1900 - 2100

5

Улица святой Лери́мии всегда была островком тепла и доброты — таким редким в мире, где люди порой не знают даже имён соседей. Здесь всё было иначе. Соседи знали друг друга так близко, словно были одной большой семьёй. Дети свободно перебегали из двора во двор, играли в войнушку или пинали мяч прямо на проезжей части, а завидев приближающийся автомобиль, с визгом разбегались кто куда, чтобы через минуту снова продолжить весёлую возню. Женщины собирались на лавочках у домов, оживлённо обсуждая последние сплетни и перемывая косточки мужьям, которые целыми днями пропадали на работе. Район был небогатым — и, возможно, именно поэтому люди здесь ладили между собой так хорошо. Никому не было дела до пустых ссор и зависти: жизнь предъявляла более насущные требования. А если уж кто-то выбивался в люди, его не осуждали — напротив, поздравляли от всей души, находя самые тёплые слова. Впритык к улице примыкала эстакада, дорога которой вздымалась метра на пять вверх, опираясь на массивные округлые бетонные опоры. Шум машин был постоянным, но со временем превратился для местных в привычный фон. Дети любили прислоняться к опорам, чтобы почувствовать лёгкую дрожь бетона, когда над ними проносились фуры. Здесь, на Леримии, жил и Волт. Он рос в окружении любви и заботы, на зависть тем, у кого детство было холоднее. Добрый, честный, надёжный — он казался таким, каким хочется быть каждому. Когда Волт появился на свет, отец ещё работал поблизости. Но со временем, когда в семье появились двое младших братьев, а затем и долгожданная сестрёнка, ему пришлось искать более прибыльное дело. Работа дальнобойщика сперва пугала его — он не хотел надолго оставлять семью. Но Волт уже был достаточно взрослым, чтобы помогать матери по дому, и выбор оказался сделан. Порой отца не было по несколько месяцев, и его возвращение становилось праздником, важнее Нового года или дня рождения. Сейчас он колесил по дорогам Ганделии, мечтая о дне, когда снова обнимет своих близких. В один тёплый весенний вечер мать попросила Волта подмести задний двор. Он отложил дело до заката, чтобы солнце не било в глаза. Во дворе их скромного, но уютного одноэтажного дома пахло землёй и свежей травой. У аккуратного, тёмно-зелёного деревянного заборчика красовалась клумба с тюльпанами — около тридцати штук, разных цветов: алые, солнечно-жёлтые, двухцветные. Когда-то цветов было гораздо больше, но в последние годы руки до них доходили редко. Справа от клумбы стояли качели, сделанные отцом собственными руками. Они тихо поскрипывали на ветру, и стоило кому-то качнуться, как скрип усиливался, заставляя срочно бежать за маслёнкой. Слева — старый водяной кран, из которого текла прохладная, чистая вода. Волт водил веником по земле размеренными движениями, стараясь, чтобы пыль не попадала на тюльпаны. Иногда он останавливался, окидывал взглядом двор, оценивая, сколько ещё осталось, и снова принимался за дело. Почти закончив, он услышал лёгкие быстрые шаги. К нему подбежала сестрёнка — маленькая, рыжая, светлоглазая Лена — с пустым стеклянным стаканом в руках. На ней был белоснежный свитер, явно не по размеру, возможно, мамин, и потому сидел он на ней, как платье. — Привет, Лена, — обернулся Волт и улыбнулся. — Зачем пришла? — Я пришла попить воды! — радостно выкрикнула она, поднимая стакан вверх обеими руками. — А ты что тут делаешь? — Подметаю, — ответил он, уже снова глядя на веник. Лена подошла к крану и попыталась его открыть, но ручка упорно не поддавалась. Девочка надавила сильнее, но всё без толку. Её маленькие пальцы и сосредоточенное, упрямое выражение лица вызывали невольную улыбку. — Давай я открою, — предложил Волт. — Не-не-не, я сама! — запела она и продолжила бороться с железом. Понаблюдав за её тщетными усилиями, Волт подошёл и, не говоря ни слова, легко провернул