Дуновение дыма

      Вэй Цзинжэнь, наследник рода, чьи земли лежали в прославленной провинции Цзянсу, всегда считал себя человеком, знающим цену утешения. Оно было единственным щитом против наглости «варваров» и слабости маньчжурского двора. В свои двадцать лет он уже имел жену, достойную поэтических строк, и, что важнее, доступ к лучшей пасте, известной среди аристократов как «Вкус Неба».       Накануне, проклиная вести о новом поражении, он ушел в дымный покой своего кабинета, надеясь раствориться в сладком забытьи, но вместо привычного тепла и медленного спуска в мир снов, его накрыл бесцеремонный свет, который был резким, словно злой дух, разрывающий ткань реальности.       И когда Цзинжэнь открыл глаза, ему показалось, что он рухнул с края мира. Мужчина лежал на твердой и неестественно гладкой плите, окруженный грохотом, который не мог издать ни гром, ни битва. Это был непрерывно визжащий рев, который проникал прямо в кости, не давая сознанию собраться в единое целое. Вокруг него высились уходящие в облака колонны из стекла и стали, которые были лишены крыш-конёк, резьбы и росписи. Голые, бездушные гиганты, отражающие солнце с такой яростью, что Вэй был вынужден щуриться, и складывалось ощущение, что находится в Диюе или мире, созданном теми самыми чужеземными демонами, против которых его Империя не смогла устоять.       Сотни… Нет, тысячи созданий, лишь отдаленно напоминающих людей, сновали внизу, двигаясь с невероятной скоростью и толкали друг друга, не соблюдая никакого порядка. Каждый из них держал у лица светящуюся синим огнем дощечку, непрерывно бормоча в неё. Их одежда была самой странной… Обтягивающая, из грубых тканей, которая совершенно не соблюдала никаких правил приличия. Женщины открывали лодыжки, а мужчины были в каких-то непристойных одеяниях.       Вэй Цзинжэнь попытался подняться. Шелк его темно-синего халата, единственный оплот достоинства в этом скрежещущем Диюе, лежал на плечах с обманчивым спокойствием, слишком чистый для места, где сама земля, казалось, извергала проклятия. Мужчина ощутил, как дрожь пробирается из самой глубины его нутра: не только страх, но та знакомая, жгучая потребность, с которой он давно сроднился, как с порочным другом. Ему нужно было утешить разум, как взбесившегося коня, чтобы забыть этот грохочущий хаос, который, вне всяких сомнений, был ниспослан как кара за грехи его предков.       Он попятился к стеклянной стене, нащупал за спиной холодный выступ — жалкую пародию на резной подлокотник отцовского кресла — и опустился на него, насколько позволяла дрожь, сотрясавшая его тело. Из-за расшитого шелкового халата извлёк дорожную трубку из полированного нефрита и плотно скрученный пакетик с драгоценным содержимым. Пальцы его, вопреки благородному происхождению, двигались с постыдной поспешностью: насадить вязкую смолу, чей аромат был слаще слов самой благовоспитанной наложницы, на тонкую иглу; нагреть её над маленьким фитилём до шипения; поднести к резной чашечке, где таилось единственное спасение. Вэй Цзинжэнь прикрыл веки, предвкушая спасительный жар, что разгонит этих безликих демонов и вернёт ехотя бы иллюзию покоя.       Но не успели губы коснуться мундштука, как тишину, и без того разорванную грохотом чудовищных повозок, пронзил новый звук. Это был крик, но не похожий ни на боевой клич, ни на причитания скорбящих женщин: голос, лишённый всякой мелодики, визжал с такой отвратительной силой, словно сама нечистая сила обрела гортань и решила огласить этим визгом Диюй.       — Эй! Что ты делаешь?! Ты совсем с ума сошёл?! — в этом вопле не было ни капли почтения к его древнему роду, только бездумная грубость, от которой у Цзинжэня свело скулы.       