Вышывка смерти

Будильник завизжал так, что мне сразу захотелось выломать его из стены и бросить в ближайшую стену. Голова болела от сна, а мир казался особенно раздражающим. Я дёрнула руку, с силой ударила по экрану телефона, и сигнал наконец затих. На полке лежали мои куклы — маленькие, стеклянные глаза смотрели на меня, будто осуждали за то, что я проснулась в таком состоянии. — Блять, — выдавила я, прижимая лицо к подушке, — чёртов мир, за что ты опять разбудил меня в эту морось? Дождь моросил за окном, и капли били по стеклу с лёгким стуком, смешиваясь с шумом улицы: мотоциклы, шаги, далекие крики продавцов с уличных лавок, запах жареного кимчи и кофе. Мир жил, а я только пыталась выжить. Поднявшись с кровати, я потянулась, ощущая прохладу деревянного пола под ногами. Кисти, краски, холсты — хаос моей мастерской окружал меня, но для меня в этом хаосе был свой порядок. Я подошла к столу, где стояла кружка, наполнила её водой из фильтра и включила плиту. Вода зашипела, и пар сразу заполнил кухню. Это мой маленький ритуал — кофе, вода, шум, запах — ещё одна попытка начать день, как нормальные люди. Я медленно оделась и проверила сумку на стуле: нет ключей. Моя рука скользнула по поверхности стула, ощупывая ткань — пусто. Сердце ёкнуло. — Блять, опять?! — выдала я в пустоту, хватая пальцами волосы и спеша искать ключи по всей квартире. На лестничной площадке в это время показался дедушка Сон с пакетом кимчи. Он всегда выходит в самый неподходящий момент. — Суён, — сказал он мягко, улыбаясь, — ты чего? — Ключи! — почти кричу я. — Они пропали! Он только качает головой и с невинной улыбкой исчезает в своей квартире. Я рывком беру рюкзак , проверяю все карманы и нахожу долгожданные ключи в самом обычном месте — там, где они и должны были быть. Дышу глубоко, ругаю себя про себя, как любой нормальный человек, который вечно что-то теряет утром. Выбираю пальто, накидываю, хватаю бейдж и сумку. На улице дождь усилился, капли били по лицу, стекло машины становилось мокрым полотном, отражающим неоновые вывески и проблески фар. Я села в машину, заводя её и одновременно пытаясь выровнять дыхание. — Блять, — выдохнула я, — да что за утро вообще. Светофор за светофором, спешащие люди с зонтиками, мокрый асфальт, отражения города. Я еду, почти не думая, руки держат руль, глаза бегают по зеркалам. Где-то глубоко внутри меня закрадывается привычная тревога — как будто мир слегка сместился, и я это чувствую. Минхо звонит. Я беру трубку: — Где ты? — спрашивает он. — Еду, — говорю я коротко. — Пробки, дождь, идиотский будильник, — почти шепчу, потому что в телефоне нет эмоций. — Ладно, быстрее, — слышу в ответ. — На станции Чонно, тебя труп ждёт. Еду дальше, мысли скачут: дождь, свет, отражения, куклы на полках, холсты, краски, запах кофе, шум Сеула. Каждая деталь — маленькая точка опоры, иначе город раздавит полностью. На перекрёстке спорят два водителя, кричат, машут руками. Я еле успеваю объехать их, едва не сбивая черную кошку перебегающею дорогу в самый неподходящий момент. — Блять, — снова выдохнула я, — этот мир сегодня реально меня ненавидит. Паркуюсь у участка. Асфальт блестит, неон прыгает в лужах, а я глушу мотор и смотрю на приборку. Стрелка бензина лежит, как труп после допроса. — Офигенно, Суён. Просто чудо на колёсах. Как я вообще сюда доехала — спасибо, святые силы внутреннего долбодятла. Домой, видимо, пешком. Минхо уже стоит у входа, скучает и проверяет часы. Я открываю дверь, и запах кофе с улицы смешивается с запахом бумаги, пластика и слегка старого линолеума. — Всё нормально? — спрашивает он, глядя прямо в глаза. — Да, — отвечаю, поправляя бейдж. — Утро было… насыщенным. В коридоре слышится стук каблуков, звон принтера, разговаривают коллеги. Мир вокруг как будто живёт своей жизнью, а я всё ещё не пришла в себя после «насыщенного» утра. На столе моего напарника — папка с вызовом. Я открываю её, смотрю на адрес и мысленно готовлюсь. Всё, что было утром — будильник, ключи, пробки, дождь, мокрые улицы, — сжимается в один узкий коридор внимания: мне нужно быть там, где начинается день. Звонят телефоны, кто-то шепчет про труп, кто-то ищет перчатки. Я слушаю и вижу, как город и участок, как два слоя реальности, медленно смещаются, пока я надеваю пальто, беру папку с делом, делаю глубокий вдох и выхожу. С улицы Сеула дождь моросит снова, лужи блестят, отражения неоновых вывесок, шум машин, люди спешат. Я иду по мокрой мостовой, слышу свои шаги, звуки капель, дыхание. В этот момент я понимаю, что мир не ждёт, никто не приседает, никто не заботится. Только я, дорога, и мокрый город. В метро люди толкаются, кто-то слушает музыку, кто-то читает, кто-то ругается про опоздание. Сердце начинает выравниваться, дыхание — тоже. Я почти чувствую ритм города, который вдруг