ручку. Хлынула прозрачная, холодная вода. — Я хотела сама, — протянула Лена с лёгкой обидой, покачиваясь с ноги на ногу. Тогда он снова закрыл кран, но лишь слегка, так, чтобы вода пошла от самого лёгкого движения. — Вот, можешь открывать, — мягко сказал он, глядя сверху вниз. Лена коснулась ручки — и струя снова ожила. — Я же говорила, что открою сама! — восторженно крикнула она, набирая воду в стакан. Выпив четверть, она вновь долила воды до краёв и протянула стакан брату: — А теперь пей ты! Стакан ткнулся Волту в живот, расплескав половину содержимого. Он не стал её отчитывать — просто молча выпил воду. Лена, довольная, забрала стакан и унеслась в дом. Волт вернулся к своей работе, теперь уже с мокрой футболкой. Закончив, он услышал, как сестрёнка снова выбежала во двор. — Волт, ужинать! — весело крикнула она. И в этот момент рядом с ней упала карта. Лена подняла её и протянула брату. Стоило карте коснуться его руки, как всё нахлынуло — турнир, лес… и собственная смерть. Рука сама собой метнулась к сердцу. Улыбка исчезла, сменившись тревогой. Не раздумывая, он крепко обнял Лену, прижимая её к себе секунд десять. — У тебя футболка мокрая, — заметила она, потянув за подол. — Видишь? — Ага, — коротко ответил он, глядя прямо в её глаза. Девочка, не придав значения странной серьёзности брата, побежала в дом. Волт же остался на мгновение в тишине, прокручивая в голове события прошлого… и только потом, собравшись, шагнул в дом вслед за ней. В доме витал тёплый, уютный аромат свежей выпечки — густой, обволакивающий, как мягкое одеяло в холодное утро. Мать испекла два пирога: один с нежным картофельным пюре, золотистый и румяный, другой — с душистыми, засахаренными яблоками, так что корочка хрустела, а начинка источала сладкий пар. Она всегда старалась, чтобы на столе было то, что любил каждый, словно боялась, что кто-то останется обделённым. Волт шагнул в столовую — ту самую, где обычно собиралась семья, и сразу увидел её. Мама стояла у стола, наливая молоко в стаканы, и, как всегда, выглядела безупречно в своей простоте. Рыжие волосы, мягко сверкающие в свете лампы, были собраны в хвост, а на ней было неброское, но удивительно элегантное голубое платье, которое подчёркивало стройность фигуры. Для своего возраста она выглядела так, что многие женщины, и даже моложе, невольно позавидовали бы её свежести и теплу, исходящему от неё. — Давай, садись, — сказала она своим мягким, немного торопливым голосом, разливая молоко. — А то остынет — будешь холодное есть. Волт, хмурый и задумчивый, подошёл к ней и, положив руку на плечо, тихо предложил: — Давай я налью. На самом деле он просто хотел почувствовать это близкое, родное тепло. — Где остальные? — спросил он, аккуратно разливая молоко по стаканам. — Наверху, — ответила мать, вытирая лоб от испарины. Из-за работающей духовки в доме стояла густая, тёплая жара. — Я их звала, скоро придут. Они сели за стол, ожидая остальных. — Чего ты такой грустный, сынок? — тихо спросила мать, слегка коснувшись его руки. — Я не грустный. С чего ты взяла? — он попытался улыбнуться, но в этой улыбке было слишком много натяжки, и она, конечно же, заметила это. — Я тут познакомился с несколькими людьми, — начал он после паузы, бережно обхватив её ладонь, — но они всё время ссорятся. Хотя, казалось бы, должны держаться друг за друга. Я пытался их мирить, но… ничего не вышло. — Чтобы не ссориться, нужно говорить. Нужно искать общий язык, — мягко ответила она и на мгновение посмотрела в окно, за которым по двору носилась Лена. — Ты же знаешь, что я делаю, когда вы начинаете спорить? Я сначала узнаю, из-за чего именно вы поругались, а потом мы вместе решаем, как это исправить. — Спасибо, что подсказала, — тихо улыбнулся Волт. Он всё ещё не выпускал её руку, ощущая, какая она тёплая и нежная, словно созданная для