Вэй Цзинжэнь приоткрыл веки и застыл. Прямо перед ним, в этом неестественно-ярком, бездушном мире, где даже воздух казался фальшивым, стояли трое. Их лица… лица были подобны потрескавшейся земле в засуху: искажённые гримасы, которых не встретишь у живого человека. Они тыкали костлявыми, дрожащими пальцами в его руку, сжимающую трубку.       — Вы… вы обо мне? — голос его прозвучал глухо, как удар по старому колоколу, и Вэй, сам того не желая, опустил руку, словно уличенный в краже мальчишка.       — О тебе, полоумный! — прохрипел первый, и в его глазах полыхнуло такое пламя, от которого у Цзинжэня похолодела спина. — Убирай свою отраву! Сию же минуту! Ничтожество!       «Отрава». Это слово ударило больнее, чем любая плеть. Он слышал его раньше только из уст западлых варваров, не знающих толка в истинном утешении. Но теперь… теперь оно прозвучало здесь, в этом безумном аду, и в голосе призрака было столько презрения, что у Цзинжэня перехватило дыхание. Неужели то, за что его почтенные дядья платили золотом и чем спасались от позора поражений, здесь называют проклятием?       — Это… это моё снадобье! — выкрикнул он, прижимая трубку к груди, словно дитя, у которого хотят отнять последнюю игрушку. — Как вы смеете оскорблять меня? Я пришёл забыться! Я хочу стереть из памяти этот ваш кошмарный мир, порождение злобных демонов!       — Ты похож на шута с площади! — взвизгнул второй призрак, и его лицо, пестрое, в ярких, неестественных пятнах, словно кто-то пролил на него краски, приблизилось вплотную. — Сядь, опомнись и подумай, в какую грязь ты вляпался! Ты срамишь всех, кто ещё помнит о достоинстве! Слышишь? Всех!       Вокруг началась собираться толпа призраков, чьи взгляды были холоднее зимнего дождя. Они смотрели на него так, словно перед ними лежало нечто грязное и постыдное, что следовало бы выскоблить с лица земли, как заразу. Вэй Цзинжэнь, наследник древнего рода, чьи предки не кланялись даже наместникам, в этот миг не стал спорить. Он лишь судорожно, с дрожью в пальцах, спрятал свою трубку и, согнувшись под тяжестью унижения, которой не ведали даже разорённые крестьяне его провинции, бросился прочь. Он бежал от их презрения, но куда бы ни ступала его нога, стеклянные скалы, уходящие в самое небо, и грохочущие железные колесницы, извергающие визг, преследовали его с безжалостностью голодных псов.       Он нёсся до тех пор, пока лёгкие не заполыхали огнём, как плохо сложенная печь. Аристократ, привыкший к паланкинам и шёлковым подушкам, не был создан для такой борьбы за выживание. Когда силы оставили его, он рухнул в тени узкого прохода, там, где пахло затхлой речной водой и кислым мусором. И эти запахи, от которых прежде он брезгливо отвернулся бы, теперь показались ему едва ли не родными. Голод пришёл следом, такой не испытывают даже самые бедные из его арендаторов. Вэй судорожно обшарил складки своего халата, где нашёл несколько медных монет. Чуть дальше заметил прилавок, где на пару поднимались горячие пирожки, и, собрав остатки своего достоинства в кулак, шагнул к торговцу.       — Уважаемый, — произнёс он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Будьте так добры, продайте мне один из этих рисовых пирожков.       Продавец оказался молодым и наглым, один из тех духов ярмарочной суеты, что не знают ни почтения к старости, ни уважения к крови. Он окинул взглядом выцветший халат Вэя и засмеялся. Смех его был похож на лязг ржавого ножа. Он взял медные монеты, покрутил их в грязных пальцах, фыркнул и с презрительным звоном швырнул на тротуар.       — Ты этим хочешь заплатить? — голос его резанул по ушам. — Иди гуляй, старик!       Вэй Цзинжэнь, чувствуя, как земля уходит из-под ног, протянул бумажную купюру, которая начала казаться ему фальшивой. Продавец посмотрел на неё с таким подозрением, словно перед ним был яд.       — Отвали, наркоман! — отрезал торговец, и даже варварский смысл этого слова не смягчил его жестокости. — Убирайся, не морочь мне голову!       Слово «наркоман» обрушилось на него, как пощёчина от собственной матери, — нет, хуже: как плевок в лицо от того последнего слуги, кого он сам же когда-то из милости взял в дом. Для Цзинжэня, ещё недавно нюхавшего лучшую пасту Поднебесной в компании стихов Ли Бо, это звучало клеймом раскалённого железа и изгнанием из самого понятия человеческой породы.       Дрожь, что прежде была лишь предвестником уюта, теперь превратилась в ломку, выворачивающую суставы наизнанку, требующую платы за каждый глоток воздуха. Он отполз в сторону, как побитый пёс, прижался спиной к безликой стене и съёжился, пытаясь занять как можно меньше места в этом враждебном мире.       Ритуал.       Только ритуал.       Последняя нить, связующая его с тем, кем он был.       Дрожащими, неслушающимися пальцами он извлёк на свет крошечную коробочку с остатками «Вкуса Неба». Дым наполнил лёгкие влагой забвения. И на одно краткое, обжигающе-блаженное мгновение грохот стих. Он закрыл глаза и силой воли, той самой, что вела клан через войны и смуты, попытался вернуть себя домой. В кабинет с запахом сандала, к тихому голосу жены, достойной поэтических строк…       — Эй, смотри-ка, чего удумал! — голос толстяка с голой шеей прозвучал как удар бамбуковой палкой по пустому котлу.       — Наяривает прямо средь бела дня, кошмар! — подхватила женщина, обтянутая грубой тканью, неприлично открывающая всё.       — Полицию вызвать?       Один из них, не соблюдающий никаких правил приличия, ткнул в него пальцем, тем самым жестом, каким в его империи указывали на прокажённых.       — Эй, дед! Тебя за такое посадить могут! — голос парня вибрировал от непонимания и злорадства. — В дурку тебе дорога!       Угроза, названная на их грубом наречии «дуркой», пала на плечи Вэй Цзинжэня, словно последний удар палача, когда шея уже на плахе. Это был приговор более унизительный, чем смерть, его, потомка земли Цзянсу, человека, чья честь была выкована веками, грозились низвергнуть в обитель безумия лишь за то, что он искал утешения в том самом зелье, которое его Империи вколотили силой. Он второпях загасил трубку, пальцы дрожали, точно листья бамбука под тайфуном, и спрятал её глубоко в рукаве халата, будто запретный яд, способный отравить даже память о прошлом.       И в ту минуту Цзинжэнь понял: у него отняли всё. Имя, статус, право на боль и даже право на забытьё.       Он поднялся, пошатываясь, и побрел вперёд без единой цели, подобно слепцу, потерявшему не только посох, но и саму землю под ногами. Аристократ чувствовал себя насекомым, раздавленным между небом и этим грохочущим Диюем.       Сжавшись в комок, чтобы не привлекать взглядов этих полулюдей, он побрел в сторону, где свет казался менее бесстыжим, туда, где тени ложились гуще и воздух отдавал гнилью. Трубка, спрятанная в рукаве, жгла кожу сквозь ткань, словно живой укор. Цзинжэнь не смотрел никому в глаза.       Наконец наступила ночь, он нашёл угол под мостом, где пахло плесенью, свернулся клубком, как побитый пёс, у которого даже хозяина больше нет. Но ночь не принесла покоя, ломка поднялась изнутри, точно стая змей, терзающих внутренности, дрожь скрутила пальцы, и пот выступил на лбу холодной пеленой. Цзинжэнь сжал в кулаке заветную пасту, единственное, что ещё могло подарить забвение. Но страх…       Быть обнаруженным… Услышать их кривые насмешки… Что его назовут «наркоманом» и бросят в ту самую «дурку», за высокой каменной стеной, где кончается всякая человеческая сущность…       Вэй Цзинжэнь, наследник рода, чьи земли когда-то лежали в прославленной провинции Цзянсу, закрыл глаза. В темноте его сознания не было медитативной тишины, только мучительный голод…