каонаси.

С этого дня он возненавидел зиму всей душой. Потому что ни одна зима так прежде не грела. Так, чтоб он позорно жался к чужой кислотной куртке. Нам-гю помнит лишь ссадины на голенях, карточку меж зуб и проливной ливень по пути до остановки. А ещё фиолетовые патлы и, кажется, что-то про английский. Причем неумелый совсем, что аж ржать тянет. На публике распинается, дебил-дебилом: то шутку пустит по кругу, то панчи себе под нос бубнит, то театральность на максималку прокрутит, но в глазах — наивняк. А с ним джентльмен хуев. Моментами походит на смышленого школьника, оттого и въелся в самые кости паразитом. Захочет — таблетку заботливо под губу запихнет и улыбнется хитренько, долю риса с обеда подсунет, мол, нажрался вдоволь, или дверь в туалете придержит, коли марафет наводил слишком долго. Так, ребячески, но старается же. Под боком всегда держит, как псинка дворовая котенка, не отпускает ни на шаг. И Нам-гю всегда руку отдергивает, когда хочется почесать его за ушком. Кого "его"? Пурпурную макушку? Таблетницу? А глаза у него какие? Красивые, наверняка, Нам-гю бы увязнул в радужке по горло. Рад бы был, только не помнит. И, наверное, не вспомнит никогда. Повадками запомнился, да вот только не лицом — черты по памяти рассеиваются туманной дымкой, крошатся на помехи и сыпятся стекляшками. Клеешь воедино — в отражении сам себя ловишь: скулы точёные, пропасти с залегшими синяками, губы искусаны. Тошно. Чужие губы всегда целовали мягко, с привкусом забытого детства. Все забылось. Затем отблеск вилки, красный на зипке и мокрые, пустые глаза у банкомата. На карте бабла завались, а внутри — колется что-то, скребётся резцом пластмассовым, и сердце щемит. То ли таблетками долго не ширялся, то ли телогрейка больше рядом не маячит. А маячила ли вообще? Крыша у него поехала, вот что. Пропить бы курс успокоительных, по врачам помарафонить и завалиться в обнимку с вагоном дури. Но проблеск где-то там, в сокровенном, дальше ребер, всё ещё искрится и греет: он здесь, живой, ждёт его и прячет цветные пряди под дурацкую шапку. Поэтому Нам-гю капает каждый вечер по 15 капель в ромашку, пьет седативные залпом, сверху шлейфуя косяками. Он даже в кровать лезет с опаской: во снах и наяву — один иероглиф из-под зипки: "타". Въелся в ДНК, в подкорку, круговоротом в голове вертится и все никак не угомонится. И ведь не прошмандовка он какая-нибудь, чтоб по знакомым таскаться и искать свою любовь-пропажу. Делать ему нехуй. Работы, вон, по горло и пригорок. Правда ведь? Если бы. —этот ублюдок меня даже в аду не вспомнит, не то чтоб здесь, —Нам-гю в шарф фыркает и красочно руками размахивает. —еще будешь искать?—без насмешки интересуются, с сочувствием: у того щеки впалые и руки исхудали, хоть и ест за двоих. —буду, —уныло, но факт. Нам-гю точно не муза и не пример для лирики. И вся его неправильная, скандальная красота — путь в адище. Того: соломенные волосы, сережка, "타" и придурковатость его потешная, что Нам-гю за голову хватается от мигреней и заусенцы жрет вместо ужина. Пиздец. Ему пиздец. Ходил, расспрашивал, как заядлая фанатка, знают ли такого, сякого, даже портрет абстрактный, нелепый набросал: нос картошкой, глаза раскосые, да лоб блестит. Знакомые потому и отнекивались, пальцем в виска крутили, а у Нам-гю в глазах искра все тлеет и тлеет с каждым "тебе бы в дурку". Хватило его всего на месяц. Дальше — жгуты, бессонница, зрачки за радужку выплывают. Послал нахуй седативные и все ожидания, лампочка в конце туннеля тухнет. Сам себя гладил по плечам на полуночном свидании с трипами, бормотал под нос утешающее "он рядом, просто слишком далеко для меня". Не помогает. Руки дрожат чаще, скрежет зубов уже ничего не глушит. Хуйня все это. Ноги ломит — надо на улицу. Нам-гю морщится: мороз режет по коже, пробирается в кости иголочками. Вроде звёзды переливаются, вроде город шумит, а он пустой, сквозной. Но он привык, и снежинки на носу ему нипочём. И все же, без телогрейки холод пробрал от пят до макушки, а руки все как и прежде ледяные — никто не подышит на ладошки, не сцелует дрожь с костяшек. Да больно надо. Звоночек на двери магазина бьёт в перепонки, Нам-гю трет ноющей кистью висок. Взглядом сверлит полки, дерет локти об углы стеллажей — голова полая, не его это все. Насевшая наркота, вечер за стеклом, кожа, душа. Другой бы позаботился изрядно, полировал каждое