того, чтобы держать её в своей ладони. Мать, в свою очередь, была рада, что он не стесняется проявлять чувства. Это было в их семье привычным — объятия среди дня, тихие слова любви, прикосновения без повода. Вскоре, с шумом и топотом, в комнату вбежали остальные. Лена стремглав уселась рядом с мамой, а Сид и Мэйсон начали толкаться, пытаясь занять место у окна. Сид — светловолосый, а Мэйсону достались волосы темнее. Ещё один мальчик, Джэсси, с длинными бронзовыми волосами, сел рядом с Волтом. Ему было всего восемь лет. — Вам уже по одиннадцать и десять лет! — строго сказала мать. — Будьте взрослее. Лене всего девять, но она и то ведёт себя серьёзнее. Она нахмурилась, но стоило детям занять места, как строгость в её взгляде сменилась привычной мягкостью. Лена тут же показала им язык и, болтая ногами, довольно заёрзала на стуле. Мать разрезала пироги, и на столе разлились ароматы — сытный, картофельный и сладкий, яблочный. Каждый взял себе кусок, и в этот момент Волт ощутил в горле тугой комок. Где-то в глубине души он боялся, что однажды может потерять всё это — их смех, запах выпечки, привычное тепло родного дома. Но это было потом, в будущем. А сейчас… сейчас можно было просто сидеть с семьёй, наслаждаться ужином и хранить в памяти каждый миг. Пока Волт наслаждался ужином в окружении родных и любимых, Шедоу мчался по городу на полном ходу, будто каждая секунда была на вес золота. Каждый светофор, что заставлял его томительно ждать зелёный по двадцать долгих секунд, казался пыткой. Как только свет загорался — он выжимал из мотоцикла все силы, будто пытаясь уехать от самой смерти. Вскоре он уже стоял на пороге моего дома. Без промедления бросил мотоцикл на землю, бросился к двери и открыл её так резко, что казалось, вот-вот сорвёт её с петель. — Майлин! — отчаянно прокричал он, пытаясь увидеть меня в доме. Но меня не было в поле его зрения. Шедоу быстро обошёл гостиную, заглянул в столовую, прошёл на кухню, даже поднялся на второй этаж — но меня нигде не было. Оставался задний двор — туда вела дверь прямо с кухни. Она была чуть приоткрыта, оставляя узкую щёлочку. Шедоу осторожно открыл её пошире и увидел меня: я сидела на металлическом летнем стуле с тканевой сидушкой, облокотившись локтем на белый пластиковый столик и подпёрла голову ладонью. Справа от меня светила лампа на чёрном металлическом столбе, чей дизайн напоминал что-то викторианское — изящное и немного загадочное. — Майлин? — уже спокойнее спросил он, полностью выйдя из дома. — У меня тут проходной двор что ли? — безучастно ответила я, глядя вглубь леса, что тянулся впереди. — Что тебе надо? — Я видел твой труп в пещере... — тихо сказал Шедоу, всё ещё стоя рядом. — Зачем ты это сделала? — Тебе-то что? — ответила я, отводя взгляд. — Не отвечай вопросом на вопрос. Я волнуюсь. — Он волнуется, — сказала я с иронией, ухмыльнувшись, но всё ещё не смотря в его сторону. — А то, что ты упорно клеился ко мне, а потом, когда я к тебе потеплела, моментально перестал звонить, предлагать кататься, стал со мной холоден — тебя это не волнует, да? — Я это делал ради тебя, Майлин, — попытался оправдаться он. — А почему не «детка», а? — я наконец встала со стула и посмотрела ему в глаза. На моём лице не было злости, только глубокая обида. — С чего вдруг «Майлин»? Что это вообще значит? — Я специально отдалился, чтобы ты сделала первый шаг, — тихо ответил Шедоу и попытался дотронуться до моего плеча. Я отдернула руку. — Я всё время сидел и ждал, что ты позвонишь, поинтересуешься, как у меня дела. — А я ждала, что позвонишь ты, но ты не позвонил, — сказала я, обходя его и направляясь к двери. — Я тебе не игрушка. Хотел — позвонил бы сам. — А ты почему не звонила, если хотела? — он схватил меня за рукав, голос его стал громче. — Почему все должны идти к тебе первыми? Я резко дёрнула рукой, пытаясь