Агапэ и эрос.

      «Я на тебя злюсь, понял?!» — эта гневная, но в то же время отчаянная фраза крутилась в голове вот уже несколько часов. Конечно, он понял. Юри все понял. И до такой степени это осознание было болезненным, что живот скручивало, щеки горели от стыда, а мельтешащий ворох мыслей никак не мог остановиться хотя бы на минуту. И приспичило же Кацуки подобрать просто «идеальный момент» для разговора — в момент, когда дела наладились, настроение перед предстоящими соревнованиями было боевым и решительным и когда золотые кольца, купленные в качестве талисмана, красовались на пальцах. Так быстро оборвать то, что выстраивалось несколько месяцев? Что ж, так может только Кацуки Юри.       С одной стороны, он же не сказал ничего такого! Точнее, так ему казалось в первые несколько секунд, еще до слез Виктора. Юри ведь действовал исключительно из добрых побуждений: как же ему хотелось, чтобы Виктор вернулся на лед, чтобы продолжил завоевывать призовые места и показывать остальным фигуристам, как надо выступать! Сколько раз Кацуки по отношению к себе слышал эти обвинения в том, что именно из-за него Виктор покинул каток; сколько раз ему угрожали тем, что вернут Никифорова обратно и еще много-много разных вещей… Если поначалу подобные слова не влияли на Юри слишком сильно, — хоть, признаться честно, ему было неловко, — то со временем он всерьез начинал задумываться обо всем этом. О его будущем. Об их будущем. Чем ближе становился финал гран-при, тем сильнее Кацуки чувствовал, что как будто душит Виктора. Словно он действительно не может продолжить свою карьеру фигуриста только из-за Юри. А Юри так не хотелось: не хотелось быть причиной угасания мировой звезды — того, чье имя стоит на слуху практически в каждой стране. Кацуки желал лишь счастья для Виктора! Но, видимо, понятие этого чувства у них было слишком разным…       А потом были слезы. Слезы Виктора. Юри никогда не видел его в таком состоянии! Радостным, веселым, злым или еще каким — да, но грустным — никогда. Это было в новинку и, безусловно, обескуражило Кацуки: что говорить, как реагировать? У него ведь не было в планах заставлять его плакать или обижать! Наверное, ошибка Юри заключается в том, что он думал лишь о себе и чувства второго не рассматривал. Но опять же… Кацуки хотел быть честным и перед собой, и перед ним. В его голове вырисовалась четкая картина, где Виктор возвращается в спорт, а Юри, наоборот, уходит из него окончательно. В конце концов, пользоваться вечно услугами Никифорова тоже было нельзя: как минимум, подобное эгоистично. И как бы Кацуки ни любил его, ни восхищался бы им как фигуристом и как человеком, его нужно было отпустить, раз Виктор сам не может этого сделать. Юри сетовал на разные менталитеты. Может, у русских просто так принято — вести до победного даже в убыток себе. Как забавно, что дело заключалось далеко не в этом…       В горле возник ком. Кацуки прекрасно помнил, как горела его рука, когда Виктор довольно грубым жестом убрал ее от своего лица и поднял на него раздосадованный взгляд. Он, кажется, до сих пор ощущал то прикосновение, — точнее, отказ от него — и невольно сжимался. Руку жгло не потому, что Виктор сделал больно или неприятно, нет, а как раз потому, что это сделал Виктор. В Юри тогда смешались вместе смятение, обида и беспокойство. Тогда уже и он не выдержал — сорвался в ответ. Как же он жалел о сказанном; как же жалел в целом об этой всей затее. Наверное, стоило поговорить с Виктором уже тогда, когда соревнования закончатся и их итоги станут известны всем. Но сделанного не воротишь: они уже повздорили.       В итоге фигуристы пришли к компромиссу: решили вернуться к этой теме как раз-таки после финала. Взрослые люди, да и не чужие друг другу. Должны уметь мириться. Но от такого словно легче не стало: на душе по-прежнему лежал как будто бы камень. Юри не мог полноценно назвать это «примирением», сюда больше подходила фраза «пауза». Они лишь оттянули неизбежное, чтобы окончательно не портить отношения перед важными соревнованиями. Но так ли их отношения «спасены» после случившегося? Скорее всего, не особо. И от этого еще больнее. Пауза не даст расслабиться полноценно, а будет держать в подвешенном состоянии, что, очевидно, хорошо на них двоих не скажется. Вряд ли Виктор и Юри завтра будут делать вид, что ничего не произошло: подобное просто невозможно! Будет неловкое молчание, будет отвод глаз в сторону… И сколько так будет продолжаться? А может, это теперь навсегда?.. Нет! Юри не хочет так быстро загонять себя в ловушку. Нельзя. Не сейчас.       В Барселоне уже наступила ночь. С их разговора прошло несколько часов. Сна ни в одном глазу у Кацуки не было. Мысли и перебирание разных сценариев исхода событий съедали. Он понимал, что так нельзя, что нужно выспаться, но Юри не мог по-другому: как спать, когда произошло такое? Оставалось лишь думать, думать, думать и еще раз думать. Как можно быть инициатором разговора, а потом жалеть о сделанном? Вот и Юри тоже не знал.       Чем мрачнее становились мысли Юри, тем хуже становилось дышать. Воздуха по каким-то причинам не хватало. В номере отеля душно явно не было. Дело крылось в другом. Например, в Викторе, который сейчас спал на другой кровати. Кацуки искренне боялся его потревожить своими излишними дерганьями и шорохами, отчего старался лишний раз не шевелиться и корить себя «по-тихому». Ну и к тому же, будить его было бы слишком невоспитанно и эгоистично. Раз Юри виноват, то и страдать ему в одиночку. Правда, как пройдут завтрашние соревнования — вопрос хороший. Но думать об этом как-то не получалось от слова совсем. Душевные терзания оказывались сильнее.       