утро и отраву вымывал хлоргексидином. Только вот сучку ни хлоргексидином не вымыть, ни кислотой. Вгрызлась она перманентно, вросла в сухожилия. Мысли рвет скрип собственного ногтя об этикетку энергетика. Вглядывается пристально, будто выискать там его пытается, но черным по белому только состав на пол банки. Снова мысли. Снова сжирает сам себя до эпидермиса. Нам-гю ведь полюбили настоящего: сломанного, помятого, с синевой кругом локтей и запекшейся кровью на ранках. Он трясся, как печка на стероидах, а его по лопаткам ласкали, звали как-то по-свойски, обязательно приторно-сладко, чтоб рожу перекосило. У него никогда не косило. Внутри знал и на практике видел — он никого так не трогает. Даже свой проклятый крест. Крест. Блять. Нам-гю хочется вздернуться прямо на шнурке, в горле резью встаёт ком: лежит себе, блестит под дряхлой LED подсветке на полке холодильника. Глаза бегают по резцам, глади, змеи по корпусу — не верят. Крест ведь затерялся где-то там, в прорези их клятв, а сейчас Нам-гю тут — глотает панику, загоняет глубже, в ритм сердца. Туда, где становится поздно. Неспешно тянется дрожащими пальцами к побрякушке, боится, что рассыпется и стечет на плитку: металл переливается круговертью цветов, на бочине фиолетовый отлив виднеется. Фиолетовый. Только вот лампы трещат дряхло-желтым. Конец встречает распростёртыми объятиями, даже не начавшись. Нам-гю прошибает током по хребту, когда на плече ладонь напирает и в ухо хрипят нервно: —сорян, слушай, ты не видел тут крест такой, ну, со змеёй типо по периметру? Конечная. На языке горечь. Свысока на макушку валится холодок, как льдом осыпали, просачивается, затекает через трещинки кожи и замерзает в гуще мяса. Ноги норовят сбежать, остаться в кармане забытой монетой, но Нам-гю лишь вздрагивает. "Не оборачивайся, не ищи детское в чужих глазах, не подставляй плечо" в голове чертыхается, липнет к стенкам. А Нам-гю что в лоб, что по лбу. Нахуй сомнения, принципы, пустырники на ночь. Сейчас — за спиной его любовь-пропажа, давит на сгиб легонько, как привык, и терпеливо ждёт. Он проебал все, но сейчас хочется завериться, что все у них будет хорошо. Оборачивает взгляд искрящийся назад, и тут же млеет: живой, стоит, брови чуть хмурит в своей этой манере дурной и губу нижнюю дует. живойживойживой. Все происходит как в низкопробном дешёвом фильме. —Су-бон? Танос всегда знал и четверостишия импровизировал: у Нам-су обязательно цветные пластыри на костяшках и глаза стреляют на убой. Однако в башке ветреной перекати поле: лицо того Нам-су мажется взмокшей бумагой, если с нуля очертания собираешь. Поэтому и перебирал толпу на переулках, выискивал натянутые рукава по самую пятерню и запах порошка. Не ошибся ведь — нашел, убедился, и потонул с руками-ногами. Нам-гю растерянный совершенно, оттого и умильный: чернявые завитушки блестят снежинками, по румяным щекам россыпь веснушек. Чхве уверен — вот-вот зашипит котярой дворовой, когти заточит об его голени или ещё чего хуже. Но он подставиться, вырвет кости, а затем сам же раны и залижет. В душе и на деле — кретин, с ним — хвостиком виляет. Поток мыслей перебивают сдавленно: —у тебя волосы выцвели, —слетает с губ тихо-тихо, почти интимно, с горьким смешком, —обними меня, как умеешь. В охапку. Су-бон тугой пиздец, но когда Нам-гю четко тарабанит звуки — ему два раза повторять не надо. Сгребает в запрошенную охапку всю нежность, Нам-гю и скрипящие ребра, сжимает талию в пуховике. Жмется ближе, в самую грудную клетку, срастись пытается, да ближе некуда. Ближе его нет никого. Носом мокрющим утыкается в шею, а второй вертится недовольно, мычит что-то разобиженно. Забавный. —а ты ни чуть не изменился, —тонет в изгибе, но Нам-гю ловит, впитывает его голос. Как и прежде прокуренный чутка, такой, на который и подсесть не стыдно. Кулаком по его предплечью стучит, да со всей дури, что Танос аж скулит. Все же терпит. Потому что заслужил, потому что по-другому с ним нельзя. Оба скомканные, оба скучающие тоскливо, оба нуждаются. И Нам-гю в ответ ладонями за плечи цепляется, ведёт костяшками по влажному пуху куртки, сопит в чужой ворот. Слишком он родной, слишком в объятиях его уютно. —не смей больше уходить, — шепчет рвано, жмурится, —я без тебя пропаду. Страшно до судорог. Но пока Чхве обещает ему что-то искреннее про "вечность" и альбомы об их судьбе, Нам-гю чуточку легче.