вырваться, но хватка была крепка. — Я специально перестал звонить, надеясь, что ты хотя бы раз позвонишь первой, спросишь как дела. Я хотел помочь тебе. Неужели ты этого не понимаешь? — голос его стал отчаянным. — Ты сидишь в глубокой яме и вместо того, чтобы ухватиться за верёвку, что я тебе бросил, ты отмахнулась от неё. — Отпусти меня! — я резко выкрикнула и дёрнула рукав так сильно, что он порвался. Быстро вошла в дом, закрыла дверь на ключ, а потом и входную дверь. У Шедоу от обиды перехватило дыхание. Он хотел помочь, но ничего не вышло. Немного постояв у двери, он обошёл дом, сел на мотоцикл и уехал, а я смотрела на него из окна, с горечью и смешанными чувствами. Настроение было отвратительным. Хоть я и чувствовала обиду на него, в глубине понимала — наверно, и сама его обидела. *** Какая по счёту уже регистрация? Пятая, кажется. В тот день мы снова собрались в торговом центре. Мы с Шедоу не разговаривали — хоть он и очень хотел начать разговор, между нами стояла стена молчания. Но наша ситуация всё же была не самой худшей. Линк же, напротив, постоянно оглядывался, пока регистрировался — он боялся, что его заметят Кит и Гас. Однако удача отвернулась от него в самый неподходящий момент: на горизонте показались двое парней. Линк сразу же попытался улизнуть, пробираясь сквозь толпу, но Кит догнал его. Хватая Линка за шиворот, он прижал его к колонне, сдавив горло настолько сильно, что половина звуков просто застревала в горле. — Убери руки! — прошипел Линк, но горло было сжато крепко, и лишь часть слов прозвучала. — Что случилось? Больно тебе? — спокойно, но с явным издёвкой произнёс Кит, усиливая хватку. Линк начал метаться, размахивать руками, но Гас быстро подошёл и жёстко зафиксировал их, не давая вырваться. Кит улыбнулся зловеще и нажал большим пальцем на горло Линка: — Твоя пуля попала сюда, крысёныш. Было больно, знаешь, как это — захлёбываться собственной кровью? Хочешь, я покажу? Толпа вокруг постепенно обращала внимание на происходящее. Кто-то шептался, кто-то смеялся. Большинство же, как это сейчас принято, достали смартфоны и начали снимать потасовку. Ведь зачем прерывать драку, если её можно снять и выложить в сеть? Наконец, сквозь толпу пробился охранник, который резким движением оттолкнул Кита и Гаса в сторону. Линк тут же наклонился, пытаясь отдышаться и откашляться. — Кашляй-кашляй, — прозвучала издевательская фраза Кита, но из-за шума толпы Линк её не расслышал. Волт, возвышаясь над толпой, лишь грустно смотрел на всё происходящее. Мы с Шедоу поссорились, Линк же окончательно стал врагом для Кита и Гаса. Для Волта, привыкшего к единству, такая напряжённость была тяжёлым испытанием. Он воспринимал нас не просто как знакомых, а как друзей, даже семью — для него мы все были в одной лодке, и разногласия грозили её распадом. Поэтому он решил взять всё в свои руки и начать с нас с Шедоу. Я вышла на улицу, а Шедоу ковылял за мной. Его мотоцикл стоял вдоль моего маршрута, и я провела взглядом по знакомым линиям машины, вспоминая, как однажды прокатилась на нём. Я прошла мимо и уже собиралась идти домой, когда нас догнал Волт. Легонько взяв Шедоу за руку, он аккуратно подвёл его ко мне. — Ребята, — начал он, — если мы будем ссориться, то не сможем изменить будущее. Давайте, рассказывайте, что случилось. — Что случилось? — я прищурилась и спросила из-под лба, явно не настроенная на разговор. — Всё нормально. Я просто домой шла, пока один гражданин в белой куртке меня не остановил. Это был намёк на Волта. — Я говорю про вас обоих, — продолжил он, пытаясь помирить нас. — В бою в 1/16, да и в прошлом вы только и делали, что дулись друг на друга. — Это она дулась, — кивнул головой Шедоу в мою сторону, — я только пытался подружиться. Я закатила глаза, раздражённо слушая его. — Я не собираюсь это обсуждать с тобой, Волт, — с