В один момент гнетущая атмосфера в комнате стала слишком давящей. Когда в груди вновь сдавило, Кацуки не выдержал — поднялся: рассчитывал, что в сидящем положении воздуха станет побольше. Он вообще подумывал над тем, чтобы выйти из номера и прогуляться, но такое было бы чересчур: Виктор точно проснется, а если еще и Юри застанут в подавленном состоянии, вообще будет «прекрасно». Так что приходилось терпеть и пожинать плоды собственных решений.       Кровать скрипнула, и Кацуки про себя прошипел. Аккуратно сесть не получилось. Этот звук показался слишком громким в той оглушающей тишине, в которую они погрузились сразу же после разговора. Неприятно, однако.       — Не спишь? — послышался неподалеку голос. Юри, никак его не ожидавший, чуть не подлетел.       — Виктор… Я тебя разбудил?.. — удивление быстро сменилось на озадаченность. Кацуки обернулся через плечо — все эти часы он к Виктору даже не смел поворачиваться — и увидел, что он лежит на спине, глядя в потолок. И в самом деле не спит.       — Нет. Я тоже… — запнулся на секунду, — не спал.       Юри кивнул и замолчал. Он не понимал, как ему себя вести. Тело сразу напряглось, голова спряталась где-то в плечах. Зачем Виктор заговорил? Он по-прежнему злится? Грустит? Может, ненавидит? Что он хотел этим показать? А хотел ли? Кацуки вновь стушевался. А Никифоров, по-видимому, тоже не имел понятия, как заводить диалог дальше. Наступила напряженная тишина. Вновь.       — Виктор… — все-таки первым подал голос Кацуки. Он, избегая прямого зрительного контакта, пересел с одного края кровати на другой, чтобы находиться напротив Виктора. — Я…       — Чш… — палец Никифорова через секунду оказался на губах мужчины, как бы приказывая замолчать. Юри как током прошибло. Все слова мигом вылетели из головы. — После окончания соревнований, помнишь?       И только когда Кацуки послушно кивнул, Виктор отодвинулся обратно. Он не дал Юри и шанса! А ведь… А ведь за эти часы раздумий ему есть что сказать! Может, его позиция и не изменилась, но, как минимум, Юри должен был извиниться за излишнюю прямоту или грубость! Должен показать, как же Виктор ему важен; как же он благодарен ему за все моменты, проведенные вместе, и как же он ценит все полученные на тренировках и не только знания! Кацуки казалось, что Виктор мог неправильно его понять, и ему хотелось внести немного ясности, но об этом говорить запретили. С другой стороны, оно и справедливо: не зря же договорились пока поставить «паузу» на той теме.       Юри поник. Чувство вины, которое исчезло на пару секунд, вернулось с удвоенной силой. Ему необходимо что-то сделать! Или что-то сказать! Хоть что-нибудь, лишь бы не молчать… Иначе завтра они точно даже в сторону друг друга не посмотрят. А им, между прочим, еще золотую медаль завоевывать! Если Кацуки смог пройти в финал гранд-при, если смог найти свой эрос, если его тренирует сам Виктор Никифоров, значит у него наверняка получится что-нибудь придумать. Выразить, так сказать, свое агапэ или эрос по отношению к Виктору.       Взор упал на золотое кольцо, которое сверкало в лунном свете. Точно… Ответ всегда был на поверхности! Что уже ходить вокруг да около? Пора признать очевидное. Хоть это «очевидное» было признано уже давно… Но это было лишь в действиях, а пришел черед и на словах! Раз они теперь вроде как помолвлены и могут, — если не могли, — пожениться в случае выигрыша золотой медали, то пора бы и Юри уже… Признаться на словах?.. Это и будет его агапэ и эрос одновременно.       — Виктор… Я… Люблю тебя, — покрасневший Кацуки резко поднялся, чтобы придать себе большей уверенности, — и я… — под взглядом чутких светлых глаз Юри стало еще более неловко, но он понимал, что, если отступит, то уже навсегда. Он выдохнул и заговорил ровнее, невзирая на бешено колотящееся сердце: — И я хочу тебя поцеловать.       Сразу ответ Виктор не дал. Только вместо оглушающей тишины Кацуки слышал то, как удары отдаются в висках. Вроде он не сказал ничего необычного: они уже целовались, причем прямо у всех на виду, но ощущение… Ощущение будто этот раз особенный; куда более ответственный, чем прошлый. Юри, в конце концов, в любви напрямую признался.       — Ну тогда целуй, — слышится со стороны Виктора, и второй словно просыпается: неужели сработало? Юри сглатывает от волнения — опять же неясно, из-за чего стоит так волноваться, — и подходит к чужой кровати. Решив не мелочиться, он устраивается таким образом, что его колени оказываются по бокам от бедер Виктора. Просто садиться было бы неинтересно.       Виктор смотрит. Виктор ждет. Ждет дальнейших действий. И как бы Юри ни краснел до самых кончиков ушей сейчас, он нагибается и соприкасается с губами Виктора. В ответ ему сразу же отвечают, отчего в животе завязывается узел, а на душе становится тепло. Во всяком случае, получается, Никифоров не то чтобы сильно злиться, верно?..       Виктор уверенно кладет руки на бедра Юри и углубляет поцелуй. Кацуки от неожиданности еле слышно вздыхает, но он соврет, если скажет, что ему не понравилось. Как раз-таки наоборот.       Кажется, невинная агапэ перерастет в не совсем невинный эрос…