The Dying of the Light/Когда Гаснет Свет

      В день своей смерти Гарри Поттер просыпается от острой боли, пронзающей мышцы левой икры.       В этом нет ничего необычного, поскольку Гарри часто чувствует судороги в конечностях, и тогда его настроение скатывается к самой низкой отметке. Будильник на тумбочке, завывший через несколько секунд, становится финальным аккордом этого безрадостного пробуждения.       Половина кровати Джинни уже остыла, и это тоже, опять же, не кажется чем-то удивительным.       Их брак сошел на нет, если он вообще когда-то был нормальным, и Гарри считает себя достаточно взрослым, чтобы понимать что или кто является этому причиной. Он четко уверен, что должен испытывать мучительное чувство вины за то, что превратил их семейную жизнь в безмолвную пустыню, но Гарри уже давно научился подавлять все эти нежелательные мысли.       К тому же, скоро Лили должна получить письмо из Хогвартса, и он знает, что когда это случится, то произойдет и долгожданный разговор с женой.       Тот самый, который, скорее всего, закончится крупным счетом от его адвоката.       Когда Гарри, хромая, заходит на кухню, их младшая дочь сидит за столом, рыжие локоны заплетены в две толстые косы, падающие на худенькие плечи. Проходя мимо, он наклоняется, чтобы поцеловать ее в макушку, и от небольшого столкновения ее очки сползают на кончик носа, но она возвращает их на место и приветствует Гарри широкой улыбкой.       Джинни уже нет дома, а оставленная возле чайника записка порхает, словно мотылек. Он читает ее, одновременно пытаясь вытащить из банки чайный пакетик, и затем бросает его в чистую кружку, обматывая веревочку вокруг ручки.       В своем коротком и лаконичном послании Джинни напоминает, что Гарри должен забрать Лили с подготовительных занятий строго в указанное время. В конце была довольно резкая приписка о том, что ему стоит рассчитать время так, чтобы не опоздать, и эта фраза тревожно моргает красным цветом.       Гарри никогда не отличался умением приходить вовремя, поэтому ему не впервой получать выговоры за пунктуальность, а точнее за ее отсутствие.       Он перевел взгляд на дочь. К сожалению, Лили росла раздражающе умным ребенком и поэтому скрыть от нее разваливающиеся отношения родителей было совершенно невозможно. Мальчикам в каком-то смысле даже повезло. Находясь большую часть года в Хогвартсе, они совершенно не замечали, как их семья постепенно угасает. Как только Альбус уехал в школу, Джинни, похоже, не смогла больше притворяться, что довольна тем, как складывается их совместная жизнь, и гниль распада начала проникать во все уголки дома, попавшего в ловушку этого брака.       Гарри прекрасно понимает, что многие из их проблем были вызваны его собственным поведением, и знает, что он не был тем преданным мужем, которого представляла себе Джинни, позволяя надеть кольцо на свой палец. Что отказ от карьеры в квиддиче ради создания семьи, на самом деле не был тем, чего она хотела, когда принесла известие о своей беременности. Или что, как выяснилось, Гарри оказался не готов создать эту самую семью, хотя всегда о ней мечтал, и не знал, как стать тем мужчиной, в котором отчаянно нуждалась Джинни, собирая эту семью из осколков.       Невысказанные претензии и упреки приводили к обидам, которые, в свою очередь, вели к крупным ссорам, от которых Гарри сбегал на работу, задерживаясь там все дольше и дольше. Но это не помогало, а только провоцировало все новые и новые скандалы, пока Джинни в какой-то момент не замолчала, став совершенно безразличной к приходам и уходам мужа.       Лили просто не повезло, что отъезд Ала стал последним гвоздем в крышку гроба их брака.       — А я получу сову, даже если не поеду в Хогвартс? — спрашивает она, когда Гарри садится за стол с чаем и тостом. В голове начинают возникать собственные вопросы в ответ на этот, и он запинается, перебирая варианты, но не успевает задать ни один из них, как Лили снова начинает говорить. — Просто… я всегда хотела сову. Свою собственную, а не семейную, как По.       В этот момент их сова ухает со своего насеста возле окна, демонстративно отворачиваясь и взъерошивая рыжевато-коричневые перья, что, по мнению Гарри, можно назвать совиным вариантом забастовки.       — Конечно, она у тебя будет, — спокойно отвечает Гарри, беря со стола письмо из школы с очередным предупреждением о скором отчислении старшего сына. — Если ты хочешь сову, значит, получишь сову. У Ала есть кот, у Джейми — метла, а у тебя будет сова.       — Эдди Браун из моего класса говорит, что сквибам нельзя заводить сов, и я смогу завести максимум зяблика. Мне нравятся зяблики, но я бы предпочла сову.       — Ты не сквиб, Лил.       — А что, если…       — Но даже если бы ты им была, — обрывает он, бросая письмо на стол и ухмыляясь. — Я достану тебе целую стаю сов, если захочешь.       Лили заметно расслабляется от его слов, ее хрупкое тельце оседает, и на губах появляется улыбка.       — Парламент, — поправляет она, на что он вопросительно поднимает бровь, обхватывая губами ломтик тоста с маслом, и ее улыбка становится дерзкой. — Стая сов называется парламентом.       Гарри скорчил смешную гримасу, на которую она ответила сморщенным носом и сверкающими карими глазами.       — Тебе стоит перестать так часто крутиться возле тети Гермионы, — говорит он с притворным недовольством, и, прищурившись, глотает кусочек тоста. — Очевидно, что ты крадешь кусочки ее мозга, пока она об этом не подозревает. Так, ладно, — он кивает головой за плечо в сторону лестницы, в то время как его дочь разражается смехом. — Иди собирайся в школу.

***

      Лили крепко держит его за руку, когда они выходят из камина и оказываются в главном корпусе школы, отходя в сторону как раз вовремя, чтобы не столкнуться с пробирающейся сквозь пламя измученной женщиной с пятью маленькими детьми, висящими на каждой ее конечности.       Устроившись в уголке, они проводят свой обязательный утренний ритуал.       — Люблю тебя, — говорит ей Гарри, растягивая слова на манер песни и наклоняясь, чтобы поцеловать в подставленную щеку.       — Какую часть? — нараспев отвечает Лили, и Гарри пытается придумать новую часть тела, которую можно было бы назвать — на этой неделе его уже отругали за повторяющиеся большие пальцы.       — Каждый… — тянет он, задумчиво прижимая палец к губам, пока его не осеняет. — Волосяной фолликул?       Лили хитро прищуривается, прежде чем принять сегодняшний выбор твердым кивком.       — Я тоже люблю все твои фолликулы, папа.       А потом она вприпрыжку убегает в класс, и Гарри провожает взглядом рыжие косы, пока они не исчезают из виду. Он остается стоять в фойе, уже скучая по ее присутствию и той яркой искре, которая озаряет его серые, однообразные будни.       Так же сильно он скучает по своим сыновьям.       Иногда Гарри эгоистично мечтает, чтобы Лили не была волшебницей и поэтому не особо ждет дня, когда она присоединится к своим братьям в Хогвартс-Экспрессе, желая оставить ее рядом с собой хотя бы чуточку дольше.       Но Гарри, конечно, точно знает, что его дочь владеет магией. Это ясно так же, как и то, что ее отъезд положит начало разрушению жизни, которую он пытался построить с того рокового дня.       Стоит только слишком сильно задуматься об этом, и он даже сейчас может почувствовать запах крови на своих руках, услышать хрип последнего вздоха, и увидеть то, как пронзительно-серый цвет глаз, прежде чем окончательно потухнуть, загорается смертельной вспышкой зеленого.       Безжизненный в объятиях Гарри, мертвый и все еще такой теплый.       — Я всегда думал, что гриффиндорцы рождены быть храбрыми? — произнес однажды надменный, издевательский голос, когда Гарри лежал на мягких простынях в лучах утреннего солнца. Над ним нависало длинное тело, окутанное серебристыми шрамами, а греховно изогнутые губы сочетались с парой гораздо более безжалостных, ищущих и умелых рук. — Ну так что? Что же мы будем делать, Поттер?       Гарри безусловно любит своих детей и каждый день благодарит их за то, что они есть в его жизни.       Он любит быть отцом.       Но он просто не может не вспоминать.       

***

             В своем столе в Департаменте Магического Правопорядка Гарри хранит потрепанную папку.       Когда он чувствует себя особенно тоскливо, то вытаскивает эту папку из запертого ящика, открывает и смотрит на то, что в ней хранится. На образ человека, которого больше никогда не изменит время. Его фирменная ухмылка превращается в озорную под пристальным взглядом Гарри: заостренный клык прикусывает нижнюю губу, а серые глаза сверкают весельем до такой степени, что Гарри практически слышит эту призрачную насмешку, несмотря на то, что прошло уже почти семнадцать лет с тех пор, как она звучала в последний раз.              На протяжении последних пяти часов он изучает подробный отчет по рейду о задержании торговцев запрещенными зельями, когда в дверь стучит его молодой напарник с вечно лучезарной улыбкой, еще более сияющими глазами и одной фантастической идеей.       — Паб?       

***

      «Дырявый котел» является самым оживленным местом, и то, что им удается найти столик не иначе как чудо.       Хэмиш МакМэхон — молодой новобранец, недавно окончивший Пуффендуй и поступивший на службу в отдел по борьбе с преступлениями ДМП. Он умилительно напоминает Гарри новорожденного щенка крапа, неуверенно шатающегося на маленьких ножках, но жаждущего исследовать окружающий мир. Когда Гарри просматривал профайлы, чтобы выбрать себе следующего младшего напарника, он сразу понял, что МакМэхон отлично подойдет, даже если ему еще многому предстояло научиться.       Хэмиш был умным, сообразительным и обладал совершенно ужасной способностью влюбляться в новую женщину каждые две недели. Он уже почти закончил рассказ о своей последней любви всей жизни, когда его перебила женщина средних лет, подошедшая к столу.       — Извините за беспокойство, мистер Поттер, — она говорит с явным акцентом, мелодичным и сильным, видимо, она была откуда-то с севера. Настроение Гарри слегка портится, когда он понимает, что она скажет дальше, и изо всех сил старается сохранить на лице приятную улыбку. — Я бы очень хотела пожать вам руку. Это было бы для меня величайшей честью.       Хэмиш искоса смотрит на Гарри, который сидит в напряженной позе, и, заметив это, женщина ощутимо сникает.       — Пожалуйста, — говорит она, и ее добрая улыбка превращается в печальную. — Это так много для меня значит, правда.       Медленно выдыхая, Гарри протягивает руку, позволяя женщине схватить его за ладонь, ее кожа прохладная и приятная на ощупь. В какой-то момент он чувствует что-то странное от ее прикосновения, как будто бабочки задевают крыльями поверхность его руки, а когда она отстраняется, улыбаясь ему сверху вниз полными слез глазами, появляется ощущение, будто он освободился от чего-то невероятно тяжелого.       — Спасибо, — говорит она, и Гарри физически чувствует, насколько искренна ее благодарность, и, как всегда, думает, что он этого не заслуживает. — Спасибо.       Он улыбается и возвращается к еде, позволяя женщине молча исчезнуть.       — Иногда я забываю, что ты чертова знаменитость, — говорит ему Хэмиш набитым чипсами ртом.       — А я иногда забываю, что ты практически младенец, — отвечает Гарри, нахмурившись и ерзая на стуле. Он чувствует себя легче и свободнее, чем когда-либо за последние годы, но не понимает почему.       Выйдя из «Дырявого», Хэмиш твердо намерен зайти во «Флориш и Блоттс», прежде чем вернуться в Министерство, и, хотя Гарри знает, что его интересуют не столько книги, сколько симпатичная блондинка-кассирша, он соглашается воспользоваться точкой аппарации на другом конце переулка вместо каминной сети «Дырявого котла».       Весь Косой переулок усеян уютными кафешками с разноцветными зонтиками, которые укрывают посетителей, обедающих на открытом воздухе, от яркого солнца, и когда Гарри проходит мимо одного из них, он что-то замечает самым краем глаза.       Блеск светлых волос, серые глаза на молодом лице, наблюдающие за ним поверх страниц «Ежедневного пророка». И в тот же миг, когда Гарри отводит взгляд и замирает, пытаясь осознать увиденное, мираж исчезает. Мужчина, сидящий за столиком и пристально наблюдающий за ним, не блондин, и у него не серебристые глаза, да и в целом, в нем нет ничего примечательного.       Незнакомец смотрит на него еще мгновение, прежде чем отвернуться и улыбнуться появившемуся официанту, который поставил на стол большой чайник, завязывая вежливую беседу.       — Все в порядке? — чья-то рука опускается на его плечо и слегка тормошит, обращая на себя внимание и отрывая Гарри от затянувшегося наблюдения. Внезапно со всех сторон наваливаются звуки оживленного переулка, сердцебиение возвращается к обычному ритму, и, бросив последний взгляд на мужчину, наливающего в чашку дымящийся чай, он с громким вздохом отворачивается.       — Да, мне показалось, что я только что видел… — начинает говорить он, прежде чем замечает беспокойство, отразившееся на лице напарника, поэтому, покачав головой, просто хлопает того по плечу. — Ничего. Просто игра света.       Они находятся примерно в шести шагах от самого популярного в Косом книжного магазина, когда земля под ногами начинает ходить ходуном, кажется, что весь переулок содрогается, словно от землетрясения, а воздух пронзают многочисленные крики и вопли.       — Черт возьми, — выдавливает Хэмиш, широко раскрыв глаза и пошатываясь. — Что, во имя Хельги, это было?       — Достань палочку, — коротко командует Гарри, выхватывая свою из кобуры, и бросается к эпицентру опасности, скрываясь в начинающем подниматься из-под земли дыме и наползших тенях Горизонтальной Аллеи. МакМэхон бежит прямо за ним. Взмахнув палочкой, Гарри вызывает патронуса, и Олень, выслушав его торопливые приказы, мчится галопом в сторону Министерства за подкреплением, а Поттер не раздумывая кидается в бой.       Если Гарри попросят рассказать о том, что происходило в следующие полчаса, он не сможет дать вразумительного ответа. Только то, что начинается драка, со всех сторон сыпятся проклятия, вдребезги разлетаются витрины магазинов, из сточных канав вырываются языки пламени, и еще, что посреди всего этого хаоса слышится чей-то чих.       Затем что-то яркое и горячее врезается Гарри в грудь, а все остальное покрывается бесконечным туманом.       Гарри видит, как над ним нависает Хэмиш, в блестящих глазах которого читается паника, и смотрит на него в ответ постепенно тускнеющим взглядом. Он чувствует, как что-то влажное стекает из уголка рта и скользит вниз по челюсти. На языке яркий вкус металла, который вызывает тошноту и мешает дышать.       — Сэр! Сэр… вот, блять! — восклицает Хэмиш, прижимаясь к нему. На его щеке зияет огромная кровавая рана, такая же, как те, что покрывают грудь Гарри под рваной мантией. — Я не… Кто-нибудь… Помогите! Здесь есть Целитель?! Это же Гарри Поттер, вашу мать! Пожалуйста! О, Боже, черт возьми…       А неподалеку оцепеневший Гарри наблюдает, как его кровь растекается по трещинам булыжной мостовой, едва ли замечая, как зеваки выбегают из своих укрытий, чтобы окружить его напарника и его собственное обмякшее тело. Как их слезы тихо прорезают дорожки на измазанных пеплом щеках, чтобы после перерасти в громкий плач. Уши Гарри наполняются белым шумом, как в телевизоре Дурслей, когда терялся сигнал или когда заканчивались титры фильма на старой видеокассете.       На Аллее начинают появляться авроры и целители в лимонно-красных одеждах. Пробираясь сквозь завалы и обломки, они быстро оказывают помощь раненым и оглушенным людям.       Гарри следит за этим с другой стороны улицы, не отрывая взгляда от тела, вокруг которого столпились колдомедики. Он видит, как Хэмиш отказывается отпускать его, требуя ответов на вопросы, которые остаются неуслышанными. И как все, включая Гарри, начинают осознавать то, что сейчас произошло.       Когда сквозь него пробегает один из авроров, это ощущается так, будто его подхватывает небольшая прибрежная волна: ноги утопают в песке, а что-то невидимое дергает тело вперед, чтобы после оттолкнуть назад. Он яростно хлопает себя по груди, а затем зарывается руками в волосы, дергая пальцами густые пряди.       Замерев, Гарри смотрит, как его тело кладут на носилки, а в следующее мгновение аварийный портключ уносит его, не оставив и следа.       Ноги будто начинают действовать сами по себе, когда он, шатаясь, быстро идет прочь от места событий, выходя из Горизонтальной Аллеи в Косой переулок. Руки, опущенные вдоль тела, сжаты в кулаки, и ему даже как-то удается избегать столкновения с людьми, пробегающими мимо. Мозг упорно игнорирует нарастающие в переулке шепот и крики.       — Мертв!       — Гарри Поттер…       Он садится на свободную скамейку, над головой кружится яркий зонтик. Гарри упирается локтями в колени, сцепляет пальцы за головой и медленно дышит открытым ртом, шепча самому себе: вдох и выдох.       Он неверяще качает головой, слегка посмеиваясь.       — Этого… Этого не может быть.       — Типичный Потти.       Гарри резко напрягается.       Он медленно выпрямляется, а затем осторожно оглядывается через плечо на занятый столик за его спиной, задерживая взгляд на длинных пальцах, аккуратно складывающих экземпляр «Пророка».       Серебристые глаза насмешливо сверкают, руки тянутся к чашке, поднося ее к губам, пока Гарри медленно встает, нерешительно приближаясь, и чувствуя, что его вот-вот вырвет. В ушах все еще шумят помехи.       — Решительно отрицаешь то, что совершенно очевидно, — продолжает мужчина, скрестив ноги и откинувшись на спинку стула. Гарри следит за каждым его движением. — Неужели ты всерьез рассчитывал умереть спокойно в одну из прекрасных, тихих ночей и тому подобное, вместо того, чтобы быть убитым в ходе сражения… Честно говоря, я вообще не понимаю, почему ты выглядишь таким потрясенным. Судя по тому, как ты бросаешься на амбразуру при любой возможности, я очень удивлен, что этого не случилось много лет назад.       Гарри останавливается перед столиком, глядя на юное лицо, о котором он думал столько лет. Он помнит, что когда-то похожее уже происходило. Помнит, как нашел его однажды в оранжерее Малфой-Мэнора: солнечный свет пробивался сквозь многочисленные стекла, а Он ждал Гарри с романом в руках, и довольная ухмылка озаряла резкие черты. Он помнит, как обхватил тогда это лицо обеими руками и сцеловал самодовольство с наглых губ, и то как забытый роман выскользнул из цепких пальцев и с глухим стуком упал на дорогой ковер.       — Малфой.       Имя, которое он не произносил ни разу за последние шестнадцать с лишним лет, вырывается из него словно якорь, выдранный из рифа.       Оно звучит хрипло, будто проклятие.       Драко Малфой ухмыляется, его губы изгибаются в знакомом лисьем изгибе, а Гарри не может сделать ни одного гребанного вздоха.       — Ну, привет, Поттер.       