явным недовольством сказала я, отворачиваясь от яркого солнца. — Всё у нас нормально. — Если бы так, — спокойно сказал Волт, — вы бы оба не застрелились в той пещере, верно? — Как это «оба»? — я удивилась. — Застрелилась только я, и всё. — Ты, конечно, не знаешь, — Волт скрестил руки и пристально посмотрел на меня, — но когда Шедоу нашёл тебя в пещере, он какое-то время стоял на коленях перед твоим телом. — Заткнись! — смущённо выпалил Шедоу. — Потом... — Волт посмотрел на Шедоу, но всё же продолжил, — потом он взял тебя за руку, а затем и сам застрелился. Шедоу поднял брови, пытаясь показать, что ему всё равно, но лицо его выдавалось смущением. Я сама не ожидала от него такого поступка. Теперь поняла, почему он так быстро прибежал, как только появилась возможность. Конечно, он и раньше прыгал под пули ради меня, но застрелиться самому — это было что-то новое. — Майлин, — спокойно сказал Волт, — пойдём со мной. Я хочу тебя кое с кем познакомить. Почему-то я не стала сопротивляться. Волт пошёл вперёд, я следом. Шедоу проводил меня взглядом, затем запрыгнул на мотоцикл и поехал домой. Я всё ещё была под впечатлением от того, что Шедоу в той пещере решился на выстрел и, видимо, поэтому не заметила, как мы с Волтом оказались перед незнакомым домом. — Куда мы пришли? — спросила я, окидывая взглядом улицу и окружающие здания. — Я тут живу, — просто ответил он. Не успела я поинтересоваться, зачем он меня сюда привёл, как на деревянное крыльцо выскочила Лена — на этот раз не в длинном свитере, а в длинной бежевой футболке, явно взятой из маминого шкафа. — Привет, Волт! — радостно выкрикнула она и помахала рукой. Потом заметила меня и с тем же энтузиазмом добавила: — Привет, э-э… девушка с синими волосами! — Это Лена, моя сестра, — представил её Волт. Лена, почти подпрыгивая от энергии, спрыгнула с крыльца, схватила мою ладонь и принялась трясти её, будто колокольчик. Я даже растерялась — уж больно она была энергичной и открытой. Но через пару секунд невольно улыбнулась. — А мне руку пожать не хочешь? — с шутливой обидой спросил Волт. — А у тебя рука слишком большая! Как же мне её пожать? — фыркнула она, не сводя с меня глаз. — О! Придумала! Давайте сравним руки! Она поймала мою ладонь, затем ухватила Волта за палец и попыталась наложить их друг на друга. Но уже через пару секунд ей это наскучило, и, не говоря ни слова, она вихрем умчалась во двор. — Так зачем я здесь? — осторожно уточнила я. — Давай зайдём внутрь, — предложил он. Волт поднялся первым, а я последовала за ним, ступая по скрипучим деревянным ступенькам. В прихожей он попросил снять обувь — я не возражала. Металлическая бордовая обувница у стены едва держалась под весом детских ботинок, кроссовок и сандалий. Похоже, половину пар уже никто не носил, но выбросить было невозможно — каждый ребёнок в такой семье найдёт причину оставить «на всякий случай». Справа стояла вешалка — точнее шкаф, который выглядел как высокая деревянная коробка без крышки, внутри которой висела одежда, а наверху теснился ящик с дверцами, наверняка забитый всевозможным хламом. Гостиная была тёплой и уютной: коричневый диван с узором в мелкие квадраты, напротив — телевизор, за спиной — книжный шкаф с десятками разноцветных корешков. Пространство плавно перетекало в столовую, где стоял овальный деревянный стол. На шум из кухни вышла женщина — невысокая, с мягкими чертами лица, но с таким взглядом, что сразу чувствовалось: в этой семье она главная. — Кого это ты привёл, Волт? — спросила она, ставя руки на бока. — Это Майлин, — кивнул он в мою сторону. — Я же говорил, что познакомился с парочкой новых людей. — София, — представилась она, тепло улыбнувшись и протянув мне руку. — Приятно познакомиться. — И мне, — ответила я, пожав её ладонь. — Хотите позавтракать с нами? — Она уже направлялась на