Тонкая красная нить

«Я тону, задыхаясь в твоих кровавых объятиях, и если смерть коснётся моего имени, пусть её голос будет твоим».

      Первое, что ощутил Том, — густой запах хвои, трав и влажной земли, навязчиво пробравшийся в нос. Его глаза всё ещё оставались закрытыми, а пальцы задрожали, когда он нащупал пустой карман. Рука лихорадочно зашарила по влажной траве, путаясь в корнях и царапая сырую землю, пока наконец не наткнулась на что-то гладкое и до боли знакомое. Даже сквозь онемевшую кожу он узнал её. Но… Никакого отклика? Палочка была глуха и нема, как кусок бесполезного дерева. Вместо тепла магии к нему пришла злость, быстро переросшая в раздражение, потому что он так и не смог нормально ухватиться за рукоять. В тот же миг слева раздалось резкое карканье. Ворон разразился криком, тяжело хлопнул крыльями и сорвался с ветки, уносясь в темноту. Звук оказался таким близким и неожиданным, что Том, преодолев невидимое сопротивление, наконец продрал глаза. Перед ним раскрылись тёмные кроны деревьев, переплетавшиеся над головой и скрывавшие чёрное небо, где сквозь тяжёлые облака пробивался холодный лунный свет.       Сознание всё ещё мутнело, мысли болезненно путались, но одна рвалась вперёд ярче остальных: какого дьявола он делает в лесу, если ещё только вчера его свалила усталость в гостинице Ленинграда, города, который волшебники упрямо продолжали называть «Северной Пальмирой»? Но сейчас это меркло на фоне того, что его собственные пальцы никак не хотели подчиняться.       Собрав всю волю, он перевалился на бок и попытался подняться. Руки и колени жутко дрожали, тело не слушалось, и каждый рывок давался мучительно. Когда он был так слаб в последний раз? Наверное, только тогда, когда эта дерзкая девчонка, Элли, обрушила на него «Круцио» прямо в Тайной комнате. Прошли годы, но память до сих пор хранила, как боль разрывала каждую клетку, как его скручивало в агонии, как он лежал на холодном каменном полу, стараясь подавить дерущий горло стон.       Спустя несколько неловких попыток он всё же поднялся на ноги. Шатаясь, осторожно доковылял до ближайшего дерева и тяжело опёрся о ствол спиной. Палочка так и осталась лежать в траве, и Том смотрел на неё с горечью разочарования в глазах. Вокруг стояла пугающая тишина: ни шелеста листвы, ни пения птиц, ни стрекота насекомых в густых кустарниках. Слишком странно и неестественно для летнего леса в такой час.       Каждый вдох требовал усилий, язык прилип к нёбу, и во рту стоял горький привкус. Сплюнув в ладонь, он поднёс её ближе к свету, пробивавшемуся сквозь деревья. Вязкая слюна блеснула чёрными прожилками, и Том перевернул кисть, позволяя жидкости стечь вниз.       — Меня опоили, — тихо прошипел он себе под нос.       Характерные тёмные полосы могли появиться лишь от нескольких зелий, сложных в приготовлении и требующих дорогостоящих ингредиентов. От действия парочки из них он уже давно кормил бы червей, а раз ещё держался на ногах, пусть и с трудом, то, скорее всего, в его жилах гуляло зелье подавления магии. Вот только слабость, потеря контроля над конечностями и нескончаемый тремор не входили в список его побочных эффектов. Здесь было что-то ещё, и это «ещё» не поддавалось объяснению даже ему. Неужели нашёлся кто-то хитрее самого Лорда Волдеморта?       Он простоял у дерева ещё какое-то время, пока сердце не вернулось к привычному ритму, а дрожь в ногах не ослабла. Сдавленно выдохнув, Том нагнулся, подхватил палочку и положил её в карман чёрной накидки, скрывавшей наглухо застёгнутую белую рубашку и опоясанные ремнём чёрные брюки с ровными стрелками. Когда рукоять скользнула в ткань, из чащи послышался протяжный, скрипучий смех. И он был вовсе не человеческим.       Ветви деревьев застонали, отбрасывая длинные тени на его плечи, а листья затрепетали под внезапным порывом холодного ветра. Том не мог определить источник жуткого хохота, казалось, что он доносится отовсюду и ниоткуда одновременно. И наконец в этой какофонии прорезались тихие, но пробирающие до самых костей слова, похожие на зловещую насмешку:       — Лорд Волдеморт… Ха! Для них там, в каменных клетках… А здесь ты всего лишь мясо для моей рощи!       Эти звуки поселились прямо в его черепе, наполняя мысли чужим присутствием.       — Кто ты? Покажись! — выкрикнул он, и лес содрогнулся эхом его слов.       В ответ скрип сосновых стволов стал оглушительным, а из тьмы раздалось:       — Здесь я приказываю, а не ты, человечишка!       Казалось, что всё закончилось, и тишина вновь накрыла лес. Но ненадолго. Из чащи донёсся новый звук, и кровь похолодела в его жилах. Это был не тот грубый хрип и не насмешка, а мягкий шёпот, слишком хорошо знакомый ему.       — Том…       Он резко выпрямился, вцепившись пальцами в рукоять палочки в кармане, хотя та ему по-прежнему не отвечала.       — Том, — повторился голос и стал ближе, теплее, окрасился той самой интонацией, которую он слышал лишь однажды. — Ты же помнишь?       Воспоминание, которое он так старательно закапывал в глубине сознания, всплыло само собой, и он снова ощутил нежные руки на своих бёдрах, горячее дыхание у шеи и то липкое тепло, расползающееся по телу.       — Довольно, — выдохнул он. — Это не она.       — Я всегда рядом, — продолжил голос с лёгким смехом, возникая то тут, то там. — Даже здесь, в тёмной чаще. Ты хотел меня, Том, и я пришла.       Сквозь деревья проскользнула тень, носившая в себе женские черты. Но образ растворился во мраке, и в груди поднялась чёрная злость. На неё, исчезнувшую, оставившую его с зависимостью, которую он презирал. И на себя за то, что позволил ей укорениться под кожей. Он рыкнул коротким смешком, больше похожим на издёвку, и убедил себя, что всё это лишь грязные игры воображения и действие ублюдского зелья, вязко стянувшего его тело изнутри.       Том сделал засечку на коре ближайшего дерева. Делать её пришлось голыми руками, и кожа на пальцах быстро содралась в кровь. Сжав кулаки, он тяжёлой походкой направился по узкой тропе, что вела сквозь непроглядный лес. Деревья жалобно потрескивали за его спиной, и время от времени ему снова чудился её тихий шёпот. Она звала его, просила вернуться, не оставлять одну. Том гнал эту мольбу прочь, но она возвращалась эхом, пока шаги вели его всё дальше вперёд. Он не понимал, куда и зачем идёт, но оставаться на месте было нельзя. Кто-то играл с ним в извращённую игру. Но кто? И где скрывается тот, кто дёргает за нити?       Одинаковые пейзажи продолжали сменять друг друга. Том шёл упрямо, не сворачивая, снова делал засечки, снова сдирал кожу в мясо. На коре оставались кровавые пятна, и он старательно запоминал каждое из них.       И каково же было недоумение Реддла, когда он вышел к древу, на котором оставил свою первую метку. Он открыл рот, готовый выругаться самыми грязными словами, но прокатившийся по лесу зловещий вой пустил мурашки по коже и заставил всё, что он собирался сказать, застрять поперёк горла. Из-за деревьев показался силуэт, и Том застыл. Перед ним стоял высокий человекоподобный зверь, тело которого сплеталось из корней и тёмной древесины. На голове ветвились рога, напоминавшие оленьи, увитые клочьями мха и сухой листвы, меж них болтался крошечный неуместный колокольчик, делая облик чудовища ещё страшнее. Там, где должно быть лицо, зияла тьма с двумя провалами глаз, наполненными холодным зеленоватым светом болотного пламени. Казалось, сам лес ожил и собрался в этот облик, чтобы преградить ему путь.       Существо остановилось в нескольких шагах, и всё вокруг замерло вместе с ним. Даже тишина стала иной. Вся чаща внимала только им. Том выпрямился, силясь не выдать слабости, и встретил пустоты, светящиеся в темноте.       — Значит, это твоя забава, — произнёс он без эмоций. — Уводить путников и играть голосами.       В ответ голова медленно наклонилась, и ветвистые рога протяжно заскрипели.       — Может быть, и моя. Но я не играю, только открываю то, что вы прячете сами. У всех есть тьма. Но твоя… — голос затянулся шёпотом с оттенком ликования, задыхаясь в деревянной трухе собственного сердца. — Не нуждается в представлении.       — Знать тьму и быть её рабом не одно и то же. Моя служит мне, а не я ей, — с каменным лицом произнёс Реддл, хотя перед глазами уже начинали плыть радужные круги.       — Служит тебе? — оно рассмеялось треском сухих сучьев. — У тьмы нет хозяина. Она забирает своё, и платой стало то, что делало тебя человеком.       Том чуть склонил голову вбок, и его взгляд заострился.       — Хватит слов. Назови свою цену.       Лесной дух сдвинулся, и рога захрустели так пронзительно, что перепонки готовы были разорваться от натиска звука. В темноте разом взлетела стая гусей-лебедей, бледным вихрем обогнув кроны и огласив лес тревожным клёкотом.       — Цена проста, — прошелестел голос. — Признай своё настоящее имя, то, что прошептала мать, когда держала тебя в последний раз. Войди в мои владения не как Лорд Волдеморт, а как тот, кто ты есть на самом деле. И склонись.       При слове «мать» его живот свело тупым спазмом. Имя, данное ею, всегда было ему отвратительно, и с тех пор, как он покинул «Боргин и Бёркс», никто не осмеливался произносить его вслух. Никто не имел на это права. И уж тем более он никогда ни перед кем не склонит колен.       Тяжесть сковывала каждое движение, но Том постарался выпрямиться ещё сильнее. Справа раздался низкий утробный рык, и из тьмы вышли волки. Их шкура блестела влажной чернотой, пасти сочились паром, а глаза горели адским пламенем. Они держались полукругом, шаг за шагом сжимая кольцо. Реддл скользнул по ним взглядом и, не выказав ни страха, ни интереса, криво усмехнулся.       — Том Реддл исчез в тот день, когда я понял, что мать сдохла от тоски по маггловской мрази. Имя, что она дала, сгнило вместе с её телом. Я Волдеморт. И в твоих лесах, как и в любом ином месте, я склоню только других, но не себя.       Волки зарычали в унисон, и лес разразился пугающим рёвом. Деревянная фигура дрогнула, и её очертания начали таять, рассеиваясь в тумане. Ветви на рогах шевельнулись, осыпав землю листвой, и колокольчик жалобно прозвенел в пустоте. След её исчез.       — Я Леший этого леса.       Голос гремел в воздухе, проходя сквозь ветви и стволы, заполняя всё пространство.       — В этих владениях я решаю, кто стоит и кто ползает. Мои псы сомкнут зубы на твоём горле и разорвут тебя, как скотину на дворе, если ты не склонишься.       — Никогда, — выдавил Реддл сквозь боль и тяжёлое дыхание. — Буду землю жрать, но не склонюсь.       — Да будет так, — прошептал Леший, и весь лес пришёл в движение. — Взять.       Кольцо волков смыкалось перед Томом. Они надвигались уверенно и неторопливо, а ему лишь оставалось оглядываться по сторонам, оказавшись в живом капкане. Первый прыгнул прямо в грудь, этот удар сбил дыхание, но он удержался на ногах. Второй вцепился в бок, клыки прорвали ткань и вошли в тёплую плоть сбоку, отзываясь вспышкой ослепительной боли. Третий рванул мышцу бедра, отчего ноги подломились. Он рухнул в мох, выдохнув хрип сквозь зубы, в котором уже не осталось ни силы, ни ярости.       Тело Реддла ещё пыталось сопротивляться. Рука дёрнулась вверх, но когти прижали её к земле, вонзаясь в запястье, и кровь хлынула между пальцами, пропитывая землю. Лес пил её жадно, утоляя древний голод. Тяжёлые тела давили со всех сторон, и каждый новый укус отзывался в голове гулом, пока сама чаща дышала в такт их челюстям.       Железный запах продолжал сводить псов Лешего с ума. Они подбирались всё выше, к горлу, где под кожей билась горячая жизнь, играя с добычей и растягивая мгновения агонии. Вожак подошёл вплотную, обдав его смрадным дыханием, и тяжёлая лапа легла на щёку, вдавливая голову во влажную землю. Воздух рвался наружу, но так и не находил выхода. Глина прилипала к губам, забивая рот. Том чувствовал, как мох под лицом становится липким, как глубже под ним дрожит почва, вытягивая его тепло.       Где-то за спиной хрустнула ветка, и глушь отозвалась низким стоном. Ропот Лешего прошёл по воздуху, пропитав каждую тень, каждую жилку дерева.       — А говорил, не склонишься… И вот ты уже ешь мою землю, как и зарекался.       Том оскалился, хотел вырваться, но тело отказывалось повиноваться. Он захлебнулся кашлем, чувствуя, как рвота поднимается к горлу. В груди стало тесно от неровного биения сердца, а вокруг продолжало сгущаться живое присутствие, не имеющее формы. Из этой безликой плотности постепенно рос тихий настойчивый шёпот, просачиваясь в самую плоть.       «Том Реддл».       Звук заставил его вздрогнуть, но отголосок не исчез, наоборот, приблизился, стал настойчивее, скользнул у самого уха, пронзая сознание.       «Том Реддл. Том Марволо Реддл».       Хор нарастал, множился, звучал в каждом нерве. Он стиснул зубы, но наваждение не рассеивалось, его имя расползалось по черепу, как болезнь, отравляющая всё внутри. Он хотел закричать, но горло уже было сорвано криком, которого он не осознавал. Кровь текла по лицу, смешиваясь с грязью и слюной зверей.       «Том Марволо Реддл. Том Марволо Реддл. ТОМ МАРВОЛО РЕДДЛ».       Имя продолжало звучать, пока он не понял, что выл его сам от боли, от невыносимого осознания того, что оно принадлежит ему и не исчезнет никогда. Его. Ненавистное. Грёбаное. Имя.       В одно мгновение воздух обрушился на него всей тяжестью, когда оглушающая тишина рассекла лес. Всё резко исчезло. Лес стоял недвижимо, и даже ветви, ещё минуту назад стонущие под ветром, теперь казались застывшими. Не стало волков, не слышалось ни шороха лап, ни рычания, ни того бредового шёпота, что прожигал голову изнутри. Том лежал на влажном мху, его одежда была целой, кожа чистой и невредимой, только дыхание было прерывистым, а тело никак не принимало, что всё кончилось.       Он осторожно поднялся на локтях, осматриваясь. В нескольких шагах от него, там, где ранее стоял Леший, лежал тугой алый клубок, похожий на жилу, скрученную из свежей крови. Он светился, пульсируя в такт Реддловскому сердцу.       Вытерев губы ладонью, Том встал на ноги и какое-то мгновение просто смотрел перед собой. Глупость. Абсурд. Сказка, в которую он никогда не верил. Та самая, о которой Элли рассказывала вечерами, ещё тогда, когда между ними оставалось хоть что-то живое. О духах, что правят в чаще, и о тех, кто теряет имя, если произнесёт его в лесу. Неожиданно он почти беззвучно рассмеялся.       Сказки.       Но смех быстро угас. Воздух вокруг снова стал плотным, и сердце, уже было нашедшее равновесие, вновь сбилось с ритма. Красный моток лежал перед ним, и где-то внутри, под грудиной, возникло то же чувство, что когда-то рядом с ней. Она оставила в нём то, что он не мог вырвать, и это жило там до сих пор, напоминая о себе в самые неожиданные моменты.       Наклонившись, он протянул руку и осторожно подцепил его. Тепло оказалось почти человеческим, но стоило сжать ладонь, как он дёрнулся и выскользнул, оставив на коже липкий след, похожий на свежую кровь. Том втянул воздух сквозь зубы, а шар уже катился прочь, петляя между корней и оставляя за собой тонкую светящуюся нить. Не раздумывая, он бросился следом, едва удерживая равновесие от прорвавшейся дрожи. В какой-то миг свечение почти угасло в густой траве, и он вытянулся вперёд, едва не рухнув, но успел ухватить нить кончиками пальцев. Та обожгла кожу, и он стиснул её, чувствуя слабую вибрацию.       Он шёл вперёд, тяжело опираясь о деревья и стараясь не терять светящуюся дорожку из виду. Клубок тащил его в самую глубь чащи, туда, где деревья теснились особенно близко и между ними не мог просочиться даже лунный свет. Несколько раз Том споткнулся, один раз чуть не упал, когда нога соскользнула в липкую трясину. Иногда ему казалось, что тени за спиной двигаются сами по себе, а чей-то пристальный взгляд не даёт поднять головы.       Наконец, чаща разошлась, открыв поляну. Воздух здесь был тяжёлым, застоявшимся, пропитанным гнилью и чем-то сладковатым. Вокруг стеной стоял ельник, а между деревьями мелькали смутные силуэты, исчезавшие, стоило на них взглянуть. Он сделал шаг и опустил взгляд. Трава была усеяна костями, вперемешку с истлевшими тряпками, а в центре поляны стояла избушка, медленно переступая с лапы на лапу. Куриные ноги были покрыты чешуёй, когти вонзались в землю, и стены скрипели так пронзительно, что у Тома свело скулы.       Клубок бесстыдно покатился к крыльцу и запрыгнул наверх, скрывшись за узкой щелью в дверном проёме. Том приблизился к избе, и она медленно опустилась, сгибая ноги, пока вход не оказался прямо перед ним. Он поднялся по ступеням, чувствуя, как в груди набирает силу острый страх, тот, что всегда толкал его вперёд наперекор себе и обстоятельствам. Подняв руку, чтобы толкнуть дверь, Реддл помедлил, потому что створка сама заскрипела, открывая ему путь в полумрак.       Он шагнул внутрь, не спуская взгляда с алой нити, которая тянулась по покосившимся половицам, карабкалась на старый сундук, исчезала в тени между печью и стеной, а затем вновь вспыхивала рубиновым отблеском у самого очага. В тусклом свете проступали очертания грубой мебели и пучков сушёных трав под потолком, в чьих переплетениях что-то шевелилось.       В этот миг из-за массивной кладки показалась женщина. Она остановилась у котла, и сначала Том подумал, что видит самое прекрасное существо из всех, что когда-либо вставали у него на пути. Волосы струились до пола тяжёлым тёмным полотном, одна толстая прядь скрывала половину лица, а широкая шаль, спадавшая с плеч, мягко очерчивала изгибы её точёного тела. Но когда она чуть повернулась, иллюзия рассыпалась. Пламя осветило другую половину, иссохшую и мертвенно-бледную, где кожа переходила в оголённую кость, а рука, торчавшая из-под ткани, была наполовину прозрачной, с тёмными жилами под осыпавшейся плотью.       Пару секунд она молчала и наблюдала за Томом спокойным, внимательным взглядом, живым лишь наполовину.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Долго же тебя вела твоя нить, — наконец прозвучал её тягучий голос. — Заходи, путник. Я ждала.       Реддл медленно подступил ближе, его глаза уже успели привыкнуть к полутьме, и теперь он различал каждую трещину на стенах, каждую шероховатость на грубо отёсанных досках. Моток алых нитей лежал прямо у ног хозяйки.       — Ты та, о ком я думаю? — спросил он, останавливаясь у огня.       Отпустив край шали, женщина повернулась к котлу, висевшему над очагом. Вода внутри уже кипела. Она без спешки насыпала туда горсть трав, и густой пар смешался с запахом сена и сушёных ягод.       — А кого ты ждал здесь, Том Реддл? — тихо спросила она, помешивая варево и наблюдая, как оно меняет цвет с бледного на густо-зелёный. — Ту, чьё имя жжёт тебе язык, когда ты пытаешься забыть?       Он скривился, раздражённый тем, как легко она задела самую позорную часть его прошлого, и отвёл взгляд. Приторный, удушливый запах вперемешку с горечью наполнил маленькую избушку.       — Решила говорить загадками? — произнёс он сухо. — Я пришёл не за этим.       Ответа не последовало. Она зачерпнула настой деревянным половником, налила в грубую чашу и поставила её на стол.       — Выпей. Это согреет тебя.       Том не двинулся с места, окинув взглядом подозрительную жидкость.       — Согреет или усыпит мою бдительность? — Он вскинул бровь. — Я не замёрз.       — Уверен?       Стоило ей произнести это, как внезапно ударил холод, заставляя тело дрожать против его воли. Том сжал челюсти, но к чаше так и не притронулся.       — Можешь не пить, — досадливо цокнула она языком и отодвинула её дальше по столу. — Но всё уже решено. Ты пришёл к порогу между мирами, где сходятся пути живых и мёртвых, а я его стражница и хранительница. Если останешься, станешь великим. Я покажу тебе, как быть владыкой не только над плотью, но и над тем, что лежит за гранью, где никто не стареет и никто не умирает. Всё здесь подчинено тем, кто умеет держать равновесие.​​​​​​​​​​​​​​​​       Она двигалась так тихо, что Том не услышал её шагов. Воздух за его спиной изменился, и он почувствовал присутствие всем телом ещё до того, как её ладонь легла ему на плечо и медленно скользнула ниже. Даже сквозь ткань накидки и рубашки он ощутил неестественный лёд её кожи, но она не убирала руку, пальцы скользили дальше, очерчивая линию ключиц сквозь одежду.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Здесь можно быть тем, кем ты ещё не стал, и неизвестно, станешь ли, — прошептала она, склонившись так, что её губы почти касались его уха. — Останься, Том. Перепутье любит таких, как ты. Сильных, но уставших. Вечно голодных и никогда не знающих сытости.       Том не отстранился, хотя следовало бы. В груди неприятно кольнуло от её слов, но он знал этот приём: сначала предложить власть, потом соблазнить вниманием, а когда жертва ослабнет, вывернуть душу наизнанку.       Её ладонь сместилась выше, обхватила шею, и по телу прошёл короткий спазм, перехватив дыхание. Реддл резко схватил её запястье, но хватка вышла слабой, пальцы дрожали и едва слушались.       — Я добьюсь власти в мире живых, — произнёс он ровно, пытаясь уловить её боковым зрением. — Мне не нужны твои тени. Я создам вечность сам.       На лице хранительницы появилась лёгкая улыбка, в которой смешались восхищение и презрение. Щека натянулась на кости, и глаза блеснули в свете огня.       — Мир живых, — повторила она задумчиво. — Ты хочешь вечности среди гниющих тел и умирающих имён?       — Они умрут, а я останусь, — почти выплюнул Том. — Я уже на пути к тому, чтобы смерть забыла обо мне.       Она высвободила запястье из хватки, медленно обошла его и приблизилась вплотную, так что её сладкое, но мертвенное дыхание опалило его губы, отчего Том еле заметно поморщился.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Смерть не забывает, Том. Она просто ждёт.       — Пусть ждёт. Её очередь не придёт, — выдохнул он, не отстраняясь.       — Жаль, — протянула она, обратив своё внимание в чашу, где остывал настой. — Мог бы остаться, выпить этот отвар и править со мной. Но если тебе милее их мир, иди. Там тебя ждёт та, о ком ты молчишь даже внутри себя. Её зов ещё живёт в тебе, хотя ты притворяешься, что не слышишь.​​​​​​​​​​​​​​​​       Том опустился на покосившийся стул подле стола.       — Ты видишь всего лишь отголоски и принимаешь их за правду.       — Я слышу, как всё внутри тебя задыхается под тяжестью того, что ты на себя взвалил. — Она повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Если хочешь покинуть это место, то придётся пройти испытание. Три загадки. Отгадаешь хотя бы одну, и я позволю тебе выйти на ту сторону, куда зовёт клубок. Ошибёшься во всех, останешься здесь, пока собственная гордыня не съест тебя без остатка.​​​​​​​​​​​​​​​​       Проведя живой ладонью под столешницей, женщина достала табурет и села на него рядом с Томом. Она подняла взгляд, и огонь в очаге колыхнулся, прислушиваясь к её мелодичному голосу.       — Первая загадка. Что живёт в каждом и держит у жизни, но исчезает, когда человек решает, что сильнее смерти?       Реддл ответил без колебаний:       — Страх.       Её губы тронула снисходительная улыбка, но глаза остались холодными. Она провела, возникшей из ниоткуда, костяной иглой по ладони, оставив тонкий след, похожий на письмена.       — Нет. Не страх держит живых, Том. Он связывает их с тем, чего ты давно лишён. Пока человек боится, в нём ещё есть место для жизни. Когда страх умирает, умирает и его душа. Твоя уже давно покалечена, и каждый твой выбор наносит ей новую рану.       Том болезненно сглотнул и отвёл взгляд, уставившись в угол избы. На миг показалось, что угли очага затрещали громче прежнего.       — Вторая, — произнесла она и поднялась со стула, подходя к печи. Затем сняла с неё миску, плеснула туда воды, и поверхность мгновенно затянулась тёмным зеркалом.       — Что человек видит один раз, а потом ищет всю жизнь?       Реддл помедлил с ответом, разглядывая игру света и тени на её тронутом тлением лице.       — Смысл.       Она не отреагировала, просто подтолкнула миску к Тому. Вода пошла рябью, и он увидел в ней бледное лицо мальчика с тёмно-зелёными глазами, в которых ещё не было холода. Тот смотрел на него снизу вверх с осторожностью и едва заметной мольбой.       Отступив на шаг, хранительница заговорила мягко, почти ласково, как с упрямым ребёнком:       — Неверно. Ответ — себя. Не маску, не имя, не роль, а лицо без покровов. Ты видел его однажды, когда был совсем маленьким мальчиком, который ещё не решил, кем станет, и с тех пор ты глядишь только на отражения. Ты любишь стекло, не правду, и чем усерднее ищешь, тем дальше уходишь от того, кто смотрит на тебя из глубины.​​​​​​​​​​​​​​​​       Том застыл, глядя в воду, где всё ещё отражался его детский образ. Слова ударили прямо в цель, туда, где он держал всё под замком. Эта полумёртвая тварь не просто задавала загадки. Она копалась в нём, обнажала то, что он годами прятал даже от самого себя. Ярость медленно, но неотвратимо поднималась изнутри. Кто дал ей право судить его? Вскрывать раны, которые он давно зашил? Он ударил ладонью по столу, собрав для этого больше сил, чем хотел бы признать, а она лишь прищурилась, будто действительно видела его насквозь.       — Третья, последняя, — сказала она, подойдя к огню и опустив мёртвую руку прямо в пламя. Огонь не обжёг её, а наоборот, потянулся к пальцам, как живое существо. — Что крепнет, когда его делят, и умирает, если запирают?       На этот раз Том молчал дольше, чем прежде. По лицу прошла едва заметная судорога, желваки заиграли под кожей, и казалось, мысли в его голове скрипят, как зубчатый механизм, пытаясь выстроить верный ответ.       — Знание, — наконец произнёс Реддл.       — Нет, — резко отрезала она, удерживая в костяной ладони крошечное свечение. — Это… Любовь. Когда её делят, она растёт и делает сильнее. Но когда запирают, гаснет. — Женщина раскрыла пальцы, и огонь рассыпался золотой пылью, опускаясь на пол. — Всё, чего касаешься ты, превращается в пепел, потому что жадность до власти сожрала в тебе всё остальное.       Из его горла вырвался короткий звук, похожий на смех, но без тени веселья. Том сжал переносицу пальцами, закрыв на секунду глаза и пытаясь осмыслить, как умудрился провалить все три загадки. Когда он снова поднял голову, то заметил, как женщина замерла, наблюдая за ним. Несколько секунд он молчал, а потом выдавил из себя слова, окрашенные насмешкой:       — Любовь. Она только мешает. Делает слабым. Я видел, как ради неё предают, гибнут и сходят с ума. Любовь — цепь, а не сила.​​​​​​​​​​​​​​​​       В её глазах промелькнуло нечто, похожее на тоску, усталое воспоминание о том, что когда-то было теплом, но давно погасло. Том почувствовал, как её взгляд задерживается на его лице, полный безнадёжной жалости, от которой становилось противно. Казалось, она не понаслышке знала, что делает с человеком любовь, возможно, и сама когда-то принадлежала ей, пока не стала тем, чем стала.       — Так говорят только те, кто боятся быть живыми, — её голос прозвучал негромко, а плечи опустились. — Ты растратил душу по кускам и теперь не помнишь, каково это, чувствовать, а не владеть.​​​​​​​​​​​​​​​​       Том резко встал, отшвырнув стул ногой, и тот с треском повалился набок. Он сделал шаг к ней, потом ещё один, пока не оказался так близко, что уловил запах её кожи, впитавшей дым и прелую траву. Руки дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть это.       — Я выше этого.       — Нет, Том, — ответила она с нескрываемым сочувствием, которое унижало его сильнее всего остального. — Ты просто пуст. Всё, что ты называл силой, оказалось страхом перед собственной уязвимостью.       Не думая, Реддл схватил её за подбородок и заставил поднять голову. Волосы спали с плеч, и гаснущий свет очага выхватил из тени её лицо целиком. В этих тёмных глазах отразился он сам, живой, но обречённый.       — Довольно, — процедил он. — Я услышал достаточно и не собираюсь оставаться здесь навсегда. С тобой.       Она не отстранилась, не попыталась вырваться, лишь посмотрела на него с печальной улыбкой.       — Тогда остаётся последнее. Хочешь уйти, отрекись от своей гордыни и отвращения. Поцелуй меня, Том. Без страха и презрения. Так, как целовал её когда-то. — Она перевела дыхание и промолвила последнюю просьбу: — Дай мне почувствовать снова, что значит быть живой.       Молчание затянулось. Её просьба была абсурдной, но звучала не как издёвка, а как последняя попытка что-то почувствовать. Том смотрел на её лицо, и уродство, которое отталкивало секунду назад, вдруг показалось почти притягательным. Половина мёртвая, половина живая, и между ними граница, которая делала её человечнее, чем он сам.       — Ты думаешь, я способен на это? — спросил он хрипло. — После всего, что видел, после всего, что делал?       Она осторожно кивнула, и в её лице отразилась обречённая измождённость, но с проблеском надежды.       — Именно потому и должен, — произнесла она.       Его взгляд изменился, стал пронзительно холодным, но пальцы на её подбородке ослабили хватку. Он наблюдал за тем, как пыль рассыпавшегося огонька мерцает в её волосах, как искажённое лицо застыло в ожидании.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Это испытание? — глухо задал вопрос он. — Или очередная ловушка?       Она приподнялась на носках, её костлявые пальцы легли ему на грудь.       — Разницы нет, — шепнула хранительница нежно. — Твоя сила в том, что ты умеешь ломать страх. Сломай и этот.       — Знай, что для меня это не более чем сделка. Не придавай этому иного смысла.       Больше Том не позволил себе сомнений. Приподнял её подбородок снова и медленно склонился, ловя дрожащий выдох, который больше напоминал предсмертную тоску, чем желание. Другая рука зарылась в густые волосы, и губы соприкоснулись с холодной кожей. Поцелуй был резким, почти насильственным, и стоило губам раскрыться, как её язык холодным лезвием проник в его рот, а по телу прострелил мороз, отозвавшийся в каждом суставе тупой болью и онемением. Но он не отстранился, продолжал впиваться в её губы, чувствуя, как ледяная горечь растворяется на языке. Её ладонь легла на затылок, пальцы сомкнулись в его волосах, и с каждым новым вдохом казалось, что он теряет что-то важное, но взамен обретает возможность выйти из этого проклятого места.       В этот момент пол под ногами задрожал, по венцам стен прокатился глубокий, скрипучий гул, а сама избушка содрогнулась, разворачиваясь в сторону другой, ещё неведомой дороги. Сухие веники осыпались, щепки вылетали из щелей, а женщина в его руках стала совсем лёгкой, почти невесомой, и чем крепче он сжимал, тем быстрее тело таяло. По её лицу потекли чёрные слёзы, оставляя следы, похожие на ожоги. Хранительница улыбнулась прощальной улыбкой, и кожа рассыпалась в пепел, исчезая в воздухе. Очаг вспыхнул в последний раз и погас.       Том еле стоял на ногах и тяжело дышал. Осевшая труха покрывала его плечи, и в ушах всё ещё звенел скрип избы. Когда зрение прояснилось, он увидел, что всё вокруг преобразилось. На месте, где стояла она, лежала выцветшая дырявая шаль, покрытая слоем вековой пыли и сухой земли. С потолка свисали прогнившие пучки трав, а стены были облиты плесенью. Всё выглядело так, будто дом стоял здесь давно заброшенным и всё, что произошло, было его собственным мороком.       Он сделал пару шагов назад, и пол под ногами тихо хрустнул, а за спиной послышался треск. Одна из балок под потолком выгнулась, разламываясь напополам, за ней треснула следующая. Том резко обернулся, но ничего разглядеть не успел, потому что гул прошёл по стенам, и всё вокруг начало рушиться. Он выскочил наружу в самый последний момент, когда крыша сложилась внутрь с оглушительным грохотом.       В носу и горле щекотало от мелких частиц, что ещё кружились в воздухе, медленно опускаясь вниз. Обессиленный Том сидел на траве, разглядывая клубок в своей руке. Тот больше не светился, не пульсировал, превратившись в обычный комок тусклых ниток, и без его сияния невозможно было понять, в какую сторону податься теперь. Он тяжело выдохнул и опустился на спину в траву, отбросив его в сторону. Затем поднял ладонь перед лицом, наблюдая за её дрожью, и с горечью осознал, что магия так и не вернулась.       Время тянулось медленно, и он почти задремал, когда из тишины начали проступать отдалённые звуки. Сначала Том решил, что это очередная галлюцинация, отголосок тех видений, что никак не отпускали его, но шум становился всё отчётливее, и теперь уже не было сомнений — кто-то приближался. Это были несколько мужских голосов, которые негромко переговаривались между собой.       Он не пошевелился, хотя инстинкт требовал бежать. Но бежать было нечем. Ноги отказывались держать вес, пальцы уже не сжимались в кулаки, а по телу разливалась непонятная слабость, которую он не мог объяснить. С ним что-то происходило, и каждая клетка кричала о том, что это ненормально. Том прищурился, с трудом фокусируя взгляд на силуэтах между деревьев.       Из темноты вышли трое. На их лицах он различил деревянные маски зверей: волк с оскаленной пастью, медведь с грубо вырезанными чертами и ворон с длинным клювом. Их мантии были испачканы землёй и пеплом, а в руках сверкали поднятые палочки со светом «Люмоса». Они двигались уверенно, без колебаний, будто не впервые приходили сюда. Свет их магии высвечивал серые пни, остатки обрушенной избушки и плывущий между стволами туман. Том с усилием поднялся на ноги, шатаясь и не отводя взгляда от приближающихся фигур. Впервые за последнее время внутри поднялась не ярость, а глухая тревога.       — Хватит тебе уже бродить, — выплюнул ворон, выходя из темноты.       Волк подошёл ближе, подняв палочку, и свет упал на лицо Тома.       — Скиталец, мы ведь «ведьминых ушей» тебе в зелье добавили, — признался тот. — После этих грибов обычно за пару часов проходят всю инициацию, выматываются до дрожи. А ты всё ещё держишься на ногах. Упорный, надо отдать должное.​​​​​​​​​​​​​​​​       Том стоял неподвижно, и настороженность медленно начала превращаться в знакомую злость. Пальцы щупали рукоять палочки в кармане накидки, но она так и оставалась мёртвым куском дерева. По всем расчётам действие зелья подавления магии должно было прекратиться уже давно, но в сочетании с этим дополнительным ингредиентом… Действие, как они выражались, «ведьминых ушей» было ему незнакомо. Вероятно, на его родине, в Англии, этот вид грибов просто не встречался, или Слизнорт был не таким уж и сильным преподавателем, коим казался Реддлу в школьные годы. Но факт оставался фактом: ещё никогда он не чувствовал себя так паршиво.       — Главное, что без магии и с ясной головой, — бросил медведь, повернув маску к ворону. — Пора доставлять к ней, пока не сдох от усталости.       — К ней? — переспросил Том, не отводя взгляда от маски с медвежьей мордой. — Кто она?       Волк коротко хохотнул и подошёл ближе, направив палочку прямо в лицо Тома, так что тот прищурился от яркого луча.       — Скоро сам увидишь, — хитро сказал волк, склонив голову набок. — Думаю, тебе это даже понравится. Хотя, — в голосе мелькнула усмешка, — не до конца.       Чтобы уйти от слепящего света, Том сделал полшага назад. Его сердце билось быстро, но лицо внешне оставалось спокойным. Троица волшебников сомкнулась вокруг него теснее. Медведь поравнялся с волком, и из-под маски донёсся короткий смешок.       — Я даже завидую. Жаль, что она не позволит никому присутствовать. Интересно было бы посмотреть на такое.       — Заткнись, — бросил ворон с явным раздражением. — Видно сразу, что у тебя на уме. Это обряд, а не зрелище для тебя.       — Повезло же тебе, — протянул волшебник в волчьей маске. — Останешься с ней наедине. Не каждый удостаивается такой чести.       Том молчал, старался держать спину прямо и подавлять тремор в руках и ногах, который накатывал ни то от отсутствия контроля, ни то от действия галлюциногенных грибов. Но сознание оставалось на удивление ясным, и на мгновение мелькнула мысль: если это действительно женщина, то с ней он справится и без магии. Одним способом или другим. Бежать было бессмысленно. Тело не слушалось, троица волшебников держала его в кольце, а в лесу он бы просто заблудился. Оставалось только позволить им сделать то, что они задумали, встретиться с их жрицей наедине и уже там показать этой суке, на что он способен.       Едва заметный кивок ворона установил между ними безмолвное согласие. Волк вскинул палочку.       — Инкарцеро.       В ту же секунду из воздуха вырвались тонкие верёвки и обвили тело Тома, стягивая его за запястья и лодыжки. Он машинально дёрнулся, потерял равновесие и тяжело рухнул в траву. Земля хлестнула по спине влажной ночной прохладой, а путы продолжали сжиматься, врезаясь в кожу.       — Связали безоружного и возгордились? — прохрипел Том, глядя снизу вверх, а губы нервно дёрнулись презрительной усмешке. — Ничтожные рабы, пресмыкающиеся перед своей госпожой!       Медведь глухо рассмеялся, шагнул ближе и небрежно направил палочку прямо в грудь Тома.       — Ступефай, — произнёс он спокойно. Красная вспышка ударила Реддла, и он обмяк.       — Эх, умник, — добавил ворон, глядя сверху, — поспи немного, пока язык не отрезали.

***

      Действие заклинания рассеялось, и сознание вернулось к Тому резким рывком. Холод тут же пробрался под рёбра, и обнажённая спина заныла от жёсткой поверхности. Руки были вытянуты над головой и скованы магическими верёвками, которые не имели ни начала, ни конца и держали запястья неподвижно. Ноги раскинулись звездой, стянутые такими же путами, не позволяя сдвинуться ни на дюйм, и любая попытка освободиться отзывалась режущей болью. Но теперь, в отличие от той мёртвой тишины, что царила в лесу ранее, воздух был наполнен стрекотом кузнечиков и мягким шорохом ветвей. Всё вокруг дышало жизнью, и сама ночь, казалось, ждала, что произойдёт дальше.       Свет луны падал прямо на камень, на котором лежал Реддл. Краем взгляда он заметил множество бурых пятен и потёков, а когда попытался приподняться, напрягая пресс, увидел у основания камня целую россыпь свечей. Жертвенный алтарь, чего и следовало ожидать, а он — главное блюдо на этом празднике. Внутренний голос, полный жажды мести, твердил, что за такую ловушку он должен был бы медленно и методично уничтожить каждого из этих ублюдков, одного за другим, заставить палача наблюдать за их агонией, чтобы та прочувствовала цену своей игры.​​​​​​​​​​​​​​​​       В этот момент его жажду расплаты прервал неожиданный звук, прорезавший сумрак леса. Мелодичный перезвон колокольчика эхом отозвался в памяти, и Том замер, осознавая, что уже слышал его раньше.​​​​​​​​​​​​​​​​       На залитую лунным светом поляну вышел огромный марал с рогами, раскинутыми так широко, что они отбрасывали на траву причудливые тени. На одном из отростков болталась верёвка с колокольчиком. Тот самый, что звенел тогда в лесу, когда всё вокруг было пропитано галлюцинациями и Леший стоял перед ним, требуя поклонения. Реальность и видение сплелись, и Том не понимал, где кончалось одно и начиналось другое.       Но величественный зверь не был один. Реддл напрягся, всматриваясь в темноту, и увидел её. Рядом шла женщина, касаясь одной рукой его шеи. Когда они остановились и серебряное сияние луны упало на её фигуру, он не поверил своим глазам. Элеонора.​​​​​​​​​​​​​​​​       Мир на мгновение застыл.       Этого просто не могло быть. Это не она, не та жрица, о которой бредили эти ублюдки, не та дрянь, которой он хотел свернуть шею за всё это унижение. Но эти глаза, белая прядь и изгиб плеча говорили обратное. Перед ним действительно была она.       Её русые волосы тяжело стекали по спине, прилипая к влажной коже, бёдра были испещрены дорожками пыли и царапинами от веток, живот едва заметно подрагивал, а грудь с затвердевшими от прохлады сосками мерно вздымалась под ночным воздухом. Она стояла обнажённой посреди леса, без намёка на слабость или смущение. От неё исходила тихая, непоколебимая власть, которая внушала благоговейный страх, граничащий с восхищением.       Элли подошла к зверю вплотную, прижалась лбом к его морде и пошептала несколько слов, которых Том не разобрал. Уши марала дрогнули, послушно обратившись к её голосу.       Из-за деревьев бесшумно вышли уже знакомые фигуры в масках, окружая поляну полукругом. Они замерли, не делая попыток приблизиться, только ворон сделал несколько шагов вперёд и вложил ей в ладонь узкий ритуальный нож.       Затем её рука поднялась. Казалось, что она просто коснётся оленьей шеи, но лезвие мягко вошло под шерсть, и алая струя брызнула дугой, окатив её с головы до ног. Марал захрипел, пошатнулся и рухнул на бок, сминая траву под тяжестью тела. Склонив голову, она провела ладонью по груди и животу, размазывая тёплую кровь по коже, а нож, который всё ещё был в её пальцах, оставил тонкую царапину вдоль рёбер. Нарочно или случайно — непонятно.       Не в силах отвести взгляд, Том застыл. Она стояла, залитая алым, и лунный свет превращал потёки на её теле во что-то почти нереальное. Влага блестела на груди и животе, собиралась в ложбинке у ключиц, стекала вниз по бёдрам, оставляя следы на коже. В этом было что-то отвратительно прекрасное, дикое и завораживающее. Он почувствовал, как тяжелеет дыхание, как напряжение опускается ниже, отзываясь жаром внизу живота. Злость и отвращение вспыхнули, но не смогли пересилить то, что уже происходило с ним, и он сжал зубы, ненавидя себя за то, что тело предаёт быстрее, чем разум успевает приказать.       Элли обернулась к волшебникам в масках, стоящим в стороне.       — Дальше я сама, — произнесла она, встретившись взглядом с вороном. — Уходите.       Медведь шагнул вперёд, явно собираясь возразить, но она вскинула руку с ножом, и окровавленное лезвие угрожающие блеснуло.       — Не заставляйте повторять, — её голос стал жёстче. — Здесь ваши глаза не нужны. Или вы забыли условия обряда?       Ворон кивнул с пониманием и первым шагнул в темноту, остальные последовали за ним, растворяясь меж деревьев. На поляне стало тише, и Том остро ощутил, что теперь они действительно одни.       Она приближалась к нему молча, шаг за шагом сокращая расстояние. И он смотрел, не мигая, чувствуя, как внутри разгорается нечто давно забытое, смешанное с яростью и непрошеным вожделением. Он сжал кулаки, насколько позволяли путы, и хрипло произнёс:       — Ты изменилась… Стала прекраснее и отвратительнее одновременно. Всё та же, только теперь не скрываешь, что тебе нравится власть. Жаль, что до сих пор боишься меня, раз лишила магии, прежде чем решилась подойти.       — И я рада тебя видеть, — сказала Элли спокойно, подойдя ещё ближе. Она медленно развела руки в стороны, демонстрируя своё обнажённое тело. — Видишь? При мне нет палочки.       Её взгляд скользнул вниз, к его паху, и задержался там на мгновение, прежде чем вернуться обратно к лицу.       — Хотя, кажется, кто-то рад встрече больше, чем готов признать.       Том напрягся всем телом, приподнял подбородок и встретил её взгляд с холодным вызовом. Пусть смотрит, сколько угодно. Его тело может хотеть её, но это не делает её победительницей.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Наслаждаешься зрелищем? — произнёс он с издёвкой.       Элли едва заметно улыбнулась, будто именно этого ждала.       — Тело не обманешь, — проговорила она мягко. — Оно уже прошло через лес, через видения. Грибы, зелье… Всё это не просто так. Таков порядок очищения. Жертва должна пройти через себя, сбросить всё человеческое, всю грязь.       Она наклонилась ближе и кончиком ножа очертила его грудь, оставив на коже белую шероховатую линию.       — Но ты другой, Том. Грязь в тебе глубже, она приросла к душе. Как её не вырывай, она снова прорастёт.       Голос стал тише и ласковей.       — Значит, я вытащу её… сама.       С этими словами Элли резко запрыгнула на камень и села ему на бёдра, упираясь коленями по обе стороны от его тела. Влажное тепло её промежности прижалось к его паху, и даже через материал он почувствовал, насколько она горячая. Качнув бёдрами, она размазала кровь по его обнажённому животу и оставила алые следы на ткани. Затем остриё ножа настигло шею, и Том почувствовал острый укол внутри, но скорее не от страха, а от того, что её провокация лишь сильнее подстёгивала его желание.       — Ну давай, — бросил он, глядя прямо в её безумные глаза. — Или боишься запачкаться о мою чёрную душу?       Элли нагнулась к самому его лицу, её дыхание смешалось с его, и он уловил сладковатый металлический запах, который вдруг показался волнующе знакомым. Она провела языком по его щеке, оставив мокрую, тёплую дорожку, и после этого резко царапнула его ножом по ключице, прочертив неглубокую полоску.       — Долго ждал, чтобы снова подчинить меня себе? — прошептала она у самых губ. — Сегодня твоя очередь.       Не давая Тому ответить, Элли жёстко впилась в его губы, лишая дыхания. Её тёплый влажный язык легко раздвинул его губы и проник внутрь, овладевая им полностью, пока пальцы свободной руки сжимались на его горле. Она надавила ещё сильнее, перекрывая воздух, и он почувствовал, как сердце бешено забилось, пытаясь компенсировать нехватку кислорода.       Этот страстный поцелуй, пропитанный желанием и ненавистью, оборвался так же резко, как начался, потому что в следующий миг она вцепилась зубами в нижнюю губу Тома, прикусив её до крови. А после отстранилась, не отпуская его шею. Тёплая алая капля скатилась по подбородку, смешиваясь с потом между её ладонью и его кожей. Реддл дёрнулся, пытаясь высвободиться из её хватки, и прошипел, выплёвывая слова с кровавой слюной:       — Убей хоть всех животных в этом лесу, но я всё равно помню тебя другой — испуганной и беззащитной, когда ты впервые почувствовала, что значит принадлежать мне. Помню, как ты сладостно стонала от боли, когда я впервые вошёл в тебя.       Элли молниеносно вцепилась в его волосы, резко дёрнула голову назад и склонилась к его лицу снова.       — Я ненавидела тебя тогда, — выдохнула она и при этом вскинула голову, упрямо встречая его взгляд. — И сейчас ненавижу.       По её глазам было видно, что ложь даётся ей с трудом. Насмешливая тень скользнула по его губам, когда он заметил, как дрогнули её ресницы, а пальцы на рукояти ножа побелели от напряжения.       — Лжёшь, — процедил он сквозь зубы, несмотря на боль в висках от её хватки. — В ту ночь ты не могла отвести от меня глаз, дрожала и смотрела так, будто хотела и боялась одновременно.       Взгляд Элли стал колючим, но голос прозвучал тихо, срываясь на шёпот:       — Мне было мерзко тогда. Я знала, что ты получаешь удовольствие от каждого моего вдоха, от того, как я стеснялась, и как у тебя встал, стоило мне ответить на твой поцелуй. Мне хотелось стереть это из памяти, но ничего не вышло.       Внутри всё сжималось от желания сорвать с неё это хладнокровие, сбить с ног, прижать лицом к камню и вогнать в неё всю накопившуюся за годы ненависть и похоть. Если бы не проклятые верёвки, он бы развернул её так, чтобы она сама захлебнулась от собственных стонов, чтобы больше никогда не смогла поднять на него этот ледяной взгляд сверху.       — Вот как… — выдохнул он, чувствуя, как напряжение наливается тяжестью между ног.​​​​​​​— А теперь расскажи, сколько их было после меня? Или я единственный удостоился чести лежать под тобой на этом камне, пока ты вся в крови строишь из себя жрицу? Многих ли ты трахала на своих алтарях, Элеонора? Или до сих пор дрожишь внутри, даже если так старательно играешь во власть?       Он едва успел договорить, как её ладонь хлестнула его по щеке с такой силой, что в глазах вспыхнули яркие огоньки. На коже тут же заалел жгучий след и разлился по лицу жаром. Элли не дала ему отдышаться, она сместилась вперёд так, что он увидел всё без прикрас: её голое тело, следы оленьей крови между ног, и эту бесящую сосредоточенность во взгляде. Одним движением она оцарапала лезвием внутреннюю сторону своего бедра, оставив свежую алую ранку, и по коже тут же потекла маленькая струйка. Подвинувшись ещё ближе, она нависла над ним лобком, собрала кровь и резко сунула пальцы ему в рот, почти до гортани, заставляя глотать это.       Резкий металлический привкус ударил в нёбо, вызывая рвотный позыв и слёзы, которые заставили глаза покраснеть, но Том подавил и то и другое, не дав себе показать слабость. В ответ он впился зубами жёсткой, почти звериной хваткой, и Элли вздрогнула, но не отдёрнула руку, наоборот, только сильнее надавила, заставляя его ещё крепче сжать челюсть, а потом, прищурившись, выдохнула сквозь зубы нечто между стоном и смешком. По её лицу он видел, что боль возбуждает её не меньше, чем его.       В какой-то момент Том ощутил всю тяжесть момента. Он не может двигаться, не может сопротивляться, только лежать и чувствовать её власть над собой. Пальцы Элли выскользнули из его рта, и она поднесла их к своим губам, облизывая смесь из крови и слюны. После этого она сместилась ещё выше, подалась бедром вперёд и остановилась так, чтобы свежий порез оказался прямо у его лица. Прежде чем он успел что-то сказать, она грубо зажала его щеки, фиксируя голову и вынуждая смотреть только на неё.       — Лижи, — приказала она низким хриплым голосом.       Он попробовал отвернуться, но Элли крепко держала его лицо, и последнее сопротивление показалось бессмысленным — в таком положении она всё равно одержит верх. Том провёл языком по ране и вдруг понял, что всё вокруг размылось. Осталось только её дыхание, жар кожи под его губами и пульсирующее напряжение между ними двумя. Он лизнул ещё раз, жадно и настойчиво, не спуская с неё глаз, и заметил, как она едва заметно вздрагивает, как тугая грудь тяжело вздымается, а во взгляде появляется тёмное наслаждение. Ему самому это нравилось больше, чем должно было, и кто здесь жертва, а кто палач, уже перестало иметь значение.​​​​​​​​​​​​​​​​       — Ну же, развяжи меня, — горячо выдохнул Том и прикусил кожу выше, у самой границы её лона.       Он проследил взглядом за её рукой, когда она отложила нож в сторону, и увидел её улыбку. Она явно понимала, на что он рассчитывал. Стиснув зубы, Том уловил её повелительный тон.       — Даже не надейся на это.       Не тратя времени на дальнейшие разговоры, она легко соскользнула вниз по его телу, ловко стянула брюки, оставив бёдра открытыми ночному воздуху. Опустившись между его ног, она замерла, всматриваясь в его обнажённое тело, и внутри Тома поднялась мятежная волна желания и досады. Рука Элли медленно прошлась по внутренней стороне бедра, оставляя после себя влажные следы крови и горячей ладони, а затем резко сжала его у самого основания, царапнув ногтями. Из горла Реддла вырвался сдавленный стон. С тех пор, как она исчезла, никто не был так близко, никто не вызывал в нём этого бешеного голода.       — Трусиха, — бросил он с усмешкой, пытаясь хотя бы словами вернуть контроль. — Ты же хочешь, чтобы я трогал тебя. Или будешь и дальше притворяться?       Вместо ответа она наклонилась, её волосы щекотнули живот, и влажное тепло её рта опалило его. Напряжение в паху стало почти невыносимым. Элли провела языком вдоль вены у основания, впиваясь ехидным взглядом в его лицо, потом медленно двинулась вверх, оставляя мокрый алый след, и вдруг жёстко взяла его глубоко в рот. Всё внутри сжалось от нового, слишком острого ощущения, и Том почувствовал, как задыхается от этого открытия. Темп был таким интенсивным, что перед глазами поплыли тёмные круги, и его воля разбилась вдребезги о её напор.       — Чёрт… Я убью тебя… — прорычал он.       Губы крепко сжимались вокруг, язык работал быстро и безжалостно, словно она нарочно доводила его до грани, лишая последних остатков самообладания. Он дёрнулся, но верёвки всё ещё держали его, и эта беспомощность только усиливала нарастающее внутри напряжение, которое грозило взорваться в любой момент.       И вдруг она резко отстранилась, провела языком по красным опухшим губам, нагло глядя ему прямо в глаза, и произнесла:       — Удивительно, как быстро ты теряешь контроль, когда тебе дают то, о чём ты даже не смел просить.       Он только зло выдохнул, прикусив внутреннюю сторону щеки, и выгнулся навстречу, напрягая все мышцы. Почти сразу Элли сместилась выше, и Том почувствовал, как её пальцы обхватили его плоть, направляя между своих бёдер. Одно резкое движение вниз, и она приняла его полностью. Рваный крик сорвался с её губ, и где-то в лесной чаще зашумели встревоженные птицы.       Несколько секунд она сидела неподвижно, и Том наблюдал, как с каждым вдохом по её телу пробегает дрожь, как округлые бёдра цепляются за его тело, как сочащаяся жаром теснота обволакивает его всюду. Она начала двигаться медленно и тягуче, но темп быстро сломался, и движения стали резче и жёстче. Элли насаживалась на него всё глубже, дыхание рвалось, ногти царапали плечи и грудь, оставляя жгучие полосы. Полностью потерявшись в ощущениях, она неожиданно всхлипнула:       — Том…       Он вздрогнул. Элли снова назвала его этим именем, зная, как он ненавидит этот слог, олицетворяющий всё, от чего он отрёкся. Уже давно он носил другое, но она прекрасно знала об этом и всё равно называла его так.       Реддл балансировал на грани, когда вдруг уловил перемену. Он попробовал пошевелить запястьями и осознал… Давление исчезло. Верёвки больше не держали его. Медленно, не веря, он разжал онемевшие пальцы, ощущая, как в них возвращается прежняя сила, затем попробовал сдвинуть ноги и не ощутил никаких препятствий. Тело снова слушалось. Он свободен.       Элли застыла, застигнутая врасплох посреди движения, и на лице промелькнуло что-то между шоком и ужасом. Её глаза метнулись вверх, к его освободившимся рукам, зрачки расширились, и дыхание перехватило. Том хищно усмехнулся, сжимая и разжимая пальцы, и громко прорычал:       — Ну держись теперь, чернобожья сучка!       Дальше всё происходило слишком быстро. Попытавшись вскочить и бежать, Элли поскользнулась на окровавленном камне, скатилась вниз и ударилась головой, сбив несколько свечей. Том бросился следом, прихватив лежавший рядом ритуальный нож, но лезвие обожгло ладонь, и пришлось швырнуть его в траву у алтаря. Сбрасывая на ходу брюки, он потерял драгоценные секунды, и она успела отползти по мокрой земле, оставляя за собой размазанные грязно-красные следы. Но Том догнал её прежде, чем она смогла подняться на ноги. Схватив за лодыжку, он притянул её к себе, не давая ни единого шанса вырваться. Её хрупкие пальцы оставляли рыхлые борозды на влажной земле, пока он тащил её обратно, а лицо и грудь пачкались грязью.       Тело Элли оказалось под ним, он придавил её всем весом, чувствуя каждый изгиб. Горячая кожа трепетала под его ладонями, влажная от пота и крови, и он чувствовал, как она дрожит, как бьётся пульс там, где его пальцы касались её. Склонившись ближе, Том прошептал у самого уха, обжигая каждым словом:       — Сначала затрахаю тебя так, что забудешь своё имя, потом убью всех твоих дружков у тебя на глазах, а в конце, клянусь, обрушу на тебя «Аваду».       Без предупреждения Том резко вошёл в неё сзади, крепко удерживая за бёдра. Она мгновенно дёрнулась, попыталась выскользнуть из-под него, но он схватил её за волосы и резко рванул голову назад. Её жалкая попытка вырваться оборвалась на болезненном вдохе, спина выгнулась дугой под неудобным углом, и он воспользовался этим, продолжая вбиваться в неё вновь и вновь, каждый раз всё глубже и сильнее.       — Мне больно… — простонала она.       От этих слов застучало в висках. Ей больно? Слишком поздно жаловаться. Он только начал. Свободная рука прошлась от её пупка до груди и жёстко сжала сосок. Вскрикнув, Элли попыталась оттолкнуть его руку, но он схватил её за запястье и заломил назад, продолжая в том же бешеном ритме.       — Проси о пощаде, — прорычал он. — Умоляй меня остановиться.       — Не дождёшься… — прохрипела в ответ Элли.       Хотелось видеть каждую её реакцию, ловить каждый вздох, как в ту ночь много лет назад, когда она была только его. Он потянул её за волосы, заставляя повернуть голову и встретиться с ним взглядом. Глаза Элли были мокрыми от слёз, но казались ещё более пронзительными, такими же прекрасными и невыносимыми, как и раньше.       Глухой всхлип в очередной раз вырвался из её горла, затем ещё один, и ещё.       — Громче! — приказал он, не отпуская ни на мгновение. — Кричи для меня. Скажи моё имя. Имя, которого ты боишься!       Всё её тело сжалось в судороге, выгнулось, и она, захлёбываясь воздухом, прошептала:       — М-Мой Л-лорд… В-волдеморт…       Услышав это имя из её уст, он потерял последние остатки контроля. Резко выдернув себя из неё, он перевернул Элли на спину, закинул её ноги себе на плечи и снова вошёл одним толчком до упора. Пальцы оставляли кровоподтёки, впиваясь в её кожу, и он видел, как она кусает губы, сдерживая стоны, как глаза теряют фокус и начинают закатываться от переполняющих её ощущений. Том чувствовал, что вот-вот пересечёт ту грань, за которой всё сольётся в одну точку, но вопреки себе вместо ожидаемого триумфа от победы ощутил странную, тошнотворную нежность. Может быть, потому что именно сейчас Элли выглядела так, как в ту ночь — беззащитной, напуганной и настоящей.       Внезапно захотелось прижать её к себе, сорвать с губ этот горький поцелуй, но, когда он наклонился, чтобы коснуться её, она резко выставила руку между их телами. В грудь кольнуло что-то острое, и только когда кровь закапала на её грудь, Том понял, что лезвие клинка вошло почти по рукоять. В то же мгновение тело содрогнулось в последнем спазме, и граница между экстазом и болью стёрлась, пока он истекал жизнью у неё внутри.       — Ты… всегда… — Том сжал её бедро, силясь удержать взгляд. — …Делала это в самый неподходящий момент…       Слабость накрыла его с головой, тело обмякло, и расстояние до её губ оказалось непреодолимым.​​​​​​​​​​​​​​​​

***

      Том вырвался из сна, сел в постели и жадно хватал ртом воздух. Сердце колотилось так бешено, что пульс отдавался в висках. Простыня сбилась под ним, кожа была влажной и липкой, и только через несколько секунд он понял, что произошло. Взгляд упал на тёмное пятно на белье, и волна отвращения к самому себе поднялась из глубины, смешиваясь с яростью. Он сорвал ткань и швырнул её к стене, затем начал тереть кожу простынёй до красноты, но запах оставался, возвращая в памяти обрывки кошмарного сна, который он хотел бы забыть и никогда не вспоминать.​​​​​​​​​​​​​​​​       Его заклинание сработало быстро, убрав с тела следы беспокойной ночи. Одежда ждала на стуле, и через минуту рубашка с брюками уже были на нём. Деревянный пол скрипел под ногами, он прошёлся мимо железной кровати к запертому сундуку под узким окном с мутными ставнями и остановился у отрывного календаря, висевшего рядом на стене. Красные цифры гласили: «31 ОКТЯБРЯ». Страница сорвалась с хрустом и оказалась смята в его ладони. Под ней показалась новая дата — «1 НОЯБРЯ».​​​​​​​​​​​​​​​​       Послышался хлопок крыльев, и в открытое нараспашку окно влетел серый филин с газетой, перевязанной бечёвкой. Птица бросила свёрток к ногам Реддла и уставилась на него немигающим взглядом. Том достал из кармана два медника и кинул филину, который поймал монеты на лету и скрылся за окном. Подняв газету, он развернул её. Чёрные буквы выделялись на серой бумаге: «Чародейская Правда. Ленинград. 1 ноября 1955 года». Под названием короткая новость первой полосы: «Совет магов объявил о новом порядке учёта фамильных реликвий и обязал всех владельцев древних предметов зарегистрировать их происхождение».​​​​​​​​​​​​​​​​       Дочитав ровно до половины первой страницы, он швырнул газету на сундук и замер, уставившись в пустоту. Сцены из сна возвращались обрывками: луна, алтарь, кровь, эти грязные стоны. Всё казалось слишком настоящим, и даже сейчас мышцы живота сводило от отголосков напряжения.       Подойдя к чемодану, он вытащил из внутреннего кармана старый конверт с фотографией, которую снял сам много лет назад. На ней приём Клуба Слизней, десяток застывших фигур с бокалами, пустые улыбки и светская скука. Элли сидела на краю кадра, и он специально выстроил композицию так, чтобы захватить её. Свет скользил по плечу, делал прядь у виска почти прозрачной, а её взгляд был направлен куда-то мимо. В живом движении волшебной фотографии она вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на него, морщась почти по-детски. Том задержал дыхание, её лицо всколыхнуло в памяти нечто неприятное, произошедшее в тот день, и пальцы сами потянулись к палочке.       — Инсендио.       Пламя скользнуло по краю снимка, закручивая бумагу в почерневшую спираль. Перед самым исчезновением Элли улыбнулась, смущённо отведя взгляд, и что-то толкнуло его изнутри. Холодное эхо того, что он считал похороненным навсегда.       — Ты ещё даже не родилась, а уже лезешь в мои сны, — тихо выдохнул он.       За окном рассвет медленно пробивался сквозь облака. Ленинград просыпался, и впереди ждала встреча с человеком, ради которого он прибыл сюда — Олегом «Т.», лидером Чернобожников.       Он опустил палочку и посмотрел на пепел, осевший на пальцах. Сжечь фотографию оказалось легко. Сжечь память — нет.