***

      Жизнь — это выбор.       Гарри прекрасно знает эту истину и, если сравнивать с большинством людей, за всю жизнь ему приходилось принимать самые худшие из решений. И не потому, что он этого хотел или стремился нести за это ответственность, а просто потому что в его сознании всегда шла непрекращающаяся борьба, постоянное внутреннее стремление поступить правильно. Благородно.       Драко Малфой.       Драко, мать его, Малфой.       После того, как Том Реддл тяжело упал на каменный пол Большого зала, Гарри решил больше не возвращаться в Хогвартс. И вместо того, чтобы последовать за Роном с Гермионой, и сдать собственные ТРИТОНы, он захотел вернуть Малфою палочку. После этого он еще не раз возвращался в поместье за время трехлетнего домашнего ареста Малфоя.       Где-то в этот период между ними произошло что-то настолько огромное и ужасно интимное, что даже годы спустя одна лишь мысль об этих мгновениях все еще разливалась румянцем на щеках Гарри. Достаточно было лишь увидеть взлет одной бледной брови, приподнятой с явным намеком, как Гарри тут же был готов на любое безумство.       Скрывшись от глаз сверстников, от друзей, от толпы, он обнаружил себя бродящим по бесконечным коридорам и ухоженным садам. Он привык к тому, что изысканный чай подают в еще более изысканных чашках, и пока Нарцисса Малфой рассуждает о разных пустяках, ее сын сидит напротив нее, рядом с Гарри, их колени соприкасаются под кованным железом стола, а тонкие пальцы впиваются в плотную джинсовую ткань на его бедрах.       Три года.       Гарри сделал много разных выборов в своей жизни, и Драко Малфой, вероятно, был одним из худших.       И вот теперь он здесь. Мертв почти семнадцать лет и не стал ни на день старше того возраста, когда его убили.       — Ты… ты… — пытается сказать Гарри, закрывая лицо руками, но не в силах сформулировать законченную мысль. — Что?! Что за ху…       — Ладно, ладно, — нетерпеливо перебивает Малфой, ставя чашку обратно на блюдце. — Не доведи себя до аневризмы, Поттер.       — Почему… почему ты? — восклицает Гарри, все еще не в силах связно задать вопрос.       — А ты ожидал кого-то другого? — небрежно спрашивает Драко, пытаясь налить себе еще чаю, но, обнаружив что чайник пуст, разочарованно поджимает губы.       Первая смерть Гарри была совершенно другой: на вокзале Кингс-Кросс в компании мертвого директора. Если бы его спросили, кого он ожидает увидеть на той стороне, то Драко Малфой был бы вообще не в начале этого списка. И, конечно же, трогательная встреча не должна была состояться в квартале от того места, где только что с булыжников убрали его тело.       — Мне нужно забрать дочь, — осознает Гарри, и его охватывает паника. — Мои мальчики… я не могу… я не могу умереть. Это не… Я не должен умирать.       Драко смотрит на него с жалостью.       — Все когда-нибудь умрут.       — Но я же… — он судорожно подыскивал причину, но кроме собственного имени ничего не шло в голову, а затем тихо произнес, — Я не готов.       В прошлый раз он умирал сознательно, потому что были вещи, за которые стоило умереть, а сейчас… Сейчас он оставляет своих детей без отца в таком юном возрасте, и… И он должен быть с ними еще долго, сопровождая на всех важных жизненных этапах.       Лили еще не была в Хогвартсе.       Джеймс еще не окончил школу.       Ал еще не стал старостой.       Он должен быть рядом в эти моменты, точно так же, как и его родители, или Сириус, или даже чертов Дамблдор должны были быть рядом с ним.       — Я не готов, — повторяет он, больше для себя, чем для сидящего напротив парня.       — А ты думаешь, я был готов? — тихо спрашивает Малфой, и Гарри не может заставить себя поднять взгляд.       

***

             Когда они приближаются ко входу на станцию метро Оксфорд-Серкус, Малфой увлекает их во что-то похожее на аппарацию, но без обычного ощущения, будто протискиваешься сквозь узкий коридор.       Он назвал это «парением».       Затем, внимательно изучив желтый стикер, он смотрит на часы прежде чем остановиться, чтобы спросить дорогу у мимо проходящей женщины, и завязывая с ней бессмысленный разговор. Его рука задерживается на ее элегантном пиджаке, пока он хвалит ее ярко-красный шарф.       Гарри не вслушивается в беседу, слишком увлеченный тем, что Малфой взаимодействует с живыми.       — Они тебя видят, — удивленно говорит Гарри, когда женщина уходит, и пытаясь ткнуть Малфоя в руку, но его палец проходит сквозь ткань пальто.       — Естественно, — раздраженно отвечает Малфой, как будто Гарри намеренно тупит, и, фыркая, отряхивает место на рукаве, которое тот задел.       — Ты жив? — выдыхает Гарри, и его сердце замирает при этой мысли.       Малфой тихонько мычит в знак несогласия.       — Не совсем.       Гарри смеется, и этот звук кажется ему безумным, он закрывает лицо руками и снова качает головой, повторяя.       — Это не по-настоящему.       — Можешь продолжать убеждать себя, если это поможет.       Гарри пронзает его взглядом.       — Я мертв?       — В данный момент, — отвечает Малфой.       — Я умер.       — Да, Поттер, для всего мира ты очень даже мертв.       Гарри хотел бы встряхнуть его, хотел бы упереться руками Малфою в грудь и как следует толкнуть.       — Тогда какого хрена я здесь?       — А ты хочешь быть где-то еще?       — Ну, вообще-то, да, — его руки опустились на бедра и сжали тело, которое мог почувствовать только он. — Но моя безвременная кончина, похоже, внесла коррективы в мое расписание.       Джинни уже должна была знать о произошедшем, и, возможно, в данный момент она находилась в Мунго на опознании. Интересно, что она почувствовала: заплакала, а может быть зарыдала; спокойно приняла его кончину или прослезилась от облегчения, что больше не связана этим вымученным браком.       Знает ли Лили? Или ей даровали последнее подобие нормальной жизни, и она отправилась на свои занятия в блаженном неведении?       Как дойдет известие до его сыновей в Хогвартс? Затеряется ли в стенах замка, вдали от места трагедии? Или может новость донесется до них шепотом, прежде чем МакГонагалл успеет увести их в кабинет, чтобы сообщить обо всем лично?       — Я бы хотел сейчас быть в стольких местах одновременно, — выдыхает Гарри.       — Это плохо, — коротко говорит Малфой, комкая стикер и бросая его в ближайший мусорный бак. — Ты застрял здесь до похорон.       — Чьих похорон?       Драко бросает на него недоверчивый взгляд.       — Твоих. Мерлин, ты, как никогда, туго соображаешь.       Внезапно воздух пронзает крик, следом раздается громкий визг шин по асфальту. Толпа вокруг замирает, поворачивая головы в сторону происходящего, и Гарри не был исключением.       Он видит женщину, распростертую посреди дороги.       Узнает ее по ярко-красному шарфу.       Кусочки пазла складываются воедино: рука Драко замирает на ее пиджаке, рука женщины, которая пожала руку Гарри перед смертью. Все сходится, и он не может в это поверить, потому что тогда это должно означать…       — Ты убил ее.       — Иди к черту, — без паузы отвечает Малфой, бросая на него еще один недовольный взгляд, прежде чем направиться к толпе.       Гарри следует за ним, кровь кипит в венах, горло сжимает спазм, и он знает, что пожалеет, но не может удержаться. Он никогда не мог держать язык за зубами рядом с Малфоем, и, похоже, даже смерть не могла остановить эту совершенно отвратительную привычку.       Но на этот раз ему не удается выплеснуть все свое негодование, потому что они сталкиваются лицом к лицу с духом женщины, лежащей на асфальте. Той самой, у которой Малфой спрашивал дорогу.       — Вот блядство, — хмуро говорит она, оглядываясь на свое тело и снова переводя взгляд на них.       — Мои соболезнования, — отвечает Малфой, жестом отводя их от плотной толпы и уводя к огороженному общественному парку в нескольких кварталах от места аварии. Гарри хмуро следует за ними.       Ее имя Сара Паттерсон. В момент трагедии она шла на собеседование в этом районе, и, несмотря на то, что ей совсем не хотелось пробоваться на эту должность, она была в отчаянии из-за увольнения с предыдущего места работы.       Она рассказывает им все о Мэтью, возлюбленном детства, который наконец-то сделал ей предложение после почти десятилетних отношений, и о том, как они собирались пожениться весной на земле его семьи в Дартмуре.       — Ты скажешь ему… — спрашивает Сара, когда они заходят в парк.       — Конечно, – отвечает Малфой с нежной улыбкой. Сара улыбается в ответ и кивает, теребя руками свой красный шарф.       — Что дальше? — нетерпеливо бормочет Гарри себе под нос.       — Жди, — шипит в ответ Малфой, оглядывая тихий парк, прежде чем издать тихий звук одобрения. Гарри переводит взгляд на небольшую поляну и замечает золотистый туман, просачивающийся сквозь ветви; яркий, почти ослепляющий свет, заставляющий зажмуриться.       — О, — выдыхает Сара. — О, я вижу.       Не попрощавшись, она просто идет к золотистому сиянию и исчезает, унося с собой туман. Порыв свежего воздуха обдал их обоих, заставив Драко вздрогнуть и скрестить руки.       Гарри выждал несколько мгновений, прежде чем развернуться и ткнуть пальцем прямо в лицо Малфою. Будь он материальным, это был бы тычок в нос.       — Объясни, — требует он вместо этого.       — Ты хочешь сказать, что все еще не догадался?       — У меня есть чертовы подозрения, — говорит Гарри, чувствуя, как вся воинственность мгновенно покидает его. — Перестань быть придурком и просто ответь.       Малфой смотрит на него еще пару секунд, прежде чем выпустить долгий, протяжный выдох.       — По-моему, Мрачный Жнец — это общепринятый термин.       Гарри фыркает, закидывает руки за голову и отворачивается.       — Поверить не могу.       Он знает, что Малфой не лжет, знает, что это правда, иначе чем еще это могло быть?       Драко Малфой; бывший Пожиратель Смерти в детстве, стал Жнецом, потому что, конечно же, Малфой не смог бы смириться с обычной смертью. Она была недостаточно яркой, не содержала в себе того количества драмы, которое было нужно для нормального существования.       Малфой был разным, но он никогда не был заурядным.       Гарри резко обернулся.       — Ну и что теперь? Ты мой проводник в загробную жизнь?       Губы Малфоя кривятся.       — Не совсем.       Они смотрят друг на друга еще мгновение, и Гарри чувствует, как еще одна деталь пазла с аккуратным щелчком встает на место.       — О, можешь пойти на хуй прямо сейчас, ​​— злобно выплевывает он, готовый отрицать, бороться с новой, надвигающейся реальностью.       Малфой лишь ухмыляется в ответ, но восторг, который обычно светится в его глазах, отсутствует.       — Поздравляю, мистер Поттер…       — …Нет.       — Вас только что повысили…       — Ну так понизьте меня обратно, — протестует он, жалея, что не может ничего швырнуть, не может своими бесполезными руками оставить хоть какой-то разрушающий след в мире, и это чувство возвращает его прямиком к смерти Сириуса и кабинету Дамблдора, где он бездумно хватал ценные артефакты и разносил их вдребезги. — Я не… я никогда этого не просил! Я… я просто хочу вернуть свою жизнь.       Лили ждет его, и она не поймет, она возненавидит его за это.       Они все возненавидят его.       — Зачем? Ты все равно не мог с ней справиться, — Малфой разочарованно хмурится, когда Гарри пытается ударить его кулаком прямо по глупому, острому лицу. — Оставь это на потом, когда станешь материальным.       — Почему я?       Малфой пожимает плечами.       — Шутка Вселенной?       — Этого не может быть, — снова стонет Гарри, приседая и театрально обхватывая голову.       Больше всего во всем этом бесило то, что он даже не мог нормально удивиться.       Когда его жизнь складывалась так, как он хотел? С чего он взял, что смерть будет иной?       — Поверь мне, Поттер, я тоже не особо обрадовался, когда узнал, что ты присоединишься к команде, — вздыхает Малфой где-то над ним, и тон его голоса граничит с нетерпением, дорогой ботинок отбивает нервную дробь по тротуару, а Гарри продолжает повторять одно и то же.       Гарри хмурится, глядя на него затуманенным взглядом, и в глубине души радуясь, что, пока что, его никто, кроме Малфоя, не видит.       — И что теперь? — ворчливо спрашивает он с земли.       Малфой снова смотрит на часы.       — Ну, прошло уже пару часов, я показал тебе основы, так что, полагаю, увидимся на похоронах.       Гарри хмурится еще сильнее, выпрямляется, и Малфой подходит ближе.       — Похороны состоятся только через неделю… — возражает он, но руки Малфоя внезапно начинают светиться, и, прежде чем Гарри успевает отреагировать, толкают его в темноту.       