кухню. — Готовила близнецам, но они и не притронулись. Ну их дело. Побудут в школе голодными — в следующий раз съедят всё до крошки. — Так что я тут делаю? — спросила я шёпотом, когда София скрылась за дверью. — Скоро поймёшь, — загадочно ответил Волт. София оказалась удивительно дружелюбной. Она усадила меня за стол, налила супа, всё время улыбалась — и было в этом что-то настолько домашнее, что у меня внутри всё невольно расслабилось. Я вдруг подумала: вот о такой матери я мечтала. Но вместо этого получила террористку. Спасибо ей, конечно, за детство… — Я схожу за Леной, — будто невзначай сказал Волт, но в его тоне слышалась какая-то задумка. — Может, она тоже хочет есть. И он вышел во двор, оставив меня наедине с его матерью. — Ну давай, рассказывай, — присев рядом, София с интересом посмотрела на меня. — Ты его девушка? Я чуть не подавилась супом от такой прямоты. — Нет, я… — попыталась подобрать слова. — Я даже не друг. Скорее… просто знакомая. — М-м-м… Волт говорил, что познакомился с какой-то компанией. Ты в её числе? — Типа того, — пожала плечами я, ковыряя ложкой суп. София, видно, умела читать людей. Четверо детей — и ты становишься психологом поневоле. — Честно говоря, — решилась я, — я не понимаю, зачем он меня сюда привёл. Сказал, что хочет с кем-то познакомить… Наверное, с вами. — Тс-с, не тараторь, — мягко остановила она. — Кажется, я знаю зачем. — Да? Это хорошо, потому что я ничего не понимаю, — пробормотала я, чувствуя, как неловкость расползается внутри. — Волт сказал, — София придвинулась ближе, — что вы в компании часто ссоритесь. Похоже, он хочет, чтобы я тебе помогла. — Я его об этом не просила. Вы ничего мне не должны. — Милая, — спокойно произнесла она, — расслабься. Скажи, какие у тебя проблемы. Не стесняйся. Волту я ничего не расскажу. Всё будет только между нами. Она взяла меня за руку, глядя так, будто я её дочь. — Ну же, — подбодрила она. Деваться было некуда. — Мою мать арестовали месяц назад, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я осталась одна. Сначала просто сидела дома… почти не выходила. Потом появился один парень. Он стал общаться со мной, звонить… Но когда мне стало лучше, он отдалился. Сказал, что специально перестал, чтобы я сделала первый шаг. Что я в яме, а он скинул верёвку. Что это значит вообще?.. Короче, стало хуже, чем было. София молча слушала, а потом неожиданно обняла меня за плечи. Тёплые руки, запах домашнего мыла, мягкое, почти материнское движение… Я замерла. Это было слишком приятно. Настолько, что я забыла и про неловкость, и про всё остальное. Моя мать обнимала меня разве что в детстве, да и то редко. А сейчас — я бы позволила этому длиться вечно. — Вот что я тебе скажу, — тихо произнесла София, отпуская. — Ты как роза с шипами. Никого не подпускаешь. Даже сейчас — я обняла тебя, а ты будто впервые в жизни это почувствовала. Тебе нужно тепло, но ты никогда не делаешь первый шаг. Я права? — Не знаю… Наверное, — кивнула я. — Если хочешь, чтобы стало лучше, — начни с себя. Не жди счастья — иди к нему сама. Она всё ещё держала мою руку. — Знаешь, предложение мужу сделала я. Пока другие ждали, я взяла всё в свои руки. И теперь у меня четверо детей. Так что не бойся. — Ясно, — пробормотала я. — Видимо, твой парень очень тебя любит, — мягко улыбнулась она, — раз решился на такой риск, лишь бы вытащить тебя из пучины тоски и грусти. У меня защипало глаза. Может, это и был тот кусочек пазла, которого мне не хватало… Я ведь действительно только ждала, что он вернётся, но сама ничего не делала. — Спасибо… — выдавила я, едва сдерживая слёзы. — У вас хороший сын. — Не плачь, а то и я начну, — улыбнулась она, — ешь, пока не остыло. *** Весь оставшийся день я провела дома, погружённая в раздумья о словах Софии. Она была права. Ещё в первом цикле у меня возникала мысль, что пора