Винный шёлк и дым сигарет

У Германа непроницаемый взгляд. Тёмно-карий, почти чёрный. Невозможно понять, о чём он думает, что чувствует, что планирует делать. Его потому и боятся все. Воронцов непредсказуемый, себе на уме, скорый на расправу, но дальновидный и очень умный. Сашу все тогда предупреждали, кто только мог, — не лезь ты к нему, он тебя с потрохами сожрёт и не подавится даже! А Саша не послушал. Уверовал после «взятия» «Курс-Инвест» в свои силы. И нарвался. Сначала на взрывчатку в подъезде, а после и на ствол в затылок. Скрутили, руки связали за спиной, запихнули в машину и отвезли в неизвестном направлении. На заброшенный завод, как выяснилось потом. На недостроенном объекте его встретил сам «хозяин». Статный, спокойный, как удав, брюнет с правильными и характерными чертами лица, с умными глазами. И ничего хорошего его явление не предвещало. — Ты зачем людей моих пострелял, м, Александр Николаевич? Белов не ответил. Воронцов спрашивал, выпытывал, предупреждал, угрожал. Саша продолжал молчать, как партизан. Только молчал и смотрел так нахально. После ещё одной угрозы он и вовсе плюнул в холёное лицо. …Рука у Германа оказалась очень тяжелая. Бил не долго, но сильно, с оттягом. И грамотно — только по печени, лицо не трогал. Увертюра. Схватил за шкирку, как котёнка, и рывком поставил на колени. С такой лёгкостью, как будто Саша и не весил ничего. Наклонился к нему. В лицо заглянул. — Ты мне ноги целовать будешь, если я прикажу. И как собака на команду «К ноге!» бежать, понял, мразь? — голос у него насмешливый, под кожу проникает, как тонкая и длинная раскалённая игла. Белов кровь сплюнул на бетонный пол. Посмотрел в эти горящие тёмные глаза. И оскалился. Жутко и нагло. — Я тебе не псина, чтобы бегать за тобой и на каждую команду вестись. Уже через несколько минут Саша валялся на голом бетоне, в крови весь, едва шевелился и дрожал. Герман рядом с ним на корточки присел, вздернул его за подбородок, чтобы в глаза смотрел, и спокойно так, властно произнёс: — Что я и говорил. Псина и есть. Бо‌рзая очень, породистая, но всё же псина, — улыбнулся противно, самодовольно. — Всё, Саша, мой теперь. Вот с тех пор Саша и стал работать на Воронцова. И слово себе дал, что никогда и ни о чём не будет его просить. Будет просто работать по своим делам, так, чтобы не помешать ему, иногда выполнять какие-нибудь поручения самого Германа и всё. Но обстоятельства повернулись иначе. Просить пришлось. Белый и так тянул до последнего, крутился и вертелся как мог, как уж на сковородке. Не получилось. Саша сидит теперь перед ним, вглядывается внимательно в его лицо, пытается понять, что ему самому светит в итоге и светит ли вообще. Герман молчит, думает, смотрит куда-то мимо Саши и выстукивает карандашом какой-то известный ему одному ритм. А может, очень даже может, это что-то из классики. Ритм знакомый, Олька как-то наигрывала что-то такое. А может ему просто показалось. Белый тряхнул головой, пытаясь избавиться от этой мысли. Нервы, видимо, вот и думает о такой херне незначительной. Воронцов отбрасывает карандаш в сторону и смотрит, наконец, на Белова. И снова этот взгляд. Чёрт бы его побрал, Германа этого, с его взглядом! — Суть твоей проблемы я уловил, — произносит он, чётко выделяя, что эта самая проблема его не касается. — Что требуется непосредственно от меня я тоже понял. Но неубедительно. Саша мгновенно меняется в лице, как будто маску с него сорвали. И Воронцову это кажется очень забавным. Он наблюдает своим непроницаемым взглядом за Беловым, как за зверушкой какой-нибудь в зоопарке. Белый — человек вспыльчивый и достаточно предсказуемый, все его мысли и намерения у Германа как на ладони. Но его интереса это всё же не уменьшает. — Не понял, — в голосе Саши постепенно проявляется возмущение. — И чё ж тебе не нравится? Я ж тебе всё начистую выложил. — Нет, Саш, история чудесная, — Герман вальяжно откидывается на спинку кресла и вновь берёт в руки карандаш, начиная крутить его в пальцах. — И рассказана просто бесподобно. Признаюсь, были моменты, когда я чуть слезу не пустил от переизбытка чувств. К содержанию и исполнению претензий нет. А вот сама просьба прозвучала ну очень неубедительно. Как говорится, не верю. — То есть тебе просто не нравится, как я тебя попросил? — Белый, кажется, ещё секунду и взорвётся просто от злости. — То есть только это тебя не устраивает, да?! — Да. — Ну и чё мне теперь, а?! На колени перед тобой падать или чё, блять?! Как ты хочешь, чтоб я тебя попросил?! — у Саши от возмущения уже разве что пена изо рта не идёт. — Не знаю, — продолжает издеваться Воронцов. — Хочешь на колени падай, хочешь ещё какой-нибудь способ найди. — Да пошёл ты! Белов резко подрывается с места и чуть ли не вылетает из кабинета начальника, громко хлопнув дверью и за порогом едва не сбив с ног секретаршу. Еще какое-то время из коридора слышится его экспрессивная матерная тирада. Герман только ухмыляется, бросает карандаш на стол и начинает считать: — Три, — на каждый счёт загибает палец. — Два, — специально растягивает гласные. — Один. Загибает большой палец, и дверь распахивается вновь. — Воронцов, гнида ты самодовольная, — шипит Белов и бросает через плечо: — Вера, Герман Владимирович очень занят. После запирает дверь, в несколько шагов подходит к Герману. И резко, рывком, буквально падает на колени перед Воронцовым. — Быстро же ты передумал, — продолжает насмехаться тот. — Заткнись, — недовольно отвечает Белый и тут же получает за это затрещину. Не сильную, скорее унижающую. — Не забывайся, — голос Германа мгновенно становится стальным, ледяным. — Проси давай, раз уж вернулся. Саша только зубы стискивает недовольно и опускает взгляд. Кладёт ладони на бёдра Германа и начинает их гладить. Понимает, примерно, что будет делать. И теперь пытается представить, как это делается вообще. Не получается вот от слова совсем. Ладно. Решает вспомнить девчонок, с которыми спал когда-то, и делать как они. Воронцов его не торопит и никак это не комментирует, и низкий ему за это поклон. Просто эффектно выгибает бровь и наблюдает. А ещё немного сползает вниз, чтобы Саше было удобнее, и чуть шире расставляет ноги. Белый расстегивает с тихим лязгом ремень, потом чёрные брюки из какой-то дорогущей и очень приятной на ощупь ткани, приспускает их вместе с бельём. Герман по прежнему молчит. Саша думает, что это даже хорошо. Он обхватывает полутвёрдую плоть ладонью и медленно ведёт вверх-вниз. Наклоняется чуть ближе и на пробу проводит языком по стволу. Облизывает головку и начинает осторожно вбирать в рот постепенно наливающийся кровью член. Воронцов, наконец, реагирует. С его губ срывается тихий стон, а на затылок Саши опускается тяжёлая тёплая ладонь. Тонкие пальцы мягко сжимают тёмные пряди, и перстни с драгоценными камнями немного больно цепляются за волосы. Да наплевать. Белов резко вбирает глубже. Головка упирается в гланды, и горло прошибает спазмом. На глаза наворачиваются слезы. Саша давится, кашляет и чувствует вдруг, как Герман успокаивающе гладит его по волосам. — Тише, — роняет он подрагивающим от возбуждения голосом. — Не торопись. Эта фраза звучит обманчиво-ласково. Но Саше нравится. Даже очень. Он начинает медленно двигать головой, сильнее сжимая губы. Дыхание Германа становится рваным, надсадным, он жмурится и сильнее сжимает в пальцах тёмно-русые пряди. Герман не носит галстуки. Предпочитает шейные платки, аристократ херов. Сегодня у него шёлковый, тёмно-винного цвета. Выглядит роскошно и как-то очень слишком. Он этот платок с шеи стягивает так, как будто тот его душит. Сминает в ладони и эту же ладонь опускает на Сашин затылок. Белый чувствует легкий древесно-пряный аромат духов Германа. И это, чёрт возьми, возбуждает. До дрожи хочется уткнуться носом в шею Воронцова и дышать-дышать-дышать. Только этим ароматом и дышать. Хочется задохнуться в этом запахе и искусать Германа. Больно, до крови. Хочется исцеловать его всего. Отсасывает Саша неумело, но страстно, с чувством. Вдруг случайно касается зубами головки. И Герман не выдерживает. Хватка на волосах становится сильнее, и Саша теперь буквально вжимается носом в пах Воронцова. Кончает Герман бурно, долго, плотно прижимая голову Саши к себе и роняя громкие стоны. Почему-то сейчас ему глубоко плевать, услышит ли его Вера. Белов глотает всё до последней капли, гладя начальника по бедру. Когда всё заканчивается, Саша чуть отстраняется и смотрит в чуть подёрнутые поволокой чёрные глаза. Герман убирает руку с затылка бандита. Белов ловит её и целует в запястье. Там тонкая кожа тоже пахнет парфюмом, и запах чуть сильнее, чем от платка. Зацеловать Воронцова теперь хочется ещё сильнее. Герман осторожно высвобождает руку из Сашиной хватки и расправляет винный шёлк, который всё это время в ладони сжимал. Он этим платком шею Белому обвивает, как удавкой, и тянет к себе, как за поводок. Правда как собаку. Другой рукой подтягивает к себе пачку сигарет. И Саша не сопротивляется. Его к Воронцову тянет. Слишком сильно. Глупо было бы это отрицать. Если бы это было не так, Белый никогда бы не вернулся в кабинет, не опустился бы перед Германом на колени и никогда бы не стал ему отсасывать. Никогда бы не возбудился от аромата его духов и уж точно никогда бы не поцеловал его в запястье. Герман закуривает вальяжно и выдыхает дым Саше в лицо, отбросив на стол пачку Мальборо вместе с зажигалкой. Белов морщится рефлекторно и фыркает. — Теперь убедил? — спрашивает он сердито. Герман затягивается вновь, не отрывая взгляда от чистых небесных глаз. — Вот теперь убедил, — отвечает Воронцов, выдыхая дым в сторону и легко целуя Сашу в уголок губ. — Так и быть, помогу тебе.