***

      Где-то в промежутке между несколькими секундами и целой жизнью, Гарри снова оказывается в ярком свете пасмурного дня, испытывая непреодолимое желание вернуться в ту темную пустоту, где ему было спокойно. Глаза жжет, голова ноет, и ощущение такое, будто его только что вырвали из могилы.       Когда он осмотрелся, то понял, что находится на кладбище, что вполне логично. Рядом возвышается церковь из серого камня, а с ее колокольни доносится звон, похожий на бой башни Биг-Бена.       Он точно знает, что на противоположной стороне небольшого здания находятся два надгробия с выгравированными на них именами его родителей.       Его отправили обратно в Годрикову Впадину, всего в двух шагах от дома.       — Замечательно, ты явился вовремя, — раздается голос позади него, под хруст алых листьев под ногами. Гарри вздыхает, оглядываясь через плечо на Малфоя, который идет со стаканчиком кофе на вынос в руках, выглядя максимально элегантно в своем двубортном пальто.       — Ты скажешь, что это было за место? — настороженно спрашивает он.       Малфой бездумно хмыкает.       — Я бы с радостью, но не знаю.       — Как долго я…       — С твоей смерти прошло восемь дней.       Гарри фыркает и чувствует, как в груди все сжимается от этой мысли.       — Зачем мы здесь?       — Ну, опаздывать на собственные похороны — дурной тон, — он отпивает из стаканчика и довольно вздыхает.       — Ты же это не серьезно? — восклицает Гарри, повышая голос. — Я не хочу здесь быть, Малфой, я не хочу видеть…       — Ты должен, — перебивает Малфой, заметив скамейку и направляясь к ней. — Это обряд посвящения, жестокий, но… ты пожалеешь, если не сделаешь этого.       Он садится, закинув ногу на ногу, и достает из кармана пальто последний номер «Ежедневного пророка».       Гарри хмурится.       — Разве ты не пойдешь?       Малфой трясет газетой, указывая на толпу людей, собирающихся на другом конце кладбища.       — Они видят меня… ну, не меня как такового, но все же. Странный человек, которого они никогда не видели, явившийся на тщательно охраняемую частную церемонию, ведь ты такая важная персона, вряд ли будет принят очень радушно.       Гарри наблюдает за ним еще мгновение, внезапно почувствовав, что ему не хочется идти туда одному, но, когда Малфой делает отгоняющий жест рукой, Гарри сжимает зубы и уходит настолько быстро, насколько это вообще возможно для духа.       

***

      Похороны Гарри Поттера, как и было написано в его завещании, проходят тихо, в кругу семьи и друзей, с полным запретом на присутствие прессы.       Он стоит у дальней стены зала даже несмотря на то, что для траурной мессы он невидим, оглядывает присутствующих, большинство из которых рыжие, и не может сдержать благодарной улыбки за то, что его желание было исполнено.       Он приходит как раз посреди речи Гермионы, которую обнимает за плечи стоящий рядом Рон. Она обращается к собравшимся, глаза ее покраснели от слез, а голос дрожит от сдерживаемого волнения.       — Он был и всегда будет нашим лучшим другом, — говорит она голосом, усиленным заклинанием Сонорус, но звук, с которым Хагрид сморкается в платок, размером с кухонное полотенце, заглушает ее следующие слова. Хэмиш МакМэхон сидит рядом с другими коллегами Гарри, прямой и серьезный, нижняя губа слегка подрагивает, когда Робардс сжимает его плечо.       Гарри видит своих детей в первом ряду: двух рыжих и одного темного. Молли гладит Лили по затылку, когда та прислоняется к ней, и сердце Гарри сжимается от боли, но он не двигается с места, не в силах вынести выражения лиц, которые может увидеть.       Гермиона завершает свою речь стихотворением, а затем уступает место Джинни.       Ее речь неестественна, монотонна и только по существу.       Мы будем скучать по тебе.       Тебя все любили.       Она рассказывает короткие, забавные истории из их совместной жизни, вызывая у пришедших несколько редких смешков, и завершает все заявлением, что без него их жизнь уже не будет прежней, и что память о нем будет придавать им силы жить дальше.       Его похоронили рядом с родителями, на надгробии написаны имя, даты рождения и смерти, а также слова, которые, как он был уверен, подобрала именно Гермиона.       «Вперед, навстречу новому великому приключению».

***

      Поминки проходят в их семейном доме, всего в нескольких шагах от кладбища в Годриковой Впадине.       Джинни стоит в прихожей, а люди заходят, обнимая ее или утешающе поглаживая по плечу, и выражают свои соболезнования в связи с утратой. Джинни не плачет, но выглядит изможденной, ослабевшей и похудевшей, как никогда раньше. Она принимает эти сочувствующие слова и провожает пришедших в гостиную, где кейтеринговая компания накрыла столы с закусками и чаем.       Гарри наблюдает, как она отмахивается от всякой помощи, говоря, что справится сама, и Гарри верит ей. Разве можно слишком сильно расстроиться из-за отсутствия того, кого в ее жизни уже давно нет?       На кухне он находит Гермиону, которая вручную моет тарелки, с хмурым видом разглядывая маленькое пятнышко на белом фарфоре. Через несколько минут появляется Рон, и только Гарри знает, что она уже какое-то время ковыряется в этой грязной посуде.       — Эй, — окликает ее Рон, проходя сквозь Гарри, который нахмурившись смотрит вслед рыжей спине, пока его дух перестает колыхаться. Рон проводит рукой вверх и вниз по спине Гермионы, и при первом прикосновении она вздрагивает, а затем расслабляется от знакомой ласки. — Ты в порядке?       Гермиона шмыгает носом.       — Нет. А ты?       — Черт возьми, нет, — усмехается Рон, поворачивая ее к себе и обнимая, положив подбородок на макушку. — Не думаю, что когда-нибудь с этим смирюсь.       — Это несправедливо, — бормочет Гермиона ему в плечо, прежде чем отстраниться и растерянно взглянуть на мужа. — Мы могли что-то сделать.       — Миона…       — Он был несчастлив, Рон.       Гарри нахмурился, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.       — Миона…       — Нам не следовало… — оборвала она, качая головой. — Нам не следовало вмешиваться.       Рон тяжело вздыхает.       — Гарри сделал свой выбор. Он хотел семью.       — У него уже была семья, — тихо говорит Гермиона. — Наша любовь не была безусловной. Неважно, кто…       — Ты даже не можешь произнести это вслух, правда? — говорит ее муж после нескольких мгновений напряженного молчания, когда последние слова затихают. Он смотрит на кухонную дверь и хмурится, прежде чем снова посмотреть на жену, нежно проводя ладонями вверх и вниз по ее рукам. — Гарри любит… любил своих детей.       — А Джинни?       Рон сдается, неловко топчась на месте.       — Он любил ее, просто не…       — Просто не… — останавливает его Гермиона, и ее губы трогает легкая понимающая улыбка. — Не так сильно, как он любил Малфоя.       Вот и все, не так ли?       Худший выбор Гарри.       Он влюбился в человека, которого никто не одобрит. Эта любовь могла стоить ему семьи, которую, несмотря на слова Гермионы, Гарри всегда считал важной, особенно учитывая то, как он воспитывался. Негласные правила, которых нужно придерживаться. Беззаботная любовь, которая легко угасла.       Малфой в эту схему не вписывался.       Гарри никогда открыто не рассказывал друзьям о своих чувствах, но Гермиона не зря всегда считалась самой умной и внимательной ведьмой несмотря на свой возраст. Она собрала все факты воедино, никому не сказав об этом ни слова, но Гарри всегда казалось, что все и без этого были в курсе. Конечно, они знали. В конце концов, они были с ним после смерти Малфоя. Они не могли не заметить.       — Я не хочу говорить обо всех тех способах, которыми мы, возможно, испоганили ему жизнь, — говорит Рон, прерывая поток сожалений Гарри. — Не здесь, не сейчас и, если это возможно, вообще никогда. — Он наклоняется, чтобы оказаться лицом к лицу с женой, обхватив ее шею ладонями. — Мы любили его. Мы любим его.       Гермиона закрывает глаза и кивает, по ее щеке скатывается одинокая слеза.       — Мы любим его, — повторяет она.       Гарри принимает это признание за извинения, и оставляет их двоих скорбеть без присутствия его следящего духа.       И, несмотря на все это, он тоже все еще их любит.       

***

             Он в спальне дочери, сидит на ее кровати.       Желтый — ее любимый цвет и, как считает Гарри, он очень ей идет. Лили всегда напоминала ему подсолнухи, яркие и жизнерадостные, совсем как те, что стоят у нее на столе в кривоватой самодельной вазе, собранные в саду Норы, с наложенным заклинанием долголетия.       Он гадает, куда она могла деться, заметив, что ее нет с братьями и множеством кузенов, которые собрались в саду за домом, и рассчитывал найти дочь здесь. Но комната была пуста и непривычно прибрана. Единственным признаком недавнего пребывания был брошенный на спинке стула кардиган.       Гарри уже выходил на улицу, чтобы немного побыть с сыновьями, которые угрюмо перебрасывали квоффл между собой и Хьюго. Роуз сидела рядом на качелях, кончики ее туфель волочились по высокой траве, которую он так и не собрался подстричь до нормальной длины.       Дети были слишком тихими, и это прилично его нервировало, поэтому, надолго не задерживаясь, Гарри вернулся в дом и поднялся наверх, пытаясь понять, сколько времени он должен провести на собственных похоронах.       Он просто хотел найти Лили и закончить на этом.       Просидев на кровати дочери неопределенное количество времени, он услышал движение в соседней комнате — спальне, которую делил с Джинни.       То, что он нашел жену и Невилла Лонгботтома, сплетенными в страстных объятиях, не входило в список того, что он хотел увидеть на своих похоронах, но все же не смог заставить себя удивиться слишком сильно, даже когда ноги Джинни обвились вокруг его талии.       Внезапно Невилл отстранился, и Джинни издала тихий протестующий звук, когда он отодвинулся на расстояние вытянутой руки, провел ладонью по своим рыжеватым прядям, вздохнул, и, подняв другую руку, заставил остановиться пытавшуюся потянуться за ним Джинни.       — Нев… — начала она хриплым голосом.       Невилл покачал головой.       — Извини, это все немного…       — Разве я недостаточно долго ждала? — вмешалась Джинни, тяжело опустившись на кровать и глядя на него блестящими глазами. — Сколько еще, Невилл? Я не могу продолжать жить вот так.       Гарри видит, как Невилл словно сдувается, садясь рядом с Джинни, обхватывает ее руки своими ладонями, нежно поглаживая костяшки пальцев, а затем подносит их к губам, чтобы прикоснуться легким поцелуем.       — Знаю, — говорит его друг, — Я знаю, это не входило в наши планы, но… — Невилл сжимает ее пальцы своими, а затем одной рукой откидывает прядь рыжих волос с лица Джинни. — Ты только что похоронила мужа. — Джинни закрывает глаза и отворачивается, глядя на свои колени и согласно кивая. Ладонь Невилла гладит ее по затылку. — Он был моим другом, Джин, и я не хочу, чтобы наш первый… — Он смотрит на закрытую дверь, затем снова переводит взгляд на нее и обводит жестом комнату. — Я не хочу, чтобы все было так. Не здесь. Я не могу так неуважительно отнестись к Гарри.       — Да ладно, — Гарри не смог сдержать сорвавшейся с губ усмешки. — Чертов Невилл, — думает он с раздражающей теплотой.       В этот же момент Джинни бормочет так же тихо.       — Чертов Гарри, — Она шмыгает носом и вытирает глаза, приходя в себя, а затем смотрит на Невилла, который мягко улыбается ей, получая в ответ робкую улыбку. — Мне было так одиноко, — тихо говорит она ему, и от чувства вины у Гарри сжимается желудок. — Так долго. Я очень скучала по тебе.       Невилл кивает в ответ, сжимает ее плечо и наклоняется, чтобы целомудренно поцеловать.       — Тебе лучше спуститься вниз. Я немного подожду и пойду следом.       Она послушно встает, отряхивает свою черную мантию и выходит из комнаты, бросив на Невилла еще один печальный взгляд. Он ободряюще ей кивает и тяжело выдыхает, когда дверь с громким щелчком закрывается.       — Прости, приятель, — мрачно говорит Невилл, обращаясь к пустой комнате, и Гарри почти готов ответить. Невилл ждет около трех минут, прежде чем выйти, чтобы, несомненно, постоять в гостиной недалеко от Джинни и издали понаблюдать, как ей приходится подобающим образом скорбеть по покойному мужу.       Гарри не мог на них как следует разозлиться, даже несмотря на очевидную измену жены с тем, кого он считал хорошим человеком и своим другом. В конце концов, это был не самый плохой вариант.       Но тем не менее, это все еще было предательством.       Он сидел на их супружеской кровати и смотрел в зеркало напротив, которое отражало пустую комнату, пустую, если не считать внезапного приглушенного всхлипа, раздавшегося из шкафа, дверь которого слегка приоткрылась.       Подойдя к гардеробу, он почувствовал, как его сердце разрывается на части при виде Лили, которая сидела на дне огромной коробки, закутанная в одну из его слишком больших курток, и тихо плакала сквозь запотевшие очки, прислонившись головой к стене.       Гарри присел на корточки, уперевшись головой в дверцу шкафа, протянул руку, чтобы сжать ее колено, и громко выругался, когда пальцы прошли сквозь него, чувствуя себя совершенно бесполезным из-за того, что не может утешить своего ребенка, чей мир рушился прямо сейчас из-за него.       