оказывается частью меня. На станции Чонно выхожу, дождь моросит, я засовываю пальцы в карманы, подтягиваю пальто. Слева маленькая кофейня, где уже продают горячий кофе, запах свежей выпечки. Люди спешат, шумно, суетно. Всё это кажется одновременно смешным и раздражающим. Я выхожу на улицу, где наш вызов. Полиция уже ограждает территорию. Ленты, офицеры, кто-то курит, кто-то разговаривает по рации. Мокрый асфальт блестит. В голове — маленькая вспышка тревоги, холодок. Всё знакомо, но странно. Сердце слегка подпрыгивает, но внешне всё ровно. Я делаю шаг на место происшествия, ловлю дыхание, ощущаю мокрый дождь на лице, холод в руках. И тут внезапно понимаю — этот день только начинается, а мир вокруг продолжает жить, шуметь, брызгать и светиться, не спрашивая, готова ли я к нему. Дождь к этому часу почти закончился, но воздух всё ещё был густой, пах металлом и сыростью. Вода стекала с крыш, капала с фонаря, где-то дальше хлопала дверца машины — город уже проснулся, просто притворялся спящим. Переулок узкий, как шрам между двумя домами, бетон тёмный и блестит от влаги. Свет фонаря бьёт наискосок, и под ним — она. Женщина, лет двадцать пять, может чуть больше. Лежит как кукла, которую бросили, забыли. Минхо стоял рядом, уже говорил с кем-то по рации, не глядя на меня. Я подошла ближе, стараясь не наступить в лужу, и в какой-то момент поняла, что просто не хочу дышать. Воздух тяжёлый, и чем ближе к телу, тем сильнее этот… привкус железа, будто кто-то держит во рту монету. — Снова без свидетелей, — сказал Минхо, глухо. — Камеры на перекрёстке вырубились ночью. Я кивнула. Всё привычно. Всё по схеме. И только одно — не как обычно. На левой руке виднелась вышивка. Не та, что покупают на барахолках, а сделанная вручную, аккуратными стежками, но… чересчур живыми. Нитки были красно-бордовые, где-то ближе к запястью переходили в почти черный — то ли краска потекла, то ли кровь смешалась с дождем. От некоторых нитей свисали мелкие капли крови, не успевшие застыть — алые, густые, как чернила. Цветы. Тонкие стежки, ровные, вымеренные. От них шла тёплая дрожь, будто свет фонаря касался именно их. Меня будто кольнуло внутри. Рука привычно потянулась к запястью — не к её, к своему, — и я быстро сунула её в карман. — Что за… — начала я, но голос выдался сиплым. — Кто вообще делает такие вещи? Минхо бросил короткий взгляд, пожал плечами: — Может, символ. Может, псих. Ты ведь у нас спец по таким. Он сказал это без иронии, просто констатировал, но я всё равно усмехнулась. Спец, ага. Я присела, чувствуя, как колени отозвались болью — не от усталости, от напряжения. Близко подойти сложно. Не из-за тела — из-за тишины. Она вокруг него вязкая, как вода. Я потянулась чуть ближе, осторожно, чтобы не коснуться, и заметила, что пальцы дрожат. Я реально дрожу? От холода? Оттого, что просто противно? — Осторожнее, — сказал Минхо, — кровь ещё не успела полностью свернуться. Слово «кровь» выстрелило прямо в живот. Я резко выпрямилась, отступила, зажмурилась. Картинка в глазах сжалась, потом снова расплылась. — Всё нормально? — Нормально, — выдохнула я, открыв глаза. — Просто… я не завтракаю перед таким. Он кивнул, не задавая вопросов. Я сделала пару шагов в сторону, оперлась на мокрую стену. Под пальцами — шершавый бетон, холодный. По нему тянется трещина, в ней темнеет грязь. Фонарь сверху мигает, свет прыгает — и на секунду мне кажется, что узор на её руке тоже шевелится. Как будто нитки дышат. Я моргаю, и всё исчезает. Просто ткань, просто кожа. Просто убийство. Минхо что-то говорит в телефон, я его не слушаю. Город гудит снаружи, капли шлёпают по зонтам, где-то визжит тормозами автобус. Всё обычное, спокойное, привычное. А внутри будто кто-то тихо стучит — раз, другой, ещё. Я смотрю на женщину. Она была аккуратной. Её одежда чистая, даже под дождём. Волосы прилизаны, лицо спокойное. Как будто она просто уснула под этим фонарём. Только рука выбивается — тянется в сторону, как будто показывая, что там, дальше, есть что-то ещё. Я заставляю себя отвернуться. Воздух режет лёгкие, будто холодный чай. Где-то внутри всё время щёлкает мысль: не смотреть слишком долго. Минхо подходит, говорит что-то про экспертов, про отчёт. Я киваю, не слушая. Я думаю о нитках. Красных, бордовых и как они ровно ложатся на кожу, если натянуть её под нужным углом. Я думаю, что рисунок мог бы быть лучше — симметрия чуть сбита. Но потом ловлю себя на этом и злюсь. Ты же просто детектив. Просто детектив. Минхо ещё переговаривается с кем-то, я краем уха слышу своё имя, но не оборачиваюсь. Пусть думает, что я просто устала. Я смотрю на руки. На пальцах следы от перчаток, лёгкие, белёсые. На запястье — тонкая линия, бледная, старая. Я провожу по ней пальцем и вдруг чувствую — как будто это нитка. Под кожей. Дождь снова начинается.