Письмо со статусом « Прочитано».

Дата: 18 октября Привет, дневник. Сегодня снова тот день, когда я пытаюсь убедить себя, что вести эти записи — хорошая идея. Что, возможно, если я выплесну все это на бумагу, это перестанет так жестоко разрывать меня изнутри. Меня зовут Мин Юнги. Мне 27 лет, и я медленно умираю из-за цветка, который никогда не должен был прорасти во мне. Ханахаки. Прекрасное и ужасное слово. Оно звучит как поэма, но ощущается как приговор. Сначала это была просто одышка, легкое покалывание в груди при каждом вдохе. Я списывал все на стресс, на бессонные ночи в студии. Но потом пришел первый лепесток. Я помню тот ужас. Я кашлянул, поднеся руку ко рту, и на ладони остался крошечный, идеально очерченный лепесток манголии. Он был влажным и холодным. Я просто смотрел на него, не в силах поверить, что эта красивая сказка обернулась для меня такой чудовищной реальностью. Сейчас все гораздо хуже. Кашель стал моим постоянным спутником, надсадным и лающим. Он разрывает горло в клочья, а каждый приступ заканчивается тем, что я, обессиленный, падаю на колени перед унитазом и выплевываю целые соцветия. Не отдельные лепестки, а уже сформированные, маленькие, окровавленные бутоны. Они выходят с корнями, и это самое мучительное — чувствовать, как что-то живое, что-то, что является частью тебя, насильно вырывается из легких, цепляясь за плоть. После каждого такого приступа я лежу на холодном кафеле в ванной и слушаю, как мое сердце бешено колотится, пытаясь нагнать упущенный во время кашля воздух. Воздух, которого моим легким все равно всегда не хватает. Ощущение, будто я постоянно нахожусь на высокой горе, где разреженная атмосфера, и никакой вдох не может насытить кровь. Но физическая боль — это лишь половина ада. Вторая половина — у меня в голове. Я стал призраком самого себя. Смотрю в зеркало и вижу бледное, исхудавшее лицо с лихорадочным румянцем на скулах. Глаза, обведенные темными кругами, смотрят на меня пусто. Во мне не осталось ничего от того Юнги, который мог заразительно смеяться и танцевать до седьмого пота. Мой мир сузился до размеров этой квартиры и одного имени — Чон Чонгук. Он — причина и следствие моего недуга. Каждый лепесток, каждый шип, раздирающий мое горло, — это крик моей невостребованной любви к нему. Моя психика превратилась в хрупкий сосуд, наполненный до краев навязчивыми мыслями. Я ловлю себя на том, что по десять раз прокручиваю в голове наши случайные встречи, его улыбки, адресованные кому угодно, но не мне. Каждое его «привет, хён» отдается в моей груди новым спазмом. Я ненавижу себя за эту слабость. Ненавижу за то, что не могу просто взять и вырвать его из своего сердца. Врачи говорят, что есть два выхода: либо любовь станет взаимной, либо я решусь на операцию по удалению цветка. Но операция… она уничтожит все мои воспоминания о нем. Я предпочту умереть, чем стать пустым сосудом, который не помнит, как светятся его глаза, когда он смеется. Иногда, в особенно ясные минуты, когда кашель ненадолго отпускает, я подхожу к окну. Сегодня был именно такой момент. Я смотрел на людей внизу, на их спешку, на их жизнь, и мне показалось, что я смотрю на чужую планету из-за толстого стекла. Я отрезан от них. От всего мира. Моя вселенная — это четыре стены и цветок, пожирающий меня изнутри ради человека, который даже не подозревает, что стал моим палачом и моим единственным спасением. Кашель снова подступает. В горле уже знакомый, ужасающий шелест лепестков. Кажется, пришло время родить еще один букет своего безумия. Дата: 27 октября Сегодня утром я чуть не задохнулся во сне. Проснулся от того, что мое тело скрутило спазмом, и я, не успев даже открыть глаза, уже кашлял, давясь собственными легкими. На простыне остался не просто лепесток, а целый бутон, маленький, плотный и липкий от крови. Он был так прекрасен и так отвратителен, что я долго лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно ломается. 