***

      К тому времени, как Гарри вернулся на кладбище, уже стало смеркаться, он мельком взглянул на свое надгробие, направляясь к скамейке, на которой его ждал Малфой. Когда Гарри подошел ближе, тот оторвал взгляд от потрепанной книги в мягком переплете, которую держал одной рукой, загнув переднюю обложку.       — Как все прошло? — спрашивает Малфой, вставая и засовывая роман обратно в карман, а затем вытягивая длинные руки и ноги с многозначительным хрустом и сопровождающим его стоном.       — Это было… — Гарри начинает чувствовать себя совершенно подавленным от того, что ему только что пришлось увидеть, и честно отвечает. — Больно.       Малфой хмыкает, склонив голову набок, и светлые волосы падают ему на лоб.       — Видеть собственную смерть не самое тяжелое. Гораздо тяжелее видеть как те, кого мы оставили, справляются с нашей смертью, — задумчиво говорит он Гарри, и насмешливая улыбка озаряет его заостренное лицо. — Это совершенно несправедливо, не правда ли? То, что мы должны за всем наблюдать. Однако, к сожалению, это необходимо.       Гарри закатывает глаза.       — И как это вообще должно помочь стать Жнецом?       — Полагаю, это дает возможность попрощаться, — пожимает он плечами. — Дает нам чувство завершенности.       — Завершенности, — недоверчиво повторяет Гарри.       Он не может думать ни о чем, кроме того, что он не почувствовал никакой завершенности, наблюдая, как его дети горюют по своему отцу. Не нашел он ее и в том, как скорбят его близкие, чье поведение так не похоже на то, что он привык видеть. Не было слышно смеха. Его семья всегда смеялась, и Гарри находил удовлетворение в их счастье, даже если внутри чувствовал совсем другое.       Он только что видел, как его жена начала двигаться дальше, видел страдания своих детей, и то, как его друзья мучаются угрызениями совести и сожалениями по поводу человека, стоящего перед ним. Они никогда не узнают настоящую историю о том, что происходило между Гарри и наследником рода Малфой. О том, что их скрытые вмешательства не остались незамеченными. И о том, что он сделал свой выбор.       Для них останется тайной, что его окончательное решение было не в пользу Джинни Уизли. Что на него повлияла безвременная смерть Малфоя, и, в конечном итоге, Гарри просто лишился возможности выбирать.       На похоронах самого Малфоя присутствовало всего пять человек: Министр, миссис Малфой, одетая в черное, Андромеда, маленький Тедди и сам Гарри.       Его не похоронили в фамильном склепе, потому что земля и Мэнор были проданы в качестве репараций после того, как закончился их домашний арест. Миссис Малфой хотела беспрепятственно посещать могилу сына, не прибегая к разрешениям от Министерства, поэтому переехала в дом своей сестры в Сомерсете и похоронила его на небольшом кладбище неподалеку. Гарри не мог находиться так близко, и каждый раз, когда приезжал навестить Тедди, он предпочитал забирать его к себе в Годрикову Впадину, чем сидеть за чаем с Нарциссой и вести пустые светские беседы, делая вид, что он не растоптал свои отношения с ее сыном, словно разъяренный гиппогриф.       Тем не менее, она пригласила его на похороны, а затем ушла с сестрой и капризничающим малышом, напоследок протянув руку, затянутую в перчатку, чтобы погладить Гарри по заросшей щетиной щеке, оставив его смотреть на могилу Малфоя и венок из цветов, прислоненный к мраморному камню.       — Ты был там? — спрашивает Гарри, пока Малфой продолжает смотреть на него сверху вниз, засунув руки в карманы пальто.       — Да, — признается Малфой, и это слово ледяным ножом пронзает грудь Гарри.       — Так ты меня слышал?       В глубине души он надеялся, что Малфой скажет «нет», что он последовал за матерью и тетей обратно в коттедж, и так и не узнал, как Гарри изливал все слова, которые не смог сказать раньше, на его могилу. Что он не видел, как потеряв самообладание над свежевскопанной землей, Гарри ругался, кипел от злости и сожалел о каждом потерянном мгновении.       Малфой небрежно кивает головой, и Гарри невольно смеется.       — И это все?? Нет, — перебивает Гарри, как раз когда Малфой пытается снова молчаливо пожать плечами, и подходит к нему на расстояние вытянутой руки. — Прекрати, это несправедливо. Мне нужно, чтобы сейчас ты был со мной честен.       Малфой нахмурился.       — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Поттер? Прости, что умер прежде, чем ты смог признаться мне в своей вечной любви? — Его губы дергаются, и Гарри чувствует нарастающее раздражение. — Прости, что мне пришлось провести последний месяц своей жизни, гадая, вернешься ли ты? Прости, что, умирая, испачкал твою мантию?       Закрыв глаза, Гарри отворачивается, не в силах смотреть на Драко, продолжающего свою речь, и чувствуя поглощающее его чувство вины, которое раскрывает едва зажившие раны воспоминаний. О том, как Малфой выгнал его за дверь, когда понял, что Гарри даже не рассматривал возможность открытых отношений, после окончания срока домашнего ареста. О том, как Джинни вернулась со своих тренировок в Холихеде, и о том, как она начала заманивать его на личные разговоры в Нору. Или о том, как Гарри запаниковал, когда его поставили перед выбором.       Он никогда не изменял Драко, но жизнь, которую предлагала Джинни, была заманчивой, поэтому в тот момент он на полном серьезе обдумывал ее предложение, и так же на все его сомнения наложились махинации друзей, которые стремились свести их вместе, чтобы стать семьей не только по духу, но и по фамилии.       И это почти сработало, он практически разрушил все, но…       Он слишком сильно скучал по Драко.       — Знаешь, — говорит ему Малфой, указывая на место, где несколько часов назад прошли его похороны, — Ты, наверное, заметил, что люди часто говорят умершим что-то, что позволит облегчить собственную вину. — Его смех короткий, презрительный. — Забавно, правда? Это прям как ты сказал все, что я когда-либо хотел услышать, только тогда, когда это уже ни на что не могло повлиять.       — Я бы…       — Да не пизди, — усмехнулся Малфой, и если его целью было разозлить Гарри, то ему это удалось. — Я едва начал разлагаться, когда вы с Уизлеттой сошлись.       Гарри рычит от отчаяния, он никогда не умел адекватно формулировать мысли на фоне взбушевавшихся эмоций, особенно когда дело касалось Малфоя, который сейчас выглядит раздражающе самодовольным и презрительным. Все, чего хочется Гарри, это либо врезать ему по лицу, либо поцеловать. С ним всегда все было на грани.       — Что ты, блять, можешь знать? — голос Гарри повышается, он делает шаг к Малфою, который отступает, подняв руки в притворной защите, когда Гарри продолжает, — Ты умер, ты умер, а я… я держал тебя, — выдавливает он, словно повторение заставит Драко наконец понять. — Я держал тебя.       Малфой усмехается, отступая еще на шаг.       — И все же газетный заголовок просто гласил: «Самый юный Пожиратель Смерти умирает на руках Спасителя».       — Какое это имеет отношение к делу? Я не контролирую чертову прессу.       — Самое прямое, — теперь настала очередь Драко указывать пальцем, и с таким же успехом он мог размахивать ножом, нанося удары прямо в грудь Гарри. — Все дело в том, Поттер, что ты всегда хотел меня только в темноте.       Гарри качает головой, запыхавшись, но продолжая защищаться.       — Какой смысл был бы в этом публичном признании? Тебя там уже не было.       И это, наверное, самое худшее, не так ли? Потому что Гарри знает, теперь знает, что благодаря какому-то божественному, черт возьми, мистическому вмешательству Драко все это время был рядом.       Он наблюдал издалека, как Гарри нес его тело на руках по коридорам Министерства, видел, как он рыдал над его могилой, и, вероятно, продолжал следить за его жизнью все это время.       И Малфой видит, как это осознание отражается на его лице. Он фыркает, и на мгновение они замирают в тишине, нарушаемой лишь тройным звоном колокольни.       — Знаешь, — говорит Малфой, мягко рассекая осенний воздух. — Я не могу отделаться от мысли, что что бы или кто бы ни создал Жнецов, он был чем-то или кем-то, кто никогда по-настоящему не понимал всей сложности человеческой натуры, — он ухмыляется, но недостаточно резко, чтобы Гарри подумал, что это адресовано ему. — Это жестоко, правда? По крайней мере, мне всегда так казалось.       Он громко вздыхает, откидывая светлые волосы с лица, и смотрит на Гарри по-доброму, взглядом, от которого у него снова щемит сердце.       — Мы можем наблюдать, но не можем вмешиваться, — объясняет Малфой, и его голос едва громче шепота. — Мы обречены следить за тем, как любимые люди переживают нашу смерть, а затем двигаются дальше, так же, как и мы. И все это время мы находимся так близко, а они об этом даже не подозревают.       — А ты? — дрожащим голосом спрашивает Гарри. — Ты смог начать двигаться дальше?       Драко смеется, закатывая глаза и прикусывая нижнюю губу.       — Даже после смерти я не смог избавиться от тебя, как бы ни старался. — Его серые холодные глаза не отрываются от зеленых глаз Гарри, а голова задумчиво склонена. — Двинулся ли я дальше? Мне кажется, так же, как и ты.       Гарри фыркает.       — Значит, не совсем.       И это признание стоило того, чтобы просто увидеть румянец на щеках Малфоя, и то, как его слова и присутствие влияют на этого человека.       — Нет, — отвечает Малфой, прочищая горло. — Нет, не совсем.       И Гарри чувствует, что этого достаточно. Достаточно для того, чтобы ощутить проблеск надежды. Что даже с этим холодным отношением Малфоя к нему, все же есть возможность все исправить. Получить второй шанс, и загладить свою вину.       Когда Гарри подходит к нему, Малфой прищуривается и протягивает руку, чтобы щелкнуть того по носу.       — Ауч, — Гарри вздрагивает, отвлеченный потоком мыслей. Слабая боль в кончике носа ощущается слишком уж натуральной, рука поднимается, чтобы прикрыть его, прежде чем Малфой успеет снова щелкнуть. — Что это была за херня?       Малфой многозначительно поднимает бровь, и Гарри понимает, что теперь у него есть тело, способное чувствовать чужое воздействие, что он больше не невидим для окружающего мира.       — Пора познакомиться с командой, — говорит Малфой, хватая Гарри за руку и увлекая их обоих в Жнецовую версию аппарации, которая, Гарри не мог не согласиться, действительно чем-то напоминала парение.       И это было похоже его на первый полет на метле.

***

      Они приземляются в переулке, и Малфой, не задерживаясь на месте, быстро выходит на лондонскую улицу, направляясь в сэндвич-бар. Гарри торопливо следует за ним, в голове роятся миллионы вопросов, но он не может остановиться на каком-то конкретном. Он не уверен, что Малфой сможет на них ответить, да и захочет ли вообще.       С чего нужно начать восстанавливать мост, который давно рухнул?       Зайдя в помещение Малфой идет к уже занятой угловой кабинке, садится и, сняв пальто, укладывает его на коленях. Гарри ничего не остается, как последовать его примеру, осторожно усаживаясь на край плоской подушки. В этот момент трое других обитателей повернули головы в его сторону, смотря с нескрываемым, но вежливым любопытством, и от этих взглядов ему очень захотелось снова стать бестелесным.       Тот, что помоложе, с дружелюбной улыбкой протягивает руку.       — Виктор Нгуен, — приветствует он, дважды тряхнув руку Гарри, прежде чем откинуться на спинку сиденья. — 1979 год. Первая мировая война. Оказался не в том месте, не в то время.       Гарри разинул рот, но не смог ничего сказать, прежде чем до него донеслось следующее приветствие.       — Эмилиус Фарли, — произносит другой мужчина, гораздо старше, с присущим аристократам акцентом. — 1845. Растоптан каретой, запряженной Абраксанскими крылатыми конями.       Он смотрит на Гарри отеческим взглядом, и тот оказывается настолько шокированным, что даже не думает что-нибудь ответить, вместо этого искоса поглядывая на Малфоя, который немигающим взглядом изучает ламинированное меню, прежде чем махнуть рукой единственной официантке в этой небольшой закусочной.       — Стеллалуна Филдс, — приветствует его единственная из троицы женщина, протягивая руку для поцелуя, как предположил Гарри, но вместо этого он схватил ее пальцы и быстро пожал. — 1953. Разгневанная жена и проклятие, — хрипло вздыхает она, и внушительная грудь колышется под бархатной шалью, расшитой стразами. — Очень жаль, я была на пороге славы. Ты слышал о Селестине Уорбек? — Она не дает Гарри возможности ответить, продолжая, — Мои слова, ее ужасные вопли и ни грамма признания!       — Оставь это, Лу, — шепчет мужчина по имени Виктор.       — Я не…       — Драко Малфой. 2001, — резко обрывает ее Малфой, как только официантка отходит от столика, властным тоном предупреждая любые возражения. — Смерть от руки разгневанного прохожего.       Гарри хмурится.       — Это был не…       — Это был да, — снова перебивает Малфой, доставая из кармана пальто ручку и пачку желтых стикеров. — Ты можешь думать как хочешь, но факт остается фактом: меня убил скорбящий представитель общественности, который искал виноватого.       — А ты? — Стеллалуна привлекает к себе внимание Гарри. — Это традиция – приветствовать всех новых членов именно так.       — Э-э… — говорит Гарри, почесывая затылок и краснея под вниманием остальных Жнецов, за исключением Малфоя, который начал записывать что-то на бумажных квадратиках. — Я Гарри Поттер. — Поймав на себе удивленные и выжидающие взгляды, Гарри нерешительно продолжил, — Да, я умер на прошлой неделе, от перекрестного огня. От проклятия в грудь, кажется. Честно говоря, я не уверен…       Все трое выглядят впечатленными ровно до тех пор, пока возле столика не появляется официантка с подносом напитков, а затем начинают освобождать место, прежде чем затеять спор о том, кто заказал соевый латте, а кто — капучино.       Внезапно рядом с Гарри появляется маленькая фигура, от неожиданности он вздрагивает и ударяется коленом о ножку стола. Он смотрит на мальчика, который смотрит на него в ответ большими серыми глазами, и сердце Гарри замирает от узнавания и невероятного сходства.       — О, ты уже здесь. Замечательно, — говорит Малфой, когда мальчик ныряет под стол и снова появляется уже рядом с Драко, выхватывая у того из рук кружку горячего шоколада. Гарри пару раз моргнул, чтобы убедиться, но Малфой все еще выглядел совершенно очарованным этим ребенком.       — Скорпиус Малфой, — говорит ему Виктор, вместо мальчика, так как тот был слишком занят пережевыванием маршмеллоу. — 1793. Братоубийство, признано случайным утоплением.       На что мальчик отвечает с тихим, печальным вздохом.       — Мне действительно нравилось кормить уток.       — 1793 год, — беззвучно шепчет Гарри, ни к кому конкретно не обращаясь, пытаясь подсчитать в уме и понимая, что это произошло очень давно, но на вид мальчишке было всего около девяти, и даже просто смотреть на него было немного больно. — Это твой родственник? — спрашивает он старшего (младшего?) Малфоя.       — Что его выдало? Волосы или фамилия?       — Но, — пытается ответить Гарри, отодвигая стакан с лимонадом как раз в тот момент, когда официантка возвращается с несколькими тарелками сэндвичей и чипсами, — Он ведь всего лишь ребенок.       Драко пожимает плечами, одной рукой проводя по белым волосам Скорпиуса, который теперь уплетал сэндвич с ветчиной и сыром с особым энтузиазмом.       — Он старше всех нас.       — Драко — настоящая наседка, — поддразнивает Виктор с другого конца стола, держа в руках свой «Рубен».       — Жуй с закрытым ртом, — резко бросил Малфой, закатив глаза и взяв чипсину с тарелки Скорпиуса. — Я серьезно.       — Извините за опоздание, — раздался новый голос, и у Гарри хрустнула шея, когда он резко повернул голову чтобы посмотреть на приближающуюся к столу фигуру, и снова ударился коленом о столешницу. — Это было настоящее шоу в зоопарке с прекрасным видом на носовое кровотечение. Хотя я не уверен, что заклинание полностью сработало, немного брызг все же осталось.       Рыжие волосы и веснушки были совершенно узнаваемы, а озорная улыбка в сочетании с ними лишь подтверждала личность мужчины.       Это была та же самая улыбка, что и перед смертью.       — Фредерик Уизли, 1998. Чокнутый братец отпустил шутку, и я умер от шока.       — Фред, — задыхается Гарри, вставая из-за стола и обхватывая шурина за плечи. Сжав друга в крепких объятиях, он с силой зажмуривает слезящиеся глаза.       — Все в порядке, Гарри? — приветствует его близнец Уизли, улыбка становится мягкой и понимающей, а Гарри не может выдавить ни слова из-за отказывающихся работать легких.       Малфой точно выбирает момент для колкости.       — Уведи его, пока он не схлопотал гипервентиляцию, Уизли.       Они сидят на берегу небольшого водоема в парке, и только уличные фонари освещают знакомые черты Фреда, который так похож и одновременно совершенно отличается от своего близнеца. Джордж повзрослел, у его брата такой возможности не было. Лицо не тронуто смешливыми морщинками, кожа не испорчена творческими ожогами, а волосы не пронизаны выразительной сединой. Джордж немного поправился за все эти послевоенные годы, но его близнец все так же оставался стройным и молодым.       Когда Гарри осмелился извиниться, Фред отвесил ему крепкий подзатыльник.       — Не будь идиотом, — говорит Фред, фыркая. — Если уж на то пошло, то это мне нужно извиняться. Мне жаль, что вы, несчастные, до сих пор вынуждены жить с бременем моей смерти, — объясняет он, видя явное замешательство Гарри. — Не только ты, но и Джордж, Перси и мои родители, храни их Бог. Это была не твоя вина, и уж точно не их. Это была война, и я попал под перекрестный огонь. Досадно, конечно. Лучше бы меня убило заклинанием, чем придавило обломками.       Он поднимает взгляд на большого мотылька, мерцающего в свете фонаря, и Гарри тоже невольно следит за его беспорядочными, мечущимися движениями.       — Мы с тобой по-разному помним этот момент.       Фред хмыкает.       — Он в любом случае был отстойным.       И Гарри не может сдержать смешок, который быстро переходит в резкий, прерывистый всхлип, а Фред притягивает его к себе одной рукой, чтобы заглушить звук плечом.       — О, Мерлин, ты стал таким плаксивым к старости…       — Просто, это все слишком… — пытается объяснить Гарри, имея в виду все эти эмоциональные американские горки, на которых он катается не только с момента своей смерти, но и со времен войны. И, если быть совсем уже честным, он чувствует себя так столько, сколько себя помнит.       — Слишком не справедливо? — говорит Фред, не отодвигаясь от него ни на сантиметр. — Но, по крайней мере, ты не один. Знакомые лица и все такое, взять даже Хорька. Это облегчает переход.       — Я оставил свою семью.       — Почти все кого-то оставили, — говорит Фред, дружески сжимая его плечо.       В тот вечер он идет домой к Фреду, не имея других вариантов, и ночует у него на диване. Малфой первым покинул закусочную, держа за руку свою уменьшенную копию, которая уже начала засыпать прямо за столом.       Фред помогает ему в «парении», и они приземляются в небольшой квартирке с разномастным набором мебели, включая диван в цветочек, который стал кроватью Гарри на эту ночь. Он подумал, что тот будет отлично смотреться в гостиной миссис Фигг в Суррее.       Еще одна волна потрясения накатывает на Гарри утром, когда он смотрит на себя в маленькое зеркало, висящее над раковиной в ванной. Его громкого вскрика оказалось достаточно, чтобы Фред, пришедший на возглас, застал его за разглядыванием незнакомца в отражении.       Исчезла растрепанная шевелюра, превратившись в скучную, но аккуратную и респектабельную, стрижку шоколадно-каштанового цвета. Исчезли глаза его матери, став ореховыми, с легким оттенком зеленого, который можно заметить только если присмотреться. Исчез шрам, рассекавший его лоб столько, сколько он себя помнил, но все же он почувствовал приподнятые, неровные края, когда поднял руку, чтобы ощупать пустое место.       — О да, странновато, правда? — говорит Фред, подходя к Гарри. Его странное отражение встает рядом: рыжие волосы теперь золотисто-русые, и он совсем не похож на Уизли. Из зеркала на них уставились два чужака. Фред хватает зубную щетку, — Как будто ты, сам того не заметив, хлебнул Оборотного зелья. Если это поможет, то мы все еще видим тебя таким, какой ты есть, только без очков. Смерть, похоже, исправляет зрение. Полезная побочка, конечно.       — Это не я, — бормочет Гарри, снова испытывая укол потери.       — Зато выглядит прилично, — хмыкнул Фред, выдавливая щедрое количество зубной пасты на щетку. — Мой первый парень выглядел как настоящий зельевый наркоман, этот хотя бы чистый.       Похоже, внешность Жнеца менялась примерно раз в десять лет или около того, чтобы он оставался неузнанным и не вызывал подозрений, если оставался на одном месте слишком долго.       — Мы не созданы для того, чтобы выделяться, — говорит ему Фред, пожимая плечами. — Нам просто нужно, чтобы нас не замечали.       

