Приказ

      - Вы меня за дурака держите? - устало вздохнул Николай, прочитав прошение, взятое им с одной из стопок на своём столе. - Я уже рассматривал этот вопрос и говорил, что никогда я этого не подпишу.       Возмущение императора было направлено, конечно, не на стоящего напротив широкого рабочего стола Александра Христофоровича Бенкендорфа, а, скорее, к абстрактным третьим лицам, подавшим прошение.       - Не пойму, тут ещё и датой прошлый месяц стоит, - Николай нахмурился и приблизил лист к глазам. Бенкендорфа пронзила догадка, но, прежде, чем он успел что-либо сказать, император воскликнул: - Тьфу ты, Александр Христофорович! Не могли раньше сказать, что я не то читаю?       - Ваше величество, Вы, должно быть, взяли документ не из той стопки, - всё же высказал предположение Бенкендорф, подходя ближе, чтобы самому убедиться. - Ту, что я только что принёс, я положил на правый край стола.       - Понял уже, - махнул рукой Николай, обводя взглядом многочисленные кипы бумаг, заполняющие рабочее пространство, которые, надо сказать, сложены были весьма аккуратно. Поняв, про какую стопку говорил Бенкендорф, он снова взялся за дело. - Это уже рассмотренные пылятся. Всё некогда убрать: то одно, то…- взгляд его сосредоточенно погрузился в чтение, и он не закончил фразу.       Бегло пробежав глазами по строчкам и, очевидно, не успев за это время полностью вникнуть в суть, он снова перескочил глазами вверх, а потом положил лист обратно на стол.       - Ладно, будем считать, я верю Вам на слово, - и он расписался, двигая кистью быстрее и менее аккуратно, чем обычно.       Бенкендорф внимательно наблюдал за императором, и неприятная тревога внутри него росла. Он прекрасно знал, что Николай ему доверяет, как знал и то, что для императора самым ценным был полный контроль над всеми подвластными ему делами. Николай, уж не ясно, справедливо или нет, считал важнейшей чертой своего управления полную замкнутость всех процессов на себе, и уж если он сам, добровольно, отказался принять решение, значит, сил на это у него действительно не было. К тому же, уже нельзя было не заметить синие мешки под глазами императора, выдававшие недосып, равно как и то, что он непривычно медленно и без свойственной ему энергии двигался, и как долго осознавал, о чем с ним говорили.       - Ваше Величество, - обратился Бенкендорф, пока Николай просматривал один лист за другим, но, услышав обращение, поднял взгляд. - Вам бы отдохнуть.       Снова опустив глаза, мужчина усмехнулся одним уголком рта и протянул:       - Да куда там, - глаза его снова быстро забегали по бумаге. - Ничего ж без меня не сделают.       Это не убедило Бенкендорфа. Ясно, что груз на императоре лежал тяжелый, но всю работу в мире не переработаешь. Он и сам, в последнее время, почти не отдыхал, но посчитал излишним говорить об этом. Плоды трудов показывают усилия больше, чем хвастовство, а уж император плоды его работы точно видел.       К себе он относился куда строже, к тому же хорошо знал собственные пределы и все силы положить на работу не боялся. Конечно, и императора слабаком не считал, но болел сердцем, видя его таким обессиленным, потухшим. Себя не жалел, но дорогому человеку не собирался позволять так себя мучить.       - И всё же, я настаиваю, - повторил Бенкендорф твёрдо, но, видя, что на императора это не подействовало, глубоко вздохнул, готовясь, а потом расправил плечи поровнее, приложил руку к вискам ладонью вниз и отчеканил: - В связи с полным утомлением генерал-инспектора армии по инженерной части Николая Павловича Романова, решено освободить его превосходительство Николая Павловича от работы на период до конца дня пятнадцатого июня и хорошо провести время. Контроль за исполнением приказа возложен на генерал-адъютанта Бенкендорфа, - и отдал честь.       Николай, наблюдавший за развернувшейся сценкой, изо всех сил старался сохранить серьёзное выражение лица, но не смог сдержать улыбку. Дождавшись конца “приказа”, он встал по-военному, тоже приложив ладонь к виску и отрапортовал:       - Так точно!       Устроенное Бенкендорфом представление очень его раззадорило, и блестевшие глаза его хитро сощурились, заставляя кожу в уголках сложиться мелкими морщинками. “Командир” же его оставался нарочито серьёзен и ничем не выдавал шутливости в своём тоне.       - Для исполнения приказа прошу следовать за мной, - скомандовал он и первым вышел из кабинета, остановившись подождать, пока Николай его запрёт. Затем, проведя его через пару коридоров и лестницу, вывел к выходу из здания, и тогда, до этого смиренно молчавший Николай, наконец, спросил:       - Куда мы идём?       - К месту выполнения приказа, - коротко ответил Бенкендорф. А потом вдруг добавил:       - Приказы исполняются без лишних вопросов.       Николай примирительно поднял руки.       - Молчу, - усмехнулся он. Всё происходившее его откровенно забавляло.       Бенкендорф, тем временем, куда-то вёл его, не раскрывая замыслов, и любопытство всё больше овладевало Николаем.       - Я начинаю думать, мой добрый друг, что Вы так оригинально пытаетесь пригласить меня к себе в гости, - в шутку предположил он, но заметил, как странная тень пробежала по лицу Бенкендорфа.       - Как-нибудь в другой раз, обязательно. Если изволите, - сказал он.       Наконец они оказались в разбитом неподалёку парке, но Николай догадался, что Бенкендорф ведёт его к какому-то конкретному месту, когда они свернули куда-то в не самые ухоженные тропы.       - Если ты хотел сводить меня в парк, почему мы не пошли в мой? - спросил Николай, перешагивая неаккуратные кусты под ногами. - Надо будет прислать сюда садовников…       - Не надо, - попросил Бенкендорф. - Мы пришли.       Уголок парка, вроде бы, всем доступный, но скрытый с одной стороны кронами высоких деревьев, а с другой - протекающей рекой, казался уединённым маленьким парком внутри парка.       - Я люблю это место за то, что здесь никогда никого нет, - объяснил Бенкендорф. - Здесь можно и забыть, что находишься в столице.       Он подошёл ближе к реке и устроился прямо на траве, опершись спиной о каменную постамент какой-то скульптуры позади себя. Николай без лишних вопросов последовал его примеру. Расстегнул пару верхних пуговиц на туго застёгнутом кителе, закрыл глаза и глубоко вздохнул.       - Люблю приходить сюда, чтобы подумать, - сообщил Бенкендорф после паузы. - Так тихо. Душой отдыхаешь.       Был тёплый летний вечер, и солнце золотило своими лучами рябь на поверхности Невы. Заливаясь, пели птицы. Николай раньше их тут и не замечал, они всегда здесь пели?       Тихий плеск воды усиливался каждый раз, когда лёгкие волны бились о каменный бортик ограды. Николай умиротворённо закрыл глаза. Этот звук успокаивал его. Голова его то и дело падала и вздрагивала, когда он, не в силах противиться усталости, проваливался в сон. Наконец найдя себе удобное положение, успокоился, не осознавая, что голова его покоится прямо на плече начальника Третьего отделения и его ближайшего друга, Александра Христофоровича Бенкендорфа. Будь он в сознании, почувствовал бы себя страшно неловко, но сейчас тени общественных обязательств спали, и теперь они были просто двумя мужчинами: один, страшно уставший, и другой, искренне жаждущий ему помочь.       Николай был абсолютно спокоен, в то время как Бенкендорфа одолевали самые разные чувства, и не всем из них он мог бы дать названия.       Он растерялся, оказавшись в такой ситуации, но притом, как безоговорочно верный императору человек, был горд тем, что тот доверял ему настолько, чтобы спать в его присутствии. Осознав эту мысль, он понял, как это ценно, и такая преданность, такая безусловная любовь заполнила его, что он не мог найти слов.       Чувства эти граничили с какими-то гораздо более потаёнными и личными. Душа его радовалась, что добрый его друг наконец отдыхает, ничего его не тревожит, и так ему самому было от этого хорошо.       Когда лицо императора впервые оказалось так близко, такая внутренняя борьба поднялась в Бенкендорфе, что лишала его сил. Неловкость боролась с желанием быть ещё ближе, коснуться.       Его вдруг захлестнула такая нежность, такая преданность этому человеку, что он не мог сдержать себя и не дотронуться в такой личный момент до столь дорогого его сердцу человека. Владевшие им чувства нашли выход, когда он, стараясь не потревожить спящего, аккуратно прикоснулся губами к его лбу. На долю секунды он пожалел, что не сдержался, испугавшись, что этот жест разбудит императора и поставит их обоих в неловкое положение, но дыхание того было ровным, а глаза всё так же плотно закрытыми.       С облегчением Бенкендорф перевёл взгляд на колышущуюся впереди Неву и на отсветы солнечных лучей, покачивающиеся на волнах. Сначала он честно попытался успокоить плещущиеся внутри чувства, убеждая себя, что ничего такого в этой ситуации нет. Император устал, ему нужен сон, так уж случайно вышло, что спит он у него на плече, ну и что с того? Просто дружеская помощь, ему нужно просто дать тому отдохнуть, а потом, если император поймёт, как именно он спал, убедить того, что всё в порядке и это останется между ними.       Приняв эти мысли как должное и отпустив, он о них забыл. На смену пришёл совсем другой взгляд на ситуацию: когда ещё ему придётся найти себя в таком положении? Когда ещё человек этот будет так близко, так маняще близко, и физически, и духовно? Может, это единственная его возможность насладиться таким моментом, прочувствовать его и запомнить во всех деталях? Потом ему останется лишь вспоминать и радоваться, что такой момент вообще был.       Теперь невозможно было отвести взгляд. Бенкендорфу хотелось разглядывать любимое лицо во всех мельчайших его чертах, и он жалел только, что с тем углом, под которым покоилась его голова, полностью лица он не видел.       Взгляд пополз дальше и остановился на раскрытой кистью к верху ладони императора, лежавшую на его колене. Если Бенкендорф слегка её коснётся, просто чтобы успокоиться, чтобы лучше запомнить этот момент, Николай же не проснётся?       "Наверняка, нет, - убедил себя Бенкендорф. - Это будет едва заметно".       Он и вправду совсем невесомо провел самыми кончиками пальцев по ладони. Не заметив никакой реакции, он дотронулся уже смелее. Приспособив свою руку удобнее, он огладил большим пальцем тыльную сторону ладони.       И тут вдруг пальцы на ней дёрнулись.       Император распахнул глаза. Это произошло слишком резко, чтобы Бенкендорф успел что-либо осознать и предпринять, хотя в этом и не было никакого смысла: Николай всё равно всё уже увидел. Бенкендорф, почти задержав дыхание, ждал. Неожиданно для себя, он был абсолютно спокоен, ему казалось, словно бы время застыло в этом самом моменте, когда Николай уже всё понял, но еще не успел возмутиться его вольностью, как того ожидал Бенкендорф.       Наконец Николай усмехнулся и сказал:       - Нужно было заработаться до потери пульса, чтобы ты наконец решился, - и переплёл свои пальцы с всё ещё остававшимися в его ладони пальцами Бенкендорфа. Никто более ничего не говорил, не было громких признаний, долгих объяснений или сложных вопросов. Иногда, чтобы сказать "люблю", говорить вообще не обязательно. Оно витает в воздухе.