9 дней. Уже почти две недели я не видел его. Не слышал его голоса. Не отвечал на его сообщения в общем чате, которые сначала были полны недоумения, а потом и вовсе сошли на нет. «Хён, ты жив?» — это было его последнее сообщение. Я не ответил. Как я мог ответить? Я видел их. Тот день вонзился в память, как один из шипов, что рвут меня изнутри. Случайная встреча в том кафе, куда мы раньше ходили вместе. Он был с ней. Высокая, изящная, с сияющей улыбкой. И он смотрел на нее так, как я мечтал, чтобы он смотрел на меня. В его глазах было обожание, смешанное с нежностью, и вся его поза, расслабленная и счастливая, кричала о том, что он нашел свое место. Своего человека. И этим человеком не был я. Я отвернулся, сердце заколотилось так, что я подумал — все, конец, оно разорвется прямо сейчас, и ханахаки даже не понадобится. Я ушел, не замеченный, как тень. И в тот же вечер я написал в общем чате, что уезжаю в другой город по работе. На неопределенный срок. Я отписался от него во всех соцсетях, перестал выходить на связь. Я исчез. Это был самый мучительный и самый правильный поступок в моей жизни. Я не могу быть рядом, притворяясь просто «другом», наблюдая за его счастьем с другого человека. Каждая его улыбка, адресованная не мне, была бы новым семенем для этого проклятого цветка. Каждое его нежное слово к ней — водой для его полива. Так что я выбрал изоляцию. Я выбрал медленное угасание в одиночестве, но без пытки быть свидетелем собственной казни. Но мое тело, кажется, не оценило моего «благородного» жеста. С тех пор, как я перестал его видеть, ханахаки расцвела с утроенной силой. Раньше приступы были реже, а лепестки — мельче. Теперь же каждый день — это борьба за воздух. Кашель стал глубже, хриплее, он выворачивает меня наизнанку. После особенно сильных приступов в глазах темнеет, и я несколько минут сижу, опершись о стену, просто пытаясь вдохнуть, чувствуя, как мои легкие наполняются не воздухом, а влажной, тяжелой пыльцой. Я почти не ем. Еда кажется безвкусной, да и сил жевать нет. Я пью воду, но и она иногда не задерживается. Я похудел настолько, что старые джинсы висят на мне, как на вешалке. Самое страшное — это тишина. Раньше в тишине я хотя бы мог думать о нем, и эти мысли, хоть и болезненные, были наполнены жизнью. Теперь же тишина мертвая. Он движется дальше, он счастлив, он меня забыл. И мое сердце, источник этого цветка, медленно превращается в выжженную пустыню. Цветок продолжает расти, питаясь уже не надеждой, а самым чистым, самым концентрированным отчаянием. Иногда я беру телефон и листаю наши старые фото. Он смеется, обняв меня за плечи. Его глаза тогда смотрели на меня с дружеской теплотой. Мне было мало. Мне хотелось всего. И в итоге я остался ни с чем. Кашель снова подкатывает. На сегодня, думаю, хватит. Пора родить еще один цветок в честь любви, которая меня убивает. Может быть, в следующий раз это будет целый букет. Дата: 5 ноября Сегодня я нашел старую черную водолазку. Ту самую, в которой мы были в тот день, когда снимали клип. Я помню, как он, смеясь, поправил мне капюшон, его пальцы на секунду коснулись шеи. Тогда я отшатнулся, как от ожога, прикрывшись шуткой. Теперь я понимаю, что это был один из тех моментов, когда семя упало в почву. Я надел ее. Ткань безжизненно висит на мне, как на скелете. Я стоял перед зеркалом, и меня охватил приступ кашля такой силы, что я согнулся пополам, схватившись за край комода. На чистый деревянный пол упали не лепестки, а целый цветок. Изуродованный, с окровавленными прожилками, но цветок. Он лежал там, на полу, как венок на могиле того человека, которым я был когда-то. Я больше не плачу. Слезы требуют сил, а у меня их не осталось. Внутри только пепел и тихий, беспрерывный шепот его имени. Чонгук. Чонгук. Чонгук. Оно стало мантрой моего самоуничтожения. Я сжигаю себя изнутри этой любовью, и пламя стало таким ярким, что ничего, кроме него, я уже не вижу. Дата: 14 ноября Снег. Первый снег в этом году. Я смотрел в окно, как дети играют внизу, их крики доносились приглушенно, словно из другого измерения. Я представил, как он, наверное, радуется снегу. Возможно, он с ней. Лепит снеговика. Держит ее за руку и кладет ей за шиворот снег. Мое воображение — мой самый жестокий палач. Сегодняшний приступ был коротким, но страшным. Я не кашлял, я просто стоял у окна, глядя на белые улицы, и вдруг почувствовал, как в горле застрял ком. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Просто стоял, медленно синея, пока инстинкт самосохранения не заставил мое тело согнуться в немом рывке. На пол silently упал шип. Длинный, острый, черный. Он царапал горло на выходе, и я до сих пор чувствую эту царапину при каждом глотке. Цветок внутри меня обнажил свою колючую основу. Он больше не цветет. Он защищается. От чего? От моей любви? От моего упрямства? Или от неизбежного конца? Я пишу эти строки, и моя рука дрожит. Не от слабости. От страха. Я боюсь, что в следующий раз это будет не шип, а корень. И он вырвет с собой все, что осталось от меня. Дата: 25 ноября Он позвонил. Позвонил. Сам. Его имя загорелось на экране,и мир остановился. Я не ответил. Я не мог. Что я скажу? Что мой голос — это хриплый шепот, прерываемый кашлем? Что я умираю от любви к нему, пока он строит свою жизнь с кем-то другим? Телефон звонил один раз. Потом смс. «Хён,я знаю, что ты здесь. Я тебя вижу в онлайне. Почему ты исчез? Я скучаю». Я скучаю. Эти два слова стали последним гвоздем в крышку моего гроба. Они не несут надежды. Они несут невыносимую боль. Он скучает по другу. По товарищу. Он не скучает по мне, каким я его жажду. Он не лежит ночью, чувствуя, как в его груди прорастают розы от одного лишь воспоминания о моей улыбке. Я отшвырнул телефон и засмеялся. Это был сухой, беззвучный смех, который тут же перешел в новый приступ. На этот раз это были не цветы и не шипы. Это была пыльца. Золотистая, красивая пыльца, как дым. Она вырвалась из моих губ облаком, осела на мои руки, на страницы этого дневника. Я вдыхал ее обратно, отравляя себя еще сильнее. Он скучает. А я угасаю. И мое угасание — это единственное, что у меня осталось от этой любви. Я буду гореть до самого конца, пока от меня не останется лишь горстка пепла и память о человеке, который был для меня всем, в то время как я для него был всего лишь другом, который почему-то исчез. И самый ужасный парадокс в том, что я ни о чем не жалею. Даже сейчас. Дата: 1 декабря Это последняя запись. Чернила на кончике пера смешиваются с горькой соленостью на моих губах. Не слезы. Их у меня больше нет. Это просто влажность последнего выдоха. Дышу теперь только я. Каждый вдох — это хриплый, свистящий звук, будто ветер гуляет по пустому склепу. В груди больше нет боли. Только странная, леденящая пустота. Цветок сделал свое дело. Он вырос, отцвел и теперь умирает вместе со своим хозяином. Я чувствую, как его корни, которые так долго душили мои легкие, теперь медленно разжимаются, превращаясь в прах. Свет из окна кажется таким далеким. Он не греет. Он просто есть. Как и моя любовь к тебе, Чонгук-а. Она уже не жжет, не разрывает меня. Она просто… есть. Стала частью атмосферы, тихим фоном моего ухода. Мне не страшно. Есть только сожаление. Сожаление о том, что я никогда не увижу, как ты седеешь. Что никогда не услышу твой смех, обращенный ко мне, а не в телефонную трубку. Что никогда не узнаю, каким бы стал наш мир, если бы ты взглянул на меня иначе. Но это уже не имеет значения. Я пишу тебе сообщение. Пальцы плохо слушаются, буквы плывут. Но я должен. Это моя исповедь. Мое прощание. «Чонгук-а. Если ты это читаешь,значит, я нашел в себе смелость отправить это. И значит, меня уже нет. Я долго бежал от правды,но сейчас бежать некуда. Правда в том, что я любил тебя. Не так, как друг. А так, как дышишь — без чего нельзя жить. Оказалось, можно. Но ценой стала моя жизнь. Я болен.Болел давно. Эта болезнь называется ханахаки. Она приходит от неразделенной любви. И я… я истек цветами по тебе. Вся моя боль, вся тоска, вся невысказанная нежность — все это превращалось в лепестки и шипы, которые росли внутри меня. Я видел тебя с ней.Ты был так счастлив. И я понял, что мое место — в тени, а не рядом с твоим солнцем. Я исчез, потому что не мог вынести вида твоего счастья с другим. Это было слабо и эгоистично, прости. Не вини себя.Никогда. Это была моя любовь, моя болезнь, мой выбор. Я предпочел унести эту любовь с собой, чем позволить ее вырезать и забыть тебя. Будь счастлив,Чонгук-а. Будь счастлив так сильно, как только можешь. Живи за себя и, если сможешь, чуть-чуть за меня. Прощай. Твой Юнги» Я нажимаю «отправить». Зеленый кружок с галочкой. Сообщение ушло. Но оно осталось не прочитанным. Ты спишь. Или счастлив где-то там, в своем мире, где меня никогда и не было. Этого и хотел. Не становиться обузой. Не быть драмой в твоей жизни. Просто тихо уйти. Веки становятся свинцовыми. Дыхание замедляется. Внутри больше нет ни кашля, ни шелеста. Только тишина. Глубокая, всепоглощающая тишина. Последнее, что я вижу, — это наш старый снимок на экране телефона. Мы оба смеемся… И тишина. Через час на экране телефона, лежащего на груди бездыханного тела, загорелось уведомление. «Чон Чонгук: Прочитано. 03:47» Прошло три секунды. Экран замигал, затрепетал — входящий вызов. «Чонгук-а ♡» Мелодия звонка, которую Юнги когда-то установил специально для него, заполнила мертвую тишину комнаты. Она звучала жизнью, паникой, отчаянием — всем тем, чего в ней больше не было. Трубка так и не была поднята. Звонок оборвался. В наступившей тишине экран телефона медленно погас, оставив в темноте лишь очертания улыбки на старом фото и две галочки под сообщением, которые уже ничего не могли изменить. «Прочитано».