***

      Утром они сидят в той же кабинке в той же сэндвичной, с той лишь разницей, что сейчас здесь гораздо больше народу, чем было накануне вечером. Мимо столика все время пробегают люди в костюмах, хватая стаканчики с кофе и пакеты с едой на вынос, прежде чем влиться в непрерывный поток посетителей.       Пока остальные оживленно болтают, Гарри молча сидит на своем месте, беспокойно дергая ногой и не в силах уследить за ходом разговора. У него совершенно нет аппетита, и сырный тост, который пододвинул Фред, остается нетронутым, пока тот сам не отщипывает кусочек корочки.       Скорпиус появляется словно из ниоткуда, снова пугая Гарри, Малфой подходит к столику следом за ним, стягивая коричневые перчатки, и легко проскальзывает в кабинку устраиваясь рядом. Все быстро начинают двигаться, чтобы освободить им место.       Когда Малфой достает из кармана пальто небольшую стопку желтых бумажек, раздается дружный стон.       — Только не стикеры, — ныл Виктор, протягивая руку к записке, которую Малфой швырнул ее в его сторону. — Я только что вернулся из Плимута.       — Какой ужас, — вздрагивает Лу, накидывая на плечи очередную блестящую, расшитую шаль.       Эмилиус тепло усмехается.       — Я люблю Плимут.       — А что в Плимуте? — спрашивает Скорпиус, слегка нахмурившись.       — Нихрена там нет, — бормочет Виктор.       — Там есть аквариум, — говорит Лу, забирая протянутый стикер у Малфоя.       — Не люблю рыб.       Малфой передает стикер Фреду, и кивает в сторону Гарри, даже не глядя на него.       — Ты сегодня с ним, — говорит он, прежде чем Гарри успевает возмутиться. — Мне нравится ходить в аквариум.       Виктор хмурится вместе с Гарри.       — Почему?       — Просто нравится, — коротко отвечает Малфой.       — Я предпочитаю рыбу жареной, — ухмыляется Фред, толкая Гарри плечом.       — И к ней бокальчик хорошего мерло, — соглашается Лу.       — Мне нравятся акулы, — говорит Скорпиус, его глаза светятся предвкушением, словно фары, когда он смотрит Малфоя. — Мы можем туда сходить, Драко?       — Конечно, но сначала нам нужно навестить кое-кого, — соглашается Малфой, и Гарри не может удержаться от фыркающего смешка, глядя на то, как Малфой поддается любому капризу мальчика, совсем как сам он когда-то сдавался под просящими взглядами собственных детей. — Больше в Плимуте все равно делать нечего.       Гарри опускает взгляд на ярко-желтый квадрат, который разглядывает Фред, пока остальные продолжают окончательно подрывать репутацию Плимута, и не высказывает собственного мнения о преимуществах посещения города, где он однажды был, когда они с Джинни только поженились.       Мистер П. Карсон       Пикадилли-Серкус. ПВС 10:45       — ПВС? — тихо спрашивает Гарри.       — Предполагаемое время смерти, — отвечает Фред, сворачивая записку перед тем, как засунуть ее в карман джинсов. — Достаточно расплывчато, да?       — Мне больше нравятся гриндилоу, — говорит Эмилиус.       — Впрочем, в аквариумах их не найти, не так ли? — говорит Виктор, допивая кофе и выходя из кабинки, заставляя всех снова передвигаться, чтобы устроиться поудобнее.       — Точно не в маггловских, но в мои времена их можно было найти в этих очаровательных передвижных цирках.       Лу громко фыркает, угрожающе глядя на Эмилиуса.       — Ты имеешь в виду, до того, как все осознали жестокость содержания магических существ в ловушках ради развлечения?       Эмилиус запинается.       — Это было другое время, миледи.       — Это вряд ли является оправданием, — отвечает она, закатив темные глаза. — Мы все всего лишь чертовы пережитки прошлого.       

***

      Гарри перемещается вслед за Фредом в торговый центр на Пикадилли-Серкус, точно так же, как он делал с Малфоем в день смерти, только на этот раз он чувствует что-то еще.       Это похоже на веревку, обмотанную вокруг руки, и тянущую его вперед к ничего не подозревающей жертве сегодняшней Жатвы. Мужчина выглядит взволнованным, лоб покрывает слой блестящего пота, а лицо заметно покраснело от быстрого хода по оживленной улице, где ему приходилось еще и уворачиваться от разглядывающих витрины туристов.       Фред возникает на его пути, выдав это за случайное столкновение и рассыпаясь в многочисленных извинениях. Он протягивает ладони, чтобы поддержать споткнувшегося мужчину, который, стряхнув с себя чужие руки и бросив короткое «все в порядке», продолжает свой путь. Только на этот раз Гарри видит расползающийся от тела золотистый туман.       Он понимает, что это душа, и вспоминает женщину в «Дырявом», которая так настойчиво пожимала ему руку и была безумно благодарна за это. А что бы произошло, если бы он отказался?       Из объяснений Фреда Гарри узнает, что стикеры приходят от какого-то существа, которое никто никогда не видел, и Малфой был тем, кто собирает информацию и передает ее группе Жнецов в своем секторе. Оказывается, по всей стране существует множество других отделений Жнецов, а женщина, забравшая душу Гарри, скорее всего прибыла из Северного.       Похоже, Гарри был ее последней душой.       — Для того, чтобы двигаться дальше, тебе предстоит собрать неопределенное количество душ, — пожимая плечами говорит Фред, после того, как мистер Карсон, дойдя до своего золотого света, с расслабленным вздохом исчезает в неизвестности. — Это чем-то напоминает передачу факела. Последняя душа занимает место Жнеца. Но на это способны только волшебники, потому что для того, чтобы забрать душу, необходима магия.       Все это кажется Гарри совершенно несправедливым: еще одна ответственность, которую приходится нести, еще одна смерть, которой не удастся избежать, и на этот раз это снова не его выбор.       — Ну что ж, — Фред потягивается с ухмылкой, — Ты готов к своей первой Жатве?       Гарри качает головой, прислоняясь к витрине.       — Не думаю, что когда-нибудь буду готов.       — Да, я тоже сначала так думал, — Фред прислоняется к кирпичной стене рядом с ним, проводя рукой по рыжим локонам, — Но потом… честно говоря, Гарри, тебе лучше просто смириться, — вздыхает он, видя недоверие Гарри. — Есть нечто гораздо важнее, чем мы, просто забирающие души.       — Ты когда-нибудь оставлял кого-то в живых?       Фред бросает на него понимающий взгляд, граничащий с жалостью.       — Все умирают, Гарри. Не нам решать, кому уходить.       — Но если у нас есть сила…       — …У нас ее нет, совсем нет. Мы просто… Курьеры. Мы обеспечиваем сохранность наших посылок, пока они не прибудут в пункт назначения. Считай нас совами, если это поможет, — Фред вздрогнул и, не дав Гарри возможности начать спорить, перевел тему. — Моя смена скоро начнется, ты же сам найдешь дорогу обратно в квартиру?       — Ты работаешь? — удивляется Гарри.       — Конечно, Жатва — это не совсем та работа, за которую платят, — довольно радостно говорит Фред. — Надо же на что-то есть.       — Это все так… — начинает он, замирая в ужасе от осознания, что он больше не может получить доступ к своим хранилищам в Гринготтсе. Фред ухмыляется и толкает его кулаком в плечо.       — Ты теперь живой мертвец, приятель. Так что тебе стоит подумать, чем ты будешь зарабатывать на жизнь. Годрик свидетель, скоро Малфой начнет пилить тебя по этому поводу. И, конечно, ты можешь спать у меня на диване, пока не разберешься. Мы же семья, в конце концов.       Гарри понятия не имел, чем он может заниматься, ведь все его навыки сводились к бесконечной борьбе с преступностью на самой высокой должности в ДМП. Он сам выложил себе путь к этому с безрассудной сосредоточенностью и решимостью. А теперь он… Никто.       Его больше нет.       Гарри Поттер умер.       — А чем ты сейчас занимаешься? — спрашивает Гарри, чтобы хоть как-то отвлечься от накатившей на него паники.       Фред гордо выпячивает грудь.       — Я работаю у Фортескью. Уже придумал там несколько новых вкусов.       Гарри моргнул, вспоминая все эти причудливые, пропитанные магией вкусы, появившиеся за последние несколько лет, от которых его дети сходили с ума.       — Так это был ты?       Фред ухмыльнулся, постукивая себя по виску.       — Невозможно усмирить безумца. — Гарри смеется, качая головой, и Фред присоединяется к нему, а затем пожимает плечами. — Это тяжело, но… иногда туда приходит Джордж со своими детьми.       Смех Гарри затихает.       — Я думал, мы не…       Фред делает вид, что застегивает губы на молнию, и задорно подмигивает.       — Все мы жульничаем… Совсем чуть-чуть.       С этими словами он еще раз делает закрывающее движение по губам, закидывая руку на плечо Гарри, а затем исчезает в «парении», оставляя того обдумывать услышанное.       Гарри представляет себе школу Лили и, путем проб и ошибок, все же умудряется выполнить вышеупомянутое «парение» самостоятельно.       Он не подходит к ней.       Просто наблюдает.       Он смотрит, как она читает книгу под одним из больших деревьев у ворот, зная, что даже если она поднимет глаза, то увидит всего лишь незнакомца, слоняющегося за пределами охраняемой территории школы, а не своего отца.       Гарри стоит там до тех пор, пока не раздается школьный звонок и Лили не возвращается в класс, а затем перемещается в квартиру Фреда. Ему удается добраться до ванной как раз в тот момент, когда из глаз незнакомца начинают капать слезы.

***

      Фред тактично не комментирует темные круги под его глазами на следующее утро. В кабинке Гарри так же предпочитает молчать о своем состоянии, пока другие Жнецы спорят о разнице между двумя видами маринованного лосося, взволнованные обновленной доской спецпредложений на прилавке.       Малфой достает из кармана новый набор стикеров и распределяет их между всеми присутствующими, включая Гарри, который, уставившись на этот неприятный цветной квадрат, исписанный малфоевским почерком, вспоминает все те письма, полученные с совами, и написанные тем же самым почерком. Тогда они оба были еще живы.       Раньше содержание его писем заставляло Гарри краснеть, слова были одновременно дразнящими и насмешливыми, но в них сквозила такая нежность и невысказанное обожание, что Гарри мог лишь надеяться воспроизвести что-то подобное в своих ответных, менее членораздельных, посланиях.       В записке, лежащей перед ним, не было ни намека на то страстное желание.       Миссис А. Салем       Кроссгроув-Авеню, 72, Илинг.       ПВС 7:52       — Постарайся не напортачить, — говорит ему Малфой, выходя из комнаты. Скорпиус вприпрыжку бежит рядом с ним.       — У тебя все получится, — говорит Фред, пока Гарри не отрывает взгляда от смертельного приговора для миссис А. Салем. — Встретимся после этого у Фортескью, расскажу тебе кое-что интересное.       Потихоньку все расходятся по своим делам: кто-то на Жатву, а кто-то на текущее место работы. Гарри остается за столиком один, молчаливо уставившись на желтый квадрат.

***

      Он смотрит на нее, сидя на автобусной остановке на другой стороне узкой улочки.       Миссис А. Салем пропалывает сорняки в своем палисаднике, на руках у нее садовые перчатки с цветочным принтом.       Она не слишком стара и совсем не выглядит больной, но все же сегодня ее последний день.       Она сосредоточенно выдергивает ненужную траву, жмурясь от яркого солнца и заправляя выбившуюся прядь волос обратно под хиджаб. Не замечая, что за ней наблюдают, она достает волшебную палочку, чтобы призвать широкополую шляпу, которая быстро вылетает из открытого окна и приземляется точно в протянутую руку.       Это маггловский район, но на улице никого нет, а Гарри делает вид, что изучается расписание автобусов. Это небольшое колдовство осталось бы незамеченным, если бы он не наблюдал за ней так внимательно.       Она продолжает свою работу, а время неумолимо приближается к ее Жатве.       10 минут…       4 минуты…       1 минута и 25 секунд…       5 секунд…       Время подходит, и секундная стрелка начинает бежать дальше, а миссис А.Салем до сих пор борется с сорняками. Она все еще двигается и все еще вполне жива.       Гарри выдыхает, смотрит в сияющее осеннее небо и уносится прочь, приняв решение.       Миссис А. Салем сегодня не умрет.       Сердце зовет его в школу дочери, и он ждет возле того же дерева, где видел ее в прошлый раз. Он протягивает руку, чтобы коснуться защитных чар, наложенных по периметру, и обнаруживает, что они гнутся под его прикосновением. Видимо, думает он, это привилегия, позволяющая Жнецам добраться до своих потенциальных жертв.       Гарри чувствует неправильность своего присутствия здесь, на охраняемой территории, предназначенной для защиты детей от незваных гостей, но он никогда не был тем, кто будет сидеть сложа руки, позволяя всему идти своим чередом. Он должен попробовать. Он должен все исправить, несмотря на то, что думают об этом Малфой и другие Жнецы.       Он все еще может быть Гарри Поттером.       Но все рушится вскоре после того, как он принимает это решение.       Звон колокола, оповещающего о начале перемены, приводит Лили к своему месту у дерева, а затем на ее лице отражается тревога, когда Гарри, нет, незнакомец, приближается к ней. Она вскакивает с места и делает несколько шагов назад, на что он в успокаивающем жесте поднимает руки.       — Лили… Лили, это я, это… — пытается объяснить Гарри, но слова застревают в горле, язык не может выговорить ни одного слога. — Я…       Лили к этому моменту уже заметно паникует, и он чувствует, что тоже начинает поддаваться панике, когда она оглядывается через плечо на здание школы. Он пытается вспомнить праздники, проведенные в Шотландском нагорье, с полями, покрытыми белым снегом.       Он вспоминает то время, когда Лили только училась кататься на коньках, держа руки в розовых митенках в руках Гарри. Думает о ее старших братьях, которые с криками гонялись друг за другом по замерзшему озеру. О Джинни, лениво кружившей вокруг них с лучезарной улыбкой. И о тихом смехе, наполнявшем этот момент.       О времени, когда никто из них еще не уехал в Хогвартс, а Джинни все еще была влюблена в него. Когда никому не нужно было притворяться.       О времени, когда он думал, что в будущем все будет становиться только лучше. Что так и должно было быть.       — Лили, — выдыхает он, глядя на дочь, которая выглядит такой испуганной, но он должен попытаться. — Лили, пожалуйста… Вспомни, как…       Вспомни то Рождество. Вспомни хижину, и снег, и то, как сидели в пузыре согревающего заклинания на большой террасе, глядя на звезды, когда остальные уже легли спать.       Он забывал.       Он забывал все это.       Воспоминания утекали как песок сквозь пальцы, мерцая пропадая в неизвестности. За них больше невозможно было ухватиться. И его дочь что-то кричала, пока Гарри сходил с ума.       Где был снег? Что они делали?       Почему это было так важно?       И, словно после мощного Обливиэйта, воспоминание исчезло. Его больше не было.       — Сэр, я не знаю, как вы прошли сквозь чары, но я вынуждена попросить вас покинуть территорию, иначе будут вызваны авроры, — сказал кто-то, а его дочь, спрятавшись за фигурой в мантии, смотрела на него с… с ужасом.       — Я… — его глаза горели, голова раскалывалась, — Мне так… Лил…       — Лили, иди в школу, — говорит женщина, и Гарри узнает в ней одну из учительниц Лили, мисс Эпплтон. Она смотрит мрачным взглядом, и выглядит угрожающе с палочкой, направленной прямо на него. Ее ярость лишь усиливается, когда Лили, развернувшись к зданию, убегает внутрь, подальше от Гарри и его сумасшествия. — Ты подонок, — шипит на него мисс Эпплтон, и Гарри невольно вздрагивает. Он все проебал. — Я понятия не имею, что ты задумал, но знай, что если я увижу что-нибудь, я имею в виду любые материалы о миссис Поттер или ребенке, который горюет об ушедшем отце, то, клянусь Хельгой, я сделаю все возможное, чтобы уничтожить тебя, — гневные искры вылетают из ее палочки с резким взмахом. — Пошел вон. Сейчас же.       Гарри, спотыкаясь, пробирается за пределы чар и уносится прочь.

***

      Он сидит, скрестив ноги, перед могилами родителей, его собственная, заваленная свежими цветами и письмами, находится всего в шаге от них, и Гарри не может на это смотреть. Он не может вынести мысли об имени, которое ему больше не принадлежит.       Он оплакивает свою утраченную память, свою семью, своих друзей. Он оплакивает свою жизнь, какой бы однообразной она ему ни казалась. Гарри был готов прожить миллион несчастливых дней, если бы это дало возможность видеть своих детей, протянуть руку и обнять их, осушить их слезы и поддержать мечты.       Какими были его последние слова им всем?       Сказал ли он, как сильно их любит?       Церковный колокол возвещает полдень как раз в тот момент, когда на Гарри падает чья-то тень, и он оборачивается, чтобы увидеть дорогие туфли, остановившиеся на гравийной дорожке.       Он поднимает взгляд на Малфоя, который смотрит на него сверху вниз, все с тем же непроницаемым выражением лица, которое сводило его с ума, когда их жизни были так тесно переплетены друг с другом.       Он оплакивает и эту жизнь тоже.       — Я потерял воспоминание, — говорит Гарри, оглядываясь на мраморную плиту с гравировкой, и сминая между пальцев вырванную травинку. — Его больше нет.       — Да, — отвечает Малфой.       — Мы были… Снег был… А потом все пропало, — пытается он снова ухватить воспоминание, но оно, как и прежде, ускользает от него. — Оно исчезло.       — Я знаю.       Гарри закрывает глаза. Он так устал.       Он измотан всем этим.       Его единственное желание — исчезнуть так же, как забытое воспоминание.       Он устал уже очень давно.       Малфой вздыхает, переминаясь с ноги на ногу, прежде чем, по-видимому, принять какое-то решение. Слегка откашлявшись, он вдруг с интересом рассматривает пасмурное небо.       Гарри шмыгает носом, ожидая, что его сейчас начнут строго отчитывать.       — Интересно, вспомнишь ли ты мужчину, который подходил к тебе в Косом переулке, — вместо этого говорит Малфой и фыркает, увидев удивление на лице Гарри. Он ждет ответа, поэтому Гарри просто пожимает плечами: к нему много кто подходил, бесчисленное количество раз. Необычно было, когда не подходили. Малфой закатывает глаза, но продолжает, выглядя смущенным, с румянцем, разливающимся по его щекам. — Ты листал кулинарные книги во «Флорише» и выглядел таким уставшим, но я… я ничего не мог с собой поделать, — Малфой выглядит недовольным собой, выдавливая признание. Он пинает камень и тихо продолжает. — Я хотел поговорить с тобой.       Гарри, моргнув, смотрит на него, слегка приоткрыв рот, и пытаясь вернуться в прошлое. Он пробует вспомнить случай, о котором говорит Малфой, и смутно вспоминает Рождество после его смерти, когда он покупал подарок для Молли.       Там был мужчина, но он не мог вызвать в памяти его образ. Помнил только, что мужчина подошел к Гарри с такой уверенностью, а затем начал заикаться и в итоге не смог вымолвить ни слова.       В тот момент это очень раздражало Гарри. Ему хотелось лишь, чтобы его оставили в покое, и он смог просто сходить за покупками, поэтому довольно грубо отмахнулся от подошедшего.       — Я помню, — говорит Гарри, качая головой, — Я принял тебя за надоедливого поклонника.       Драко кивает, прикусывая нижнюю губу, и, Мерлин, это простое действие все еще отзывается теплом в сердце Гарри.       — Я пытался вспомнить один из наших лучших моментов, и… ну, они его стерли, — говорит он, задумчиво нахмурив лоб. — Мы были в моей комнате, и… Ты был там, — он беспокойно топчется на месте. — Это имело для меня какое-то значение, а потом, внезапно, я не смог вспомнить почему. Только то, что я был совершенно опустошен этой потерей.       Гарри смотрит на него еще мгновение, прежде чем встать и отряхнуть грязь с джинсов.       — Я часто бывал в твоей комнате.       Это прозвучало гораздо более кокетливо, чем он хотел, и Гарри почувствовал легкое смущение, когда серые глаза метнулись в его сторону.       — Да, определенно часто, — медленно соглашается Драко.       — Может быть, я смогу помочь тебе вспомнить, — предлагает Гарри.       — Возможно, — он растягивает слово, его взгляд слегка затуманивается, пока Гарри продолжает открыто пялиться. — Но теперь ты понимаешь? Почему мы не должны вмешиваться?       Гарри оглядывается в сторону коттеджа, который они с Джинни называли своим домом, и в котором построили свою семью. Он думает о своих детях, осиротевших и скорбящих, о Гермионе и Роне, и о том, что он больше не сможет шутить с ними за тарелкой жирных чипсов или вспоминать истории из их общих приключений, сидя с кружкой пива в руке.       И он просто не может представить себе, как он сможет жить дальше, не попытавшись достучаться до них.       — Мы не должны их преследовать.       И Гарри запинается, вспоминая лицо Лили и страх, отразившийся на нем, когда он попытался подойти ближе. Он был для нее чужим, и теперь он не мог позволить себе потерять драгоценные воспоминания о ней, о мальчиках, и даже о Джинни, Гермионе и Роне.       Они были ценнее всего на свете, и Гарри отчаянно хотел сохранить их. И хорошие, и плохие.       Точно так же, как он хранил свои воспоминания о Малфое.       Точно так же, как хранил потрепанную папку в закрытом ящике своего стола.       — Фред… — начинает Гарри, поворачиваясь к Малфою. — Он может видеться с Джорджем. — Драко хмурится, открывая рот, но Гарри перебивает, — Он сказал, что мы… Мы можем обмануть их.       Малфой вздыхает, глядя в небо, и Гарри следит за тем, как изгибается его длинная шея, как выпячивается кадык, прежде чем он качает головой и ругается себе под нос.       — Позволь показать тебе кое-что, — говорит Малфой, протягивая Гарри руку.       

***

      Они выходят из переулка и оказываются в живописном городке. Драко ведет их по главной улице к витрине магазина, украшенного цветочными композициями и пышной зеленью.       Надпись курсивом на стекле гласит: Цветочный магазин «Боярышник и остролист».       Малфой открывает дверь и приглашает его войти, над головой звенит колокольчик, когда Гарри заходит в небольшой лес из ниспадающих растений. Малфой щелкает выключателем, чтобы осветить помещение, и убирает с двери табличку «Закрыто на обед».       — Ты работаешь здесь? — Гарри не может удержаться от вопроса.       — Счета сами себя не оплатят.       Гарри осматривает магазин, цепляясь взглядом за катушки лент всех существующих расцветок, разложенные над прилавком, разглядывает множество свечей и безделушек, расставленных на столике поменьше, и останавливается на готовых букетах, завернутых в подарочную бумагу, возле витрины.       Малфой исчезает, как предполагает Гарри, в подсобке за прилавком, но вскоре возвращается, держа в руке фартук, надевает его под удивленным взглядом Гарри, а затем подходит к столу и начинает возиться с кассой.       — Тебе лучше скрыться, — говорит ему Драко, взмахнув рукой в ​​отгоняющем жесте, перед тем, как начать пересчитывать наличку. Хрустящие фунты мелькают в его длинных пальцах, и Гарри невольно улыбается при мысли о том, как Малфой обслуживает покупателей.       Чувствуя себя немного ошарашенным и каким-то изумленным, Гарри обходит магазин, направляясь к той части стены, где находятся разнообразные открытки с выражениями благодарности, скорби или обычными поздравлениями.       — Сочувствую Вашей утрате, — беззвучно произносит он и против его воли в голове возникает мысль о том, сколько таких открыток получила Джинни.       Затем он подходит к столу с подарками и сувенирами, берет книгу «Язык цветов» и устраивается в плетеном кресле, спрятанном в углу, откуда ему видна светлая макушка Малфоя.       Он читает о множестве факторов, которые влияют на значение разных видов лилий, когда краем глаза замечает проходящего мимо витрины, находящейся у входа, человека. Раздается звон колокольчика, не громко скрипит дверь, открываясь и впуская женщину.       Гарри наклоняется вперед, чтобы лучшее ее рассмотреть, и сразу узнает светлые волосы, собранные в аккуратный пучок на затылке и перевязанные шелковой лентой.       Нарцисса Малфой значительно постарела с тех пор, как Гарри видел ее в последний раз, но она все еще, как и тогда, выглядела просто потрясающе.       Было время, когда Гарри считал ее практически своей второй матерью. Он радовался, когда видел ее, и испытывал настоящее удовольствие от разговоров, которые они вели, пока он сидел на скамейке, а она, по локоть в земле, ухаживала за многочисленными садами Малфой-Мэнора. Даже несмотря на неизбежную потерю поместья, она не прекращала заботиться о том, чтобы клумбы и деревья были в безупречном порядке.       Сейчас она одета в маггловский наряд: дорогой на вид тренчкот, облегающий ее стройную фигуру, под ним блузка небесно-голубого цвета и явно сшитые на заказ белые брюки, клатч покоится на сгибе руки.       Она выглядит здоровой.       Она выглядит непринужденной.       — Доброе утро, миссис Малфой, — приветствует ее Драко, и его аристократический акцент превращается в нечто деревенское и иностранное. Гарри устраивается поудобнее, чтобы разглядеть ослепительную улыбку, которую Малфой посылает своей матери, на что та отвечает ему более сдержанной улыбкой, с игривым оттенком в изгибе накрашенных губ.       — Доброе утро, мистер Хоббс, — отвечает Нарцисса, подходя к одной из множества высоких ваз, выстроившихся вдоль стены, каждая из которых наполнена цветочными стеблями. Она тянется за чем-то, что Гарри не может видеть со своего места, а Малфой выходит из-за прилавка, чтобы встать рядом. — О, они просто восхитительны.       Драко довольно хмыкает.       — Ага, сейчас как раз их сезон.       — Они потрясающие.       — Сделать вам букет?       Нарцисса вздыхает, озадаченная, но благодарная.       — Полагаю, что да, возможно, стоит еще добавить…       — Дельфиниумы, — перебивает Малфой, выхватывая несколько стеблей из другого горшка и превращаясь в вихрь из движений. — А может быть, ромашки? Чтобы придать немного причудливости, да?       Его мать смеется, поворачиваясь, чтобы последовать за ним.       — Вы здесь художник. Я полностью доверяю Вашим талантливым рукам.       Гарри откидывается на спинку плетеного кресла, не зная, хочет ли он, чтобы его заметили, прежде чем осознает, что для нее он больше не Гарри Поттер, как и мужчина, обслуживающий ее, больше не ее сын.       Он все же пытается скрыться, пока Малфой обходит стойку, раскладывает цветы на своем рабочем столе и берет большой лист белой бумаги и сиреневую салфетку.       — Как поживают розы? — спрашивает он, и Гарри задумывается, как часто Нарцисса к нему заходит? Насколько близко она живет, чтобы регулярно навещать его? Что она думает о флористе и его певучем акценте? Интересно, сможет ли она когда-нибудь найти в нем сходство со своим покойным сыном.       — Цветут, но, боюсь, они мне наскучили, — отвечает Нарцисса, прежде чем пуститься в рассказы о выращивании своих растений и об их капризных потребностях в отношении почвы и освещения.       Гарри не обращает особого внимания на то, что происходит дальше, просто откидываясь на спинку кресла так, чтобы видеть их обоих. Мать и ее покойного сына.       Если бы Гарри закрыл глаза, то можно было бы почти почувствовать, что он снова находится в оранжерее Мэнора, в окружении свежих цветов из сада Нарциссы, а их убаюкивающие голоса снова погружают его в послеполуденную дремоту.       — Прекрасно, — восклицает Нарцисса, когда Малфой, улыбаясь, изящным жестом завязывает ленту вокруг основания букета. Он вскидывает руку в протестующем жесте, когда она пытается потянуться за сумочкой.       — За счет заведения, — говорит Драко, отмахиваясь от ее возражений. — Я настаиваю.       Нарцисса мягко улыбается, принимая предложенный ей букет, состоящий из нежно-фиолетовых и кремовых лепестков.       — Из-за меня Вы разоритесь.       Малфой усмехается.       — Тогда я уйду счастливым, зная, что смог вызвать у Вас улыбку.       — Вы такой очаровательный, — отвечает она со вздохом, и протягивает руку, чтобы дважды легко похлопать его по щеке. — Еще раз спасибо.       — Передавайте привет сестре, — говорит ей Малфой, когда над дверью звенит колокольчик, и его мать выходит на улицу с роскошным букетом в руках.       Нарцисса кивает.       — Обязательно. Хорошего Вам дня, мистер Хоббс.       Дверь закрывается, и Гарри следит за ней взглядом через стекло витрины, пока она не исчезает из виду.       Он встает с кресла, плетеное сиденье со скрипом выпрямляется, и подходит к Драко, который, прислонившись бедром к стойке и скрестив руки на груди, не сводит глаз с двери, за которой только что скрылась его мать.       Он больше не улыбается.       — Я правда старался, — говорит Малфой со своим привычным приятным акцентом, — Но так… хотя бы так я все еще могу заставить ее улыбнуться.       — Малфой…       — Конечно, мне тяжело видеть ее каждый раз и не иметь возможности ничего ей рассказать, — говорит Драко, поворачиваясь к нему, и опустив серебристые глаза. — Но… Но… Хоть я и не рядом, но, по крайней мере, так я все еще могу быть частью ее жизни, — он слегка печально улыбается. — Я все еще могу попытаться сделать ее день лучше, пусть даже на мгновение.       Гарри вздыхает, вспоминая поражение при попытке поговорить с Лили.       — Я не знаю как.       — Со временем ты поймешь, что нужно сделать, — говорит Драко, снимая фартук и бросая его на стойку. — А сейчас давай разберемся с твоим вторым провалом, ок?