выйти «в люди», но тогда это был скорее мимолётный порыв, чем зрелое, осознанное решение. Сейчас же всё ощущалось иначе. Я понимала: больше нельзя прожигать время в одиночестве, застревая в своей скорлупе. К вечеру, когда на небе начали загораться первые звёзды, я вышла на балкон. Там, среди прохладного воздуха, мне вдруг стало смешно и стыдно за собственные обиды: ведь и правда, по сравнению с космосом и его бездонной бесконечностью мои проблемы казались крошечными, почти незаметными. Тогда я решилась. Достала телефон и написала Шедоу короткое сообщение с просьбой прийти. С минуту я колебалась, держа палец над кнопкой отправки, но всё же нажала. Сразу же после этого уткнулась лбом в прохладные перила, мысленно рисуя картину его прихода: вот он стоит на пороге, и нам придётся говорить — о нас, о чувствах, о всей этой сумятице. Я только надеялась, что не провалюсь сквозь землю от неловкости. И вот — на пороге действительно оказался он. Шедоу не засыпал меня вопросами, но по его глазам я поняла: моё сообщение его обрадовало. — Здравствуй, — тихо сказала я, открывая дверь. Слова путались, как непослушные нити. — Я… то есть… эм… как дела? В голове тут же зазвенела паническая мысль: Что я только что ляпнула? «Как дела»? Серьёзно? — Вроде норм, — почесал он затылок, явно недоумевая. — А куда ты с Волтом ходила, что после этого аж решила мне написать? Я не против, наоборот, просто любопытно. — Куда надо — туда и ходила! — привычно огрызнулась я, но почти сразу поняла: если хочу меняться, с этой резкостью пора завязывать. Однако извиниться так и не решилась. — Ясно, — буркнул он, переминаясь с ноги на ногу. — Давай прогуляемся по лесу, — предложила я, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Там темно, моего лица не будет видно… мне будет легче говорить. — Как скажешь, — улыбнулся он и, отступив в сторону, галантно указал рукой на выход. К этому времени почти совсем стемнело. Постепенно небо начали заполнять тучи. Мы шли по узкой тропинке, где едва хватало места для двоих. Шедоу достал смартфон и включил фонарик. Луч света то и дело перескакивал с холодной земли на валуны, блеск влажных веток, пятна молодой весенней травы. Лес жил своей ночной жизнью: стрекотали сверчки, перекликались совы, а где-то в гуще кустов мелькал тихий шорох. Мы осторожно переставляли ноги, избегая корней и коряг. Я подняла взгляд к небу, но кроны деревьев плотно заслонили звёзды. Да и неважно - тучи в любом случае мешают. И сейчас казалось, что кроме меня и Шедоу в этом мире никого нет. — Волт познакомил меня со своей матерью, — решилась начать я. — Она… хорошая женщина. Обняла, накормила, помогла кое-что понять. — А меня что, не позвал? — оживился Шедоу. — Я бы тоже бесплатно похавал. — Я тебя прошу, не сейчас, — перебила я, чувствуя, что его шутки только мешают собраться с мыслями. — Веди себя серьёзно. — Ладно, извини, — кивнул он, принимая тон разговора. — Так что ты поняла? — Что… если хочу перестать страдать в одиночестве, нужно самой начать действовать, — слова давались тяжело. — Ты ведь именно это пытался до меня донести, да? — Так точно, детка, — заметно повеселел он. — Хочешь чего-то — переступи через себя и иди к цели. От этого его «детка» мне вдруг стало тепло. Другую на моём месте такое обращение могло бы обидеть, но он не называл меня так уже давно, и в нём было больше нежности, чем фамильярности. Я решилась пойти дальше: — Тогда… — мы остановились, я зажмурилась, собираясь с духом. — Тогда расскажи мне о себе. Он тут же оживился. — Ну значит так… Меня зовут Шедоу. Сейчас я живу у своего приятеля Майка. Любимый цвет — синий. В еде обожаю всё острое и горячее, ну ты понимаешь. Мотоциклы люблю, тачки разные… А, вот! Как-то прыгал с парашютом и ни капли не испугался — в отличие от тряпок, что прыгали со мной. Так что, если что, защитить