым шагом направилась к своему дому. В хижине пахло холодом и одиночеством. Она забросила в очаг несколько щепок и сухих веток, с треском разожгла огонь и села на корточки перед ним, протянув к теплу закоченевшие руки. Пламя жадно лизало дрова, отбрасывая на стены прыгающие тени. В них ей чудились то знакомые очертания волка, то размытый силуэт, то насмешливый профиль Флока.       Он уже нашел тебя       Слова рыночной старухи врезались в сознание с новой силой. Кто «он»? Дух? Драугр? Или... кто-то вроде Флока, кто учуял в ней не просто «колючую девчонку», а нечто чужеродное, неправильное? Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Она не даст себя съесть. Ни духам, ни страху, ни любопытным взглядам.       Вспомнились слова Торстейна: Не дай себе заржаветь. А что, если она ржавеет не от бездействия, а от этой постоянной, изматывающей обороны? От необходимости постоянно скрывать, лгать, притворяться? Как же ее это уже заколебало.       Внезапно в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Сердце ее на мгновение замерло, а потом заколотилось с новой силой. Рука сама потянулась к ножу.       – Кто? – хрипло крикнула она, не двигаясь с места.       – Оддманд, – прозвучал за дверью спокойный голос форинга.       Облегчение, смешанное с легкой тревогой, волной прокатилось по телу. Она отодвинула засов и впустила его. Форинг принес с собой запах мороза, дыма и грубой кожи. Его внимательный взгляд скользнул по ее лицу, задержался на все еще влажных от слез ресницах и напряженно сжатых губах.       – Слышал, ты сегодня на тренировочном поле блистала, – произнес он, закрывая за собой дверь. – Угрожала новобранцам, давала советы. Ивар в восторге. Говорит, давно не видел, чтобы кто-то так быстро мог привести в чувство разнюнившегося воина.       Лив фыркнула, отходя обратно к очагу.       – Они сами себя приводят в чувство, как только понимают, что могут остаться без ужина, – буркнула она. – Я просто... ускорила процесс.       Оддманд тяжело опустился на табурет у стола, от которого тот жалобно заскрипел. Лив принялась заваривать ягодный чай. Судя по уставшему лицу форинга, тому бы не помешало отдохнуть и попить чего-нибудь полезного.       – Может, и так. – Он помолчал, глядя на огонь. – А еще мне сказали, что на рынке имела стычку с Гримом и Эйвиндом. И вышла из нее, не обнажив клинка.       – Они и клинка не стоили, – отрезала Лив, пожимая плечами. – Хватило и слов.       – Слов, – форинг кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. – Умение поставить на место врага словом дар не меньший, чем умение владеть мечом. Порой куда более ценный.       Оддманд принял от нее дымящуюся кружку, его могучие пальцы обхватили грубую глину.       – Спасибо, – он отпил глоток и вздохнул, поставив кружку на стол. Его взгляд снова стал серьезным, деловым. – Но я пришел не только за чаем и не для похвал.       Оддманд внимательно смотрел на нее.       – Лагерь сейчас как котел перед закипанием. Одни шепчутся о сыне конунга, другие о разбушевавшейся хтони в лесу, третьи о том, что форинг слишком мягок. А появление кюн-флинны... это как камень, брошенный в этот кипяток. Брызги полетят во все стороны.       В хижине повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в очаге. Лив смотрела на огонь, видя в прыгающих тенях не уют, а угрозу. Ее тайна, которую она так тщательно оберегала, вдруг показалась не крепостью, а хрупким стеклянным шаром, готовым разбиться от одного неверного слова.       – И, Лив... Дьяр, сын Бори. Ты с ним общаешься?       Вопрос прозвучал неожиданно. Лив насторожилась.       – Он показал пару приёмов Мане и один раз помог донести сумки с рынка. Я накормила его пирогом за помощь. И все.       – Ты не замечала за ним какие-то странности? – взгляд Оддманда стал острым, сканирующим.       – Странности? – Лив нахмурилась. Вопрос форинга совпадал с ее собственными ощущениями. Дьяр все же что-то вынюхивал. Но что? – Ну, кроме того, что он скрытен и держится так, будто на плечах у него не голова, а крепость, которую штурмовать собираются? Один раз нагрубил Адамине. Но после взбучки вроде присмирел. А что?       – Кто-то проник в мой дом, украл кое-что и рылся в вещах кюн-флинны, – медленно проговорил форинг, вертя в своих мощных пальцах глиняную кружку. – Мы сейчас ищем виновного. Проверяем всех новобранцев.       – Что украли? – голос Лив прозвучал хрипло. Она представила себе большой дом Оддманда, в котором даже ночевала, когда засиделась с Мане допоздна. Они оба вырубились прям на полу, устеленным шкурами, после долгого урока математики. Проснулась она уже посередине ночи, лежащей вместе с Мане на кровати и заботливо укрытой шкурами.       – Несколько важных пергаментов. И… кое-что из моих личных вещей. Мелочь, но… значимая.       Он не стал уточнять, что именно, и Лив не стала спрашивать. Правило выживания в лагере берсерков № 1: не проявляй излишнего любопытства к делам форинга.       – И вы думаете, это Дьяр? – спросила она.       – Думать пока рано. Проверяю всех. Он спрашивал о чем-то у Мане? У тебя? О моих планах? О том, когда меня не бывает дома?       Лив замерла, мысленно перебирая их недолгие разговоры.       Он спрашивал о распорядке Оддманда. Он точно вынюхивал что-то. Но кража? Флок еще слишком внимательно смотрел за Дьяром. Видел его? Или оба в этом поучаствовали?       – Он спрашивал, когда вы обычно дома, – тихо призналась она, решив пока не говорить про Флока. Возможно, он просто повздорил с Дьяром, поэтому волком на него и глядел. Зря только оклевещет его. – Говорил, что хочет поговорить о «взрослых мужских делах».       Оддманд медленно кивнул.       – Ясно. Ничего больше не вспомнишь? Никаких странных расспросов?       В памяти Лив всплыло лицо Дьяра — напряженное, скрытное, с тенью какой-то старой боли в слишком ясных глазах. Он был странным. Но вором? В ее голове застучала тревожная дробь. Если он что-то искал у форинга… может Флок быть в этом тоже замешан? Она не раз замечала как они по отдельности шастали по лагерю. С одной стороны никто не запрещает перемещаться по лагерю после тренировок, но с другой они больше всех оказывались рядом с ней. Флок вообще отдельная тема — то ли он просто любит компромат на всех собирать, то ли играет в свою какую-то игру. Дьяр же тогда по лесу ходил, иначе бы они не встретились, и он бы не помог ей донести сумки. Оба помогли ей и проявили заботу. Наиграно? Или все же по-настоящему?       – Я… не заметила за ним ничего подобного, – осторожно сказала она. – Только его вечную настороженность. Будто он ждет удара в спину.       – Такой взгляд бывает у двух типов людей, – произнес Оддманд, поднимаясь с табурета. – У тех, кого слишком часто били. И у тех, кто сам готовит удар. Будь осторожна с ним, Лив. И… присматривай за Мане. Мальчик к нему привязался, а доверчивость в нашем мире — это роскошь смертельно опасная. Будь осторожна, – его взгляд смягчился, в нем мелькнула та самая отеческая забота, что он проявлял к Мане, – Если снова Грим и Эйвинд попытаются к тебе пристать... приходи ко мне. Или к Ивару с Сигвальдом. Мы с ними разберемся. И еще…сделаешь те наборы для самостоятельного лечения? Утром отряд отправится на свое первое задание. Не хотелось бы, чтобы они померли все от заражения.       Лив кивнула и проводила Оддманда взглядом. Тяжелая дверь снова захлопнулась, оставив ее наедине с потрескивающим очагом и давящей тишиной. Слова форинга висели в воздухе, густые и зловещие, как дым после пожара.       Кража. Подозрения. Кюн-флинна.       Она медленно опустилась на табурет у стола, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая все время разговора, наконец вырывается наружу. Ее пальцы сжали край стола до побеления костяшек. Расспросы Флока, доброта Дьяра, столь подозрительная на фоне воровства — все это обрушилось на нее единой лавиной.       Лив провела рукой по лицу, пытаясь стереть усталость и нарастающую панику. Мысли путались, цепляясь за обрывки разговоров. Дьяр, спрашивающий о распорядке Оддманда. Его странная, вымученная забота. Флок, наблюдающий за Дьяром с хищным интересом. Были ли они заодно? Или Флок следил за Дьяром, подозревая его? А может, они оба играли в какую-то свою, более сложную игру?       Кто-то украл пергаменты у форинга. Что-то личное, значимое. Оддманд проверял всех новобранцев, и Дьяр был среди подозреваемых. Но зачем сыну Бори, пусть и колючему и нелюдимому, воровать у главы берсерков? Что он мог искать? Планы походов? Списки? Или что-то, связанное с прибывшей кюн-флинной?       Завтрашний день сулил возможные неприятности. Нужно было быть готовой. Спрятать поглубже все лишнее. И постараться не думать о том, что где-то там, в лесу, ее уже кто-то нашел и ждет удобного момента, чтобы постучаться в ее дверь или прямо в ее разум.       Лив подошла к сундуку в дальнем углу, откинула тяжелую крышку и достала оттуда маленький, тщательно завернутый в ткань сверток. Зажигалка. Она сжала ее в кулаке, чувствуя призрачное успокоение.       Один щелчок. Всего один.       Но она не щелкнула. Лив просто сидела на корточках, сжимая в руке зажигалку брата, и смотрела в пламя, пытаясь разглядеть в нем хоть крупицу того самого тепла, которое ей так отчаянно было нужно, чтобы выжить.