***

      Миссис А. Салем давно должна была умереть, но она все еще здесь, во дворе, водит палочкой над голой огородной грядкой.       Они наблюдают за ней с другой стороны улицы, задержавшись у стены, заросшей виноградной лозой. Малфой повернулся к Гарри так, что обычный прохожий подумал бы, что они просто разговаривают.       Миссис А. Салем встает на ноги, потягивается, а затем исчезает в своем маленьком домике, деревянная табличка с надписью «Добро пожаловать» раскачивается на закрывшейся двери.       — Но она все еще жива, — замечает Гарри, нахмурившись. — Она не умерла.       — Ее срок истек, — отвечает Малфой.       — Но…       — Ее тело живо, да, но что с ее душой? Она испорчена, если можно так выразиться, — объясняет Драко, пожимая плечами. — А что будет дальше? А дальше эта душа свернется, сгниет и, возможно, начнет покрываться плесенью. — На лице Гарри читается смятение, когда Драко решает смягчить последние слова. — Мы не убийцы, Гарри; это просто естественный ход вещей. Гнилые души не делают из людей достойных граждан, — он поднимает изящную бровь. — Я думаю, что ты, как никто другой, должен это понимать.       И он понимает. Конечно, понимает.       Гарри невольно задумывается, что, возможно, где-то в мире есть Жнец, который, пожалев маленького ребенка, сохранил ему жизнь. Что сохраненная душа начала портиться, а ребенок вырос и стал проявлять странные психопатические наклонности, заставляющие его хранить трофеи под кроватью, в коробке из-под обуви. Что в итоге тысячи людей погибли просто потому, что неизвестная сила попыталась проявить милосердие и решить, что кто-то должен жить.       Гарри всегда было непонятно, как Том мог стать таким, а теперь все казалось настолько очевидным. Душа, которая уже испортилась, разделилась на несколько сущностей.       Он стучит и миссис А.Салем открывает дверь, а на добром лице растекается приветливая улыбка. Она торопливо разглаживает руками складки на мантии.       — Здравствуйте. Вы пришли посмотреть диван?       Гарри сглатывает, прежде чем кивнуть, и улыбается в ответ гораздо более нервной улыбкой.       Дом небольшой, но уютный и опрятный. В гостиной, рядом с камином, спицы вяжут большое одеяло, а на стене висит портрет мужчины с темными глазами и оливковой кожей, который мягко улыбается, когда они проходят мимо него в сторону кухни.       — Чувствуйте себя как дома, только не садитесь на диван, — говорит она, и это неуклюжее чудовище ворчит на проходящих рядом с ним людей. — Он с утра в отвратительном настроении. Надеюсь, Вы сможете его починить. Не хотите чашечку чая?       Миссис Салем, или Амани, как она попросила себя называть после того, как все должным образом представились, ждала, когда Хэнди-Чармс Виксен ответит на ее письма, отправленные несколько раз, по поводу вышедшей из-под контроля обивки. Она ждала представителя уже почти две недели.       Несмотря на очевидное отсутствие заботы о клиентах со стороны компании Хэнди-Чармс, Амани по-прежнему гостеприимна и не рассержена на явное опоздание.       Гарри проходит в угол кухни и замечает сову, прихорашивающуюся на жердочке неподалеку. Золотая сипуха с яблочным личиком отрывается от своего занятия, чтобы посмотреть на него косым взглядом. Гарри протягивает руку, погладив ее по пятнистой грудке, и замечает серебряный браслет на лапке с гравировкой «J.O.»       — Джо? — спрашивает Гарри.       — Это идея моей племянницы, — объясняет Амани, ставя на кухонный стол поднос с печеньем. — Просто Сова. Семейная шутка. Семья ее отца всегда так называла своих питомцев.       Просто Сова, Джо, гордо ухает, моргая и урча, когда он проводит пальцем по ее спинке, а затем осторожно кусает его клювом за большой палец.       — Она милая, правда? По крайней мере, составляет мне компанию. С тех пор как ушел Али… — грустно улыбается Амани, разглаживая ткань и откашливаясь. — Здесь стало как-то тихо.       — Приятно, когда есть компания, — соглашается Гарри, садясь за стол, пока она взмахивает палочкой, и чайный сервиз начинает готовить две чашки чая. — Моя дочь хочет сову, целый парламент, — со смехом говорит он, и качает головой, когда сахарница наклоняется в знак вопроса.       — Мне не разрешали заводить сову в детстве. Моя мама боялась птиц. Магглы, — добавляет она в конце, пожимая плечами.       Гарри понимающе кивает.       — Я тоже вырос среди магглов. В Суррее.       Затем Амани Салем рассказывает о своем детстве, о родителях и о переезде в чужую страну, где ей пришлось разговаривать на совершенно незнакомом языке. О напряженной обстановке, возникшей после получения письма из Хогвартса, и о том, что там она встретила Али. Она рассказывает ему о том, где они поженились, и о детях, которые у них родились. О том, как Али погиб, защищая ее от преступников, и о том, как она скучает по нему каждый божий день.       Гарри протягивает дрожащую руку и кладет поверх ее ладони, надеясь, что это хоть как-то сможет ее утешить. Он чувствует, как ее теплая, золотистая душа струится и впитывается в его пальцы, когда он отстраняется. Он осторожно сжимает ладонь в кулак.       Чашка с легким звоном падает на пол, когда Амани безжизненно опускается на стол.       — Ну что ж, — говорит она, глядя на свое неподвижное тело, а затем снова на Гарри. — Полагаю, ты пришел не для того, чтобы чинить диван.       Гарри провел рукой по волосам, расстроенный и пристыженный.       — Мне так жаль.       — Не надо, — на испещренном морщинами лице появляется улыбка. — В конце концов, я увижу своего Али. О, дорогой, — говорит она, когда он не может сдержать слез. — Это не твоя вина, проблемы с сердцем — это семейное.       К тому времени, как они вышли из маленького домика и направились в палисадник, где Амани проводила большую часть времени на протяжении многих лет, на небе уже начали появляться звезды. Малфой ждал его, стоя у ворот, и Гарри подумал, а не был ли он там все это время, следя за тем, чтобы Гарри снова не уклонился от своих новых обязанностей. Но если Малфой и был раздражен ожиданием, то виду не подал.       — Спасибо, что был со мной, мне понравилась наша беседа, — Амани оглядывается на дом, который купила вместе с покойным мужем много-много лет назад. — Ты позаботишься о Джо?       — Обещаю, — говорит Гарри, и сипуха с возмущенным уханьем приземляется на подоконник.       Он точно знает, что нужно делать.

***

      Они снова в Годриковой Впадине, смотрят на открытое окно. Амани давно скрылась в золотом свечении в палисаднике своего теперь уже пустующего дома.       В окне Лили горит свет, за задернутыми шторами видно движение, и это движение дает Гарри почувствовать, что она здесь. Так близко и в то же время так чертовски далеко. Малфой слегка отступает, давая ему возможность самому принять эту мысль, позволяя по-своему отпустить прошлое.       Сипуха, моргая, смотрит на него, сидя на руке; серебряный браслет на лапке поблескивает в свете ближайшего уличного фонаря.       — Там, наверху, живет совершенно особенная маленькая девочка, — тихо говорит он, указывая на окно, и Джо поворачивает голову, чтобы посмотреть в нужном направлении. — Ее зовут Лили. — Лили… Так же, как его маму, женщину, которую он никогда по-настоящему не знал, и которую он мог только представлять такой же яркой, такой же доброй, такой же любящей, как и ее внучка. — Она будет тебя обожать.       Джо запрокидывает голову назад, глядя на него и моргая темными глазами, пока он двумя пальцами гладит ее по грудке.       — Ты присмотришь за ней вместо меня?       Вместо ответа сова аккуратно кусает его за палец, а затем расправляет крылья и взлетает, задев перьями щеку. Она поднимается и подлетает к открытому окну, чтобы устроиться на подоконнике.       Гарри и Драко скрываются за оградой, пригибаясь, и, выглядывая из-за штакетника, смотрят, как девочка приближается к окну и сначала протягивает руки к появившейся сове, а потом высовывается наружу и смотрит вниз на, казалось бы, пустую улицу.       Гарри поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть широкую улыбку Лили и сидящую на ее руке Джо, прежде чем она отворачивается и возвращается обратно в комнату.       — На самом деле, они не очень возражают против подобных мелочей, — Драко отряхивает брюки, выпрямляясь рядом с Гарри. — Будь то букет цветов или лишний шарик мороженого. Маленькие знаки, оставленные в разных местах, не могут причинить особого вреда.       Мы не должны их преследовать.       — Я просматривал твое досье, — признается Гарри, поворачиваясь к Малфою, чьи серые глаза слегка расширяются от удивления. Гарри прочищает горло и беспокойно топчется, потирая ладонью затылок. — Очень много раз.       Драко фыркает.       — Тебе это кажется неловким?       Гарри пожимает плечами, думая, что сейчас, когда он говорит об этом вслух, это действительно неловко. Ему интересно, нашел ли МакМэхон ту самую затертую папку, спрятанную в закрытом ящике стола; разберется ли с тем, что она значит. Он задается вопросом, станет ли когда-нибудь тайна, хранящаяся в этом досье, достоянием общественности, или МакМэхон унесет ее с собой в могилу.       — Немного, — бормочет он, нахмурившись. Лицо заливает румянец, и он не может сейчас смотреть на Малфоя.       Драко тихонько мурлыкает, подходя и смахивая с плеча Гарри упавший лист.       — Кстати, о маленьких, пусть и ничего не значащих, знаках… В первый год после своей смерти я часто заказывал песни на радиостанции, которую мы всегда настраивали, в надежде, что ты все еще ее слушаешь.       Гарри моргает, глядя на него, и у него пересыхает в горле, когда всплывают воспоминания.       — Я слушал.       В одной из многочисленных гостиных Малфой-Мэнора стоял старый радиоприемник, и передача Ли Джордана всегда начиналась после обеда, сразу после того, как Гарри съедал несколько пышных булочек, намазанных джемом и взбитыми сливками, и как раз тогда, когда Нарцисса удалялась в другую комнату с книгой в мягкой обложке в руках и с очень многозначительным взглядом.       Драко зарывался пальцами в темные волосы, а Гарри лежал у него на коленях, светясь от удовольствия, словно сытый кот. Вместе они слушали новости волшебного мира, интервью и музыку, которая крепко застревала у Гарри в голове до самого вечера, и он напевал ее себе под нос во время шахматных партий или любого другого занятия, которое выбирал Драко.       Иногда это выводило Малфоя из себя, но чаще всего он присоединялся к этому мурлыканью.       После смерти Драко, Гарри продолжал включать радио в старой гостиной на площади Гриммо, используя его как белый шум, чтобы заполнить свой рассеянный, скорбящий разум. Иногда он слушал, как Ли зачитывает письма с просьбой поставить ту или иную песню. Посвящения в этих письмах всегда были адресованы одному и тому же человеку, и казалось, что именно эти слова были нужны Гарри в данный момент. А затем играла песня, которая неизменно переносила его в уютную гостиную в Уилтшире. В то время, когда он был счастлив.       И каждый раз, что в посвящении, что в песнях, был один и тот же посыл.       Я скучаю по тебе.       Гарри рассмеялся.       — Я думал, что схожу с ума.       Щеки Драко порозовели, и он выглядел крайне раздраженным своим признанием.       — Да, что ж, я перестал писать, как только ты обручился. Ох… Не смотри на меня так, — Гарри мог лишь представить, какое смятение отразилось на его лице при этом признании. Драко покачал головой. — Ты должен был двигаться дальше, и ты так и сделал, и это…       — Я так никуда и не сдвинулся, — вмешался Гарри, сокращая расстояние между ними. Носки их туфель соприкасались, и больше всего на свете ему хотелось только одного: обхватить лицо Драко и приблизить к своему. — Я был совершенно разбит из-за тебя, — говорит он, и Драко слушает, поэтому Гарри продолжает, прежде чем тот успевает отстраниться. — Война закончилась, а люди, которых я люблю, так и продолжали умирать.       Это не было тем словом, которое они использовали раньше, но оно всегда было рядом с ними, несмотря на то, что оставалось невысказанным. И только по тому, как Малфой слегка прищуривает глаза и прерывисто дышит, Гарри понимает, что он это заметил. В этот раз, признание было услышано.       Настоящее признание того, кем они были и что именно значили друг для друга.       Два глупых мальчишки.       Слишком упрямые, дерзкие и напуганные.       — Джинни была… — тихо говорит Гарри, оглядываясь на дом и вспоминая все прекрасные моменты, которые хранило это место. — Потрясающей. Она была так терпелива со мной, так заботлива, а я… я должен был быть ей лучшим мужем, но… Нет, Драко… послушай минутку, — хмурится он, притягивая Драко ближе, когда тот начинает отстраняться, зеленые глаза встречаются с наполненными злостью глазами напротив, и он снова поражается тому, насколько ранимым был юноша, скрывающийся в них. — Я вступил в брак с истекающим кровью сердцем, — продолжает Гарри, надеясь, что сможет правильно донести смысл, — и я просто позволил ей течь.       Они стоят, почти соприкасаясь носами, дыхание Малфоя смешивается с его собственным, а лед в серых глазах постепенно тает и на его место приходит что-то теплое, что-то, что вселяет надежду.       — Я бы очень хотел, чтобы оно исцелилось, – говорит Гарри, и удивляется, что не заикается, что признание слетает с его губ настолько легко, будто всегда лежало на самом кончике языка. — Если ты мне позволишь.       — Ты…       — Я никогда не переставал думать о тебе.       Малфой тихо усмехнулся.       — Мне кажется, я все это время только и делал, что ждал тебя.       В груди Гарри все сжимается, но он не может игнорировать проблеск плохо скрываемой радости на лице Драко, поэтому обхватывает его ладонями, полностью пропадая в нем.       — Больше тебе ждать не придется.