тебя смогу, не сомневайся. Дальше он с жаром говорил обо всём, что приходило в голову, щедро размахивая руками с телефоном. От этого свет фонарика делал его похожим на маяк, что подаёт сигнал заблудшим в темноте. А я… я просто смотрела на него и слушала. И вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Всё моё волнение куда-то растворилось, а на его месте воцарилось спокойствие. Я была так рада, что наконец сделала то, что должна была сделать ещё давно. И плевать, кто и что подумает. Я должна жить ради себя. Я не обязана никому ничего доказывать. Я такая, какая есть. — Ну, а обо мне ты и так многое знаешь, — решила я ответить, стараясь говорить непринуждённо. — Сижу дома, люблю «Синий лотос», люблю смотреть на звёзды… Шедоу слушал меня с вниманием, не перебивая, пока я не закончила. — Хорошо, что ты мне написала, — сказал он, и в его голосе звучала искренняя радость. — Давай, в знак нашей, надеюсь, дальнейшей дружбы, сделаем что-то необычное? — Что именно? — спросила я, почувствовав, как во мне просыпается любопытство. — Ну, например… — он наклонился и поднял с земли пару мелких тёплых камешков, которые легко помещались в ладонь. Один из них он протянул мне. — Можно… зарыть наш топор войны. Хотя, у нас и войны-то толком не было, да и топора нет, да и вообще это просто выражение… короче… — Ты хочешь закопать эти камушки в землю, я правильно поняла? — Точняк! — оживлённо воскликнул он. — Ну как идея? — Да, пожалуй, забавно, — согласилась я. Мысль была странная и чуть детская, но если Шедоу этого так хотелось, почему бы и нет? Он осмотрелся, посветил фонариком по сторонам и нашёл длинную, сухую ветку — достаточно крепкую, чтобы вырыть ямку. — Видала, какая длинная палка? — он с улыбкой продемонстрировал находку, явно довольный собой. — Это тебе не шуточки. Эту реплику я предпочту оставить без комментариев. Мы убрали камни в карманы. Шедоу вручил мне свой телефон с включённым фонариком, а сам принялся копать землю с энтузиазмом, будто это было что-то большее, чем просто игра. Он размахивал палкой всё сильнее, и каждый удар по земле отдавался глухим звуком. Вдруг что-то твёрдое прервало этот ритм. — Камень, что ли? — пробормотал он. — А ну, посвети сюда. Я наклонилась и направила луч в ямку. Там, в темноватой земле, показалось нечто бежевое, неровное, словно камень странной формы. Шедоу пару раз постучал по находке, затем, с нарастающим интересом, начал осторожно раскапывать её. И в этот момент внутри меня что-то болезненно сжалось. — Майлин… — в его голосе мелькнуло напряжение. — Это то, о чём я думаю? Моё сердце ухнуло вниз. И вдруг я поняла — место вокруг казалось до боли знакомым. Где-то я уже стояла здесь. Шедоу копал всё быстрее, пока из земли не показалась кость. Человеческая. Он взял её в руку, бросил на меня быстрый взгляд и, уже не сдерживаясь, стал рыть рядом. Маленькие ямки вокруг первой обнаруженной кости обнажили ещё больше — вскоре стало ясно: перед нами было захоронение шестерых человек. Время превратило их в кости, лишив плотских черт, но не стерев ощущение чужой трагедии. — Шедоу… — голос мой дрогнул. — Это ведь то самое место, где мы оказались… в прошлом. Он будто впал в одержимость. Выкапывая черепа, он хотел убедиться до конца. Среди них было три с пробитым виском и один с пробитым лбом. Один — меньше других — и я безошибочно поняла: это был мой. Ещё два, и он сразу узнал пробитие в правый висок… Но был ещё и в левый. Мы застыли, не в силах говорить. Я медленно потянулась и взяла в ладонь свой череп. Холодный, влажный от земли, он был тяжёл и страшно реален. В памяти вспыхнула сцена из пещеры — момент, когда я сама лишила себя жизни. Для меня это произошло 18 лет назад, но по ощущениям — будто вчера. В тот миг по коже побежали мурашки, а внутренности сковал ледяной ужас. Ветер усилился, лес зашумел глухо, тