Zwillinge

      — Придурок!       Черная юбка в пол почти не поспевает за своей хозяйкой, из-за чего влачится за ней тяжёлым шлейфом. Тонкая женская фигура шагает впереди. За ней — фигура шире. Красные волосы выделяют юношу на фоне белых стен и потолков храма.       — Невыносимый идиот! — её шипение пробегало эхом по коридору.       — Крестик тебе для прикола? — Намёк на сквернословие. Ёнджун совершенно не считает, что браниться нельзя. Более того, он уверен, что рая и ада нет.       — Господь не запрещает называть вещи своими именами.       Губы обоих укрывает усмешка.       Ёна никогда не уступала своему брату в безбашенности. Но её бунт никогда не отображался на ней. Ёнджун же забил руки татуировками, а волосы теперь вообще выкрасил в винно-красный.       — Насмехаешься над душевнобольным?       — Насмехаюсь над своим отражением в тебе.       Девушка быстро перекрестилась, когда обернулась к выходу из храма. Её брат остановился рядом и уложил руки в карманы толстовки. Осень уже морозила непривыкшую кожу.       — Всё ещё веришь, что он тебя спасёт?       — О, да, верю, — сарказм в её голосе звучал слишком плотно. Ёнджун знал, что её вера не ослабевает.       Но как любая роза — Ёна защищалась. И она знала, что говорить с братом о вере — нельзя. Он не поверит. Она сокрушится и пойдет молиться за него, стоя на коленях всю ночь.       Именно поэтому сейчас она вставала на колени перед ним. Её ресницы дрожали, а глаза прикрывались, пока Ёнджун проникал в тепло рта сестры. Её алые волосы, что прятались под платками и ободками, распались по плечам, укрыли лопатки.       Сейчас она была им. А он был ей.       И в этом не было ничего греховного.       Потому что их жизнь изначально большой грех.       Связь между родными — табу. Ёна говорила, что Фрейд разбирал это, но к чему пришёл — Ёнджун не помнил. Его лицо было меж её ног в тот момент, так что она просто не могла говорить ничего связного и толкового.       — Умница, — похвала заставила взять больше. Ёна промычала и впилась пальцами в бёдра брата. Её рот горячий, а пухлые губы красиво тянутся вокруг члена.       И вся она сейчас красива. До спазмов внизу живота, до дрожи в пальцах, до больно прикушенной губы.       Каждый толчок в податливо расслабленную глотку отдавался наслаждением.       — Хочу тебя, — хищность в словах не пугала. Сестра поднялась с колен и тут же развернулась спиной к Ёнджуну.       Стол в этой старой подсобке был пыльным, но крепким. Прямо над ним возвышались иконы. Ёнджун подтянул полы юбки сестры вверх и дождался, когда она склонится вперёд.       Как бы ни хотелось — им нужно было сохранять тишину. Так что прежде чем стать одним целым — Ёнджун накрыл нижнюю часть лица Ёны.       Рука брата ощущалась уже привычно. Они оба знали, что любой лишний шум может вызвать вопросы. Именно поэтому Ёна сдерживала всхлипы даже тогда, когда пальцы брата исчезли с лица и вдавили её грудью в стол.       Боли нет. Но слёзы есть.       Ёнджун как-то спрашивал, почему Ёна плачет в такие моменты. Если ей не больно и не хорошо настолько.       «Душа плачет, пока тело грешит»       Слышать это было почему-то противно. Возможно, именно поэтому, Ёнджун сейчас ускорился до шлепков кожи о кожу. Сестра всё же заскулила. Её глаза зажмурились, а рука потянулась назад. Она хотела попросить быть полегче, но это было невозможно.       Ёнджун не мог быть другим. Он хотел её. Хотел свою кровь. Хотел свою сестру.       Ёнджун был готов гореть в аду за это желание.       И Ёнджун был готов утянуть туда и Ёну.       Наверное поэтому он поднял взгляд к иконам, чтобы довольно улыбнуться и кончить на дрожащее сестринское бедро.       — Идиот. Правда. Такой идиот.       Она не могла отдышаться. Её тело дрожало и волны мурашек бегали по спине туда-сюда. Руки брата гладили-лелеяли.       — Ты меня любишь.       И это было правдой.       Отвратительной. Греховной. Уничтожающей.       Правдой.