***

      Драко Малфой больше не живет в Мэноре. Он живет в квартире с видом на Риджентс-канал, недалеко от линии Бейкерлоо, на тот случай, если вдруг захочется поехать на метро.       Но вся эта информация теряет всякий смысл в тот момент, когда Драко переносит их прямо в спальню: его гибкое тело прижимается к Гарри, а длинные пальцы запутываются в темных волосах, пока они заново знакомятся с губами, зубами и языками друг друга. На вкус он такой же, как всегда, как чай Эрл Грей и дорогой шоколад, а его аромат легкий, цветочный, с древесными нотками.       Они несдержанно срывают слои одежды, спотыкаясь о раскиданную обувь и сброшенные брюки, пока под ладонями не остается только ощущение великолепной, мягкой кожи. Драко лежит под ним, сверкая блестящими глазами, зубы прикусывают распухшую от поцелуев нижнюю губу, а знакомые серебристые шрамы, пересекая грудь, спускаются вниз по плоскому животу.       Он выглядит таким молодым по сравнению с Гарри, которого накрывает внезапной волной неуверенности в том, что он все еще привлекателен для этого парня. Годы работы за столом размягчили его тело, со временем появились морщины там, где их раньше не было, а в темных волосах теперь проглядывает седина.       Кажется, Драко без слов понимает ход его мыслей и притягивает к себе, прежде чем перевернуть на спину. Он устраивается на бедрах Гарри и прижимается к его груди, проводя пальцами по щетине на подбородке и новым шрамам на коже, отмечая все недостатки, которым Гарри не придавал значения, пока не оказался рядом с Драко.       Настойчивое прикосновение, доставляющее удовольствие, когда Драко сжимает и перекатывает темный сосок между большим и указательным пальцами, это единственное, что отвлекает Гарри от руки Малфоя, нежно поглаживающей намечающийся жирок на его талии. Гарри жмурится и отводит взгляд, тяжело дыша от того, что Драко продолжает давить на его бедра своими.       — Тебя это беспокоит? — спрашивает Малфой хриплым, приглушенным голосом, совершая восхитительные круговые движения тазом, а затем проводит рукой между ног по хлопку нижнего белья, обхватывая член ладонью и нежно сжимая его. Бедра Гарри дергаются в ответ. — Посмотри на меня, Гарри.       Гарри пристально смотрит на него, на молодого человека, и ему хочется, чтобы у Драко тоже была возможность вырасти вместе с ним. Чтобы его волосы немного поредели, или чтобы на лице появились морщины, или чтобы в его и без того белоснежных волосах проступили седые пряди. Он сокрушается о той жизни, в которой все это могло бы произойти.       — Тебя это беспокоит? — спрашивает Гарри, потому что это гораздо важнее.       Конечно, он переживает, что его постаревшее тело на самом деле отталкивает Драко, и что все, что сейчас происходит, делается лишь в какой-то сочувствующей попытке утешить Гарри, пока он пытается адаптироваться в своей новой жизни.       Драко ухмыляется и качает головой.       — Вовсе нет, — его рука скользит за пояс боксеров Гарри, прохладная ладонь ложится на горячий бархат кожи, а большой палец потирает сочащуюся головку. — Честно говоря, мне это даже слишком нравится.

***

      Гарри просыпается с ощущением тяжести, он жутко измотан, но доволен.       Теплое тело Драко обвилось вокруг него, рот слегка приоткрыт, из уголка губ на плечо тянется ниточка слюны, а нос легонько свистит при вдохе, и Гарри не может поверить, что все это снова с ним происходит. Что он может притвориться, будто ему все еще 21, и накануне вечером он тайком пробрался в Мэнор, чтобы вместе встретить утро на дорогих простынях. Что весь мир, находящийся за дверями спальни, может легко подождать их еще часок-другой.       Он может притвориться, будто никогда никуда не уходил.              Секс с Малфоем — это всегда на грани: плотный жар обхватывает Гарри со всех сторон, заставляя задыхаться, и не позволяя отвести взгляд от серебристых глаз. Когда они двигаются в унисон, ногти Драко впиваются в его плечи, а большие пальцы ласкают ключицы.       Несколько часов спустя Драко будит его, обхватив ртом член, и возбуждая Гарри пальцами, проникающими в складку плоти за яйцами. Это ощущение было почти незнакомым после всех этих лет, если не считать его собственных провальных попыток в душе, когда никак не удавалось найти нужный угол. Он насаживается на вторгающиеся пальцы, чувствуя жжение и то, как они сгибаются внутри и трутся о чувствительный комок нервов.       Драко убеждается, что он достаточно расслаблен и достаточно смазан, прежде чем медленно войти, давая Гарри время привыкнуть к растяжению. Он все еще восхитительно тугой, шепчет Драко, с шипением выдыхая воздух и ухмыляясь, его щеки пылают, а глаза блестят в свете уличного фонаря, который проникает в окно и откидывает на стену их тени.              Гарри чувствует боль во всем теле, когда выпутывается из длинных конечностей Драко, а затем ковыляет в примыкающую к спальне ванную. Он умывается и смотрит на незнакомца в отражении. Тот выглядит очень довольным собой, кем бы он ни был, и Гарри испытывает такое удовлетворение, какого не ощущал уже много лет.       Квартира оказывается небольшой, поэтому найти кухню, выходящую в гостиную, не составляет никакого труда. Он на мгновение тормозит возле дивана, заметив на нем маленького мальчика во фланелевой пижаме, с миской разноцветных хлопьев на коленях и мультиком по телевизору. Скорпиус бросает на него быстрый, оценивающий взгляд, прежде чем снова вернуть внимание к говорящей губке на экране.       Тихо выйдя из гостиной на кухню, Гарри готовит чай для себя и Драко, без сахара, с каплей молока, именно так, как тот любит, а затем роется в полупустом холодильнике, доставая несколько яиц и кусочек бекона, чтобы приготовить завтрак.       Он как раз раскладывает все по трем тарелкам, когда появляется Драко, небрежно протянув руку, чтобы провести ладонью по волосам Скорпиуса.       — Он член семьи, — говорит Малфой, когда Гарри подталкивает к нему чай, он уже одет в аккуратную рубашку на пуговицах и брюки. Драко берет предложенную чашку и прислоняется к стойке рядом с Гарри. — Мы заботимся друг о друге.       — Драко, — Гарри не сдержал улыбки, передавая ему тарелку с завтраком, — У тебя есть ребенок.       — Он старше нас на несколько столетий…       — Неважно, — обрывает он, прежде чем Драко успевает продолжить разговор о технических деталях. — У тебя есть ребенок.       Драко бросает на него взгляд, наполовину злобный, наполовину насмешливый, прежде чем полностью сдаться, пожав плечами и сделав глоток чая.       — Ладно, у меня есть ребенок. Это проблема?       — Нет, — смеется Гарри, придвигаясь достаточно близко для того, чтобы их тела соприкоснулись. — Конечно, нет.       — Ну, тогда, — щеки Драко почти мгновенно краснеют под слишком уж откровенной ухмылкой Гарри, он прочищает горло и толкает его кулаком в плечо. — Продолжай и дальше делать мне чай по утрам, и можешь оставаться.

***

      На встречу с другими Жнецами они приходят с опозданием, и стоит только им появиться вместе, как за столом происходит красноречивый обмен монетами и купюрами. Лу выглядит особенно довольной, обмахиваясь выигранными фунтами.       В маленькой закусочной, как обычно, царит утренняя суматоха, и они никак не могут подозвать своего официанта, который никак не отойдет от стойки, поэтому Гарри встает, чтобы сделать заказ самостоятельно. К нему присоединяется Фред, выглядя при этом особенно самодовольным.       — Все в порядке? — говорит он, вставая в очередь и хлопая Гарри по плечу. — Значит, ты нашел себе другое место для ночлега?       — Э-э, — взгляд Гарри скользит к столу. — Да. Похоже, так и есть.       Фред понимающе хмыкает, и в его глазах появляется знакомое озорство, когда он тоже оглядывается через плечо на переполненную кабинку: Малфой спорит о тонкостях какой-то новой темы, которую они затронули с утра, Виктор кивает головой в знак поддержки, а Лу и Эмилиус, похоже, снова не согласны друг с другом.       — К этому нужно привыкнуть, — признает Фред, легко пожимая плечами, — Но, в целом, все не так уж и плохо.       Гарри еще мгновение наблюдает за новой маленькой семьей, в которую его приняли, и понимает, что каждый из них пытается справиться со своей не мертвой жизнью как может.       — Ага, — губы Гарри изгибаются в улыбке. — Кажется, я начинаю это понимать.

***

      Теперь утро Гарри всегда начинается одинаково.       Он открывает глаза, лежа в объятиях любимого человека, на простынях, согретых их теплом, и чувствует себя действительно живым, несмотря на их не мертвый статус. Гарри всегда просыпается первым, привычка, оставшаяся от прошлой жизни, а затем выскальзывает из постели, целуя Драко в светлую макушку, и ухмыляясь, когда тот, недовольно ворча, еще плотнее зарывается в одеяло.       Гарри готовит для всех полноценный завтрак, и улыбается, когда на кухню заходит взъерошенный Скорпиус в своей фланелевой пижаме, потирая сонные глаза. Он забирается на табурет у стойки и с детским восторгом следит за тем, как Гарри переворачивает блинчики.       Поначалу Скорпиус сторонился его, не особо реагируя на присутствие Гарри, но со временем он понял, что тот, похоже, никуда не денется в ближайшее время. И Гарри не стыдно признаться в том, что он очень старается наладить контакт с мальчиком, пытаясь произвести впечатление и построить хорошие отношения. В конце концов, он так же хочет произвести впечатление и на его отца.       И мальчик, надо признать, был просто очаровательным.       Позже появляется Драко, разбуженный запахами с кухни. Он берет со стойки свою идеально заваренную чашку чая и ест вместе с ними, сидя за столом с экземпляром «Пророка» в руках, не забывая отпускать ехидные комментарии о делах волшебного мира, и выслушивая точки зрения Гарри и Скорпиуса, независимо от того насколько сильно, и громко, он с ними не согласен.       Раз в неделю под дверью появляется новый файл с именами, и, несмотря на попытки Гарри поймать курьера, к тому времени, как он открывает дверь, существо уже либо испаряется, либо просто невероятно быстро убегает.       Большую часть времени по вечерам Драко тратит на то, чтобы переписать информацию из этих папок на стикеры, прежде чем раздать их своим Жнецам в той же закусочной, куда они приходят каждое утро.       Гарри приступает к работе с Драко в цветочном магазине, и зарабатывает себе на жизнь выполняя поручения и задания от требовательного хозяина, но при этом оставаясь вдали от флористической стороны дела. И его обязанности Жнеца так же больше не саботируются и выполняются довольно успешно.       В общем, жизнь кажется достаточно неплохой, и приносящей ему намного больше удовольствия, чем предыдущая.       Гарри отчаянно скучает по детям, и знает, что будет скучать всегда. Он безумно хочет быть рядом, но вместо этого вынужден только наблюдать со стороны, как его дети взрослеют, а друзья продолжают жить своими насыщенными жизнями даже в его отсутствие.       Одним воскресным утром, спустя несколько месяцев после смерти Гарри, они втроем сидят за столиком у магазина «Фортескью». Фред, подмигнув, ставит перед ними три порции мороженого, а затем исчезает внутри, чтобы поболтать с рыжеволосым мужчиной и мальчиком, которые рассматривают огромный ассортимент вкусов на витрине.       Драко что-то говорит Скорпиусу, когда на плечо Гарри садится сова, задев его крылом по затылку.       — Джо! — Слышит он сначала звонкий девичий голос, а затем звук шагов по булыжной мостовой. — Мне так жаль, сэр!       Обернувшись, Гарри видит свою дочь, направляющуюся к нему. Он укоризненно смотрит на сипуху, которая ласково кусает его за палец, прежде чем вернуть ее девочке. Гарри изо всех сил старается скрыть свой пристальный взгляд.       — Хорошая сова, — говорит он с неуверенной улыбкой. — Джо, верно?       Драко рядом с ним мягко прочищает горло, но никак не пытается остановить.       — Простите, — кивает Лили, надувшись на довольно выглядящую сову. — Обычно она так не улетает. Честно говоря, Джо, это просто невежливо.       Гарри слегка усмехается.       — Ничего страшного.       — Это подарок, — говорит она ему, застенчиво улыбаясь и с обожанием поглаживая перья Джо. — От моего папы.       Драко сжимает его бедро под столом, и Гарри чувствует, как у него начинает щипать в глазах, но прежде, чем он успевает еще что-либо сказать, с противоположной стороны улицы раздается другой голос, зовущий Лили, и два мальчика машут ей рукой: один с иссиня-черными волосами, другой с каштановыми.       — Идем, Лил! — зовет ее Джеймс. Альбус стоит рядом, держа на плече сумку из «Волшебных Вредилок». — Нам еще нужно забрать твою палочку!       Лили бросает последний взгляд на незнакомцев за столом, ярко улыбается и, попрощавшись, бежит к братьям.              В сентябре она впервые заходит в вагон Хогвартс-Экспресса вместе с братьями.       Она поступает на Гриффиндор, как и Джеймс, где становится лучшей в чарах, а позже, получив диплом Мастера в Берлине, создает множество прекрасных заклинаний.       В Берлине она влюбляется в своего соседа по общежитию, а позже он делает ей предложение в Норе, на глазах у всей семьи. Ее мать, обливаясь слезами счастья, утыкается в плечо дяди Невилла, а кузены с восторгом обсуждают подаренное кольцо.       Вместе они усыновляют маленького мальчика, а затем, через какое-то время, и девочку-подростка.       В итоге, Лили заводит себе восемь сов. Этого вполне достаточно для собственного маленького парламента.       Она рядом, когда женятся ее дети.       Лили празднует двадцатую годовщину своей свадьбы, а затем, совсем скоро, и собственное пятидесятилетие.       И каждый год она навещает могилу отца.       Она оставляет ему букеты из цветочного магазина рядом с домом тети Энди и миссис Малфой. Поначалу их всегда обслуживает один и тот же молодой человек с дерзкой улыбкой, а рядом с ним, тепло улыбаясь, слоняется еще один мужчина, постарше, но цветочный магазин переходит из рук в руки каждые несколько лет, и каждый раз он перепродается очередной гей-паре. Совпадение, наверное.       У последних владельцев на пальцах сверкают одинаковые обручальные кольца.       А спустя 72 года после смерти отца она находит записку, вложенную в букет, принесенный в последний раз, с надписью, сделанной знакомыми каракулями, которые она не видела много лет.       Всего два слова.       Каждый фолликул.