Кукла Тьмы

Нервы напряжены, подобно электрическим проводам, вибрируют, гудят, гоняют смертоносный ток. Высокое напряжение, помеченное жёлтым значком с надписью «Опасно». Одри лихорадит, каждая частичка её тела и разума напряжена в болезненном ожидании, почти предвкушении. Вдох-выдох. Она вот-вот снова почувствует Его. Внутри себя. Он войдет резко, бесцеремонно, вторгнется вероломно во всё её естество, как к себе домой, в свою собственность. Заполонит, разрушит до основания малейшие крохи сопротивления, подавит и сметёт любые попытки возмутиться. Прорастёт в ней ядовитыми цветами, сделает своей безвольной куклой, игрушкой, марионеткой. Одри и есть кукла. Шальная, мёртвая, послушная кукла, верная Ему одному. Нет больше любви и нежности, умерших под ударами лютого мороза, нет надежды, нет жажды жить, нет света. Есть только боль. И выжигающая внутренности до основания тьма, перемешанная с кровью и перемолотыми, словно миксером, внутренностями. «Спасибо за страдания, через которые я постигаю истину!» Она хрипит, согнутая пополам его волей. Боль пронзает ярким вихрем, тьма плотоядно набрасывается на неё, терзает, ласкает, топит в воплях до сорванных связок. Добирается до трепещущего сердца, обволакивает, сжимает, сдавливает, словно спелый гранат. «Моя душа — лишь камень в основании храма, тебе возведенного» Одри растворяется, раскидывает руки и отдаётся тьме, падает в неё, будто в мягкую перину, и с губ срывается уже не крик, а блаженный стон. Она чувствует, как холодные щупальца проникают в сердце, превращают его в драгоценный камень с острыми краями. — Ты должна молиться усерднее, — звучит в черепной коробке настоятельный и ненавистный голос отца. — Должна быть готова отдать жизнь во имя Зверя… «Зверя? Ха… Он — ничтожество в сравнении с моим истинным богом» Одри почти смеётся, из гортани вырывается хлюпанье и бульканье. Тьма растекается по её венам, обосновывается, пульсирует внутри. Она лежит на спине перед троном, открытая, пленительная, жаждущая. Знает, что её бог наблюдает, скользит по её фигуре своим безмолвием. Он доволен. Впервые ей удалось выучить данный им урок. Принять тьму. Принять в себя Его. Если у других клеймо Шепфамалума выжжено на коже, то у неё прямо на сердце, которое отныне принадлежит лишь ему одному. «Верна тебе до последнего вздоха. Да воспоют Небеса имя твоё, да будет вершить их судьбы твоя воля…» Бог молчит, но она ощущает перемену в энергии. Тьма больше не врывается в неё грубо, не старается сломать и выпотрошить, она обтекает плавным потоком, вызывая мурашки на коже. До дрожи, до странного, аморального экстаза, который уже не кажется Одри таковым. Она покорно раздвигает ноги, чувствуя на себе пристальный и обжигающий взгляд. Он повелевает, пожирает её своим вниманием, а она кожей ощущает его возбуждение, что налетает на неё вихрем, безумием, пьянящим ураганом страсти и похоти. Но то лишь отголосок, как и с ненавистью… Одри вновь задумывается, что же творится у него внутри, раз даже крупицы чувств Создателя разрывают её, словно мошку. Какой же мощный ядерный реактор силы, величия и энергии. И ей хочется постигнуть его, поглотить, потянуться, подобно белому мотыльку к губительному пламени, напиться из него, насытиться, успокоить хоть на мгновение те тёмные, термоядерные и разрушительные процессы, что происходят каждое мгновение в недрах хаоса, заключенного в человекоподобную оболочку. Внутри Шепфамалума каждую секунду рождаются и взрываются звёзды. Одни опускает руку промеж своих ног, устремляя к Нему все свои мысли и верю, отдаваясь ему, нетерпеливо вглядываясь в непроглядный мрак, где во тьме таятся очертания Его силуэта. Если почтет за дерзость и пронзит её тело новой болью, разорвёт и уничтожит, она и это воспримет как благость. Но Шепфамалум молчит, лишь его сила подкрадывается к ней со всех сторон, опаляет, доводит до умопомрачения. Лениво, нехотя, но при этом умело. Заставляет извиваться на чёртовом полу, биться в конвульсиях, умолять. Но не прекратить, нет. Наоборот, продолжить. Как же Одри презирает себя в это миг, как же она пала… и готова унижаться снова, лишь бы получить долгожданный физический отклик собственного тела. — Ещё. Ещё! Прошу… Жест великодушия или милость? Одри вскрикивает, дрожа от мучительного краеугольного удовольствия. Закрывает глаза, беззвучно рыдает… Падает ниже некуда. Кратковременное наслаждение рассеивается иллюзорной дымкой, обнажая уродливую действительность. Она скручивается в клубок на залитом собственной кровью полу, желая провалиться сквозь землю от стыда и ненависти к себе самой. Кукла… Или шлюха тьмы? Её бог довольно посмеивается, и его смех скрипит в ушах ржавым механизмом. — Вот теперь я чувствую твою веру, Пташка… Одри не реагирует, каменеет, застывает. И думает, то же ли самое испытывала Астрея, поведясь на искусительные речи Баала? Тем не менее она любила демона… пусть и запретной, больной и невозможной любовью… Отец был прав: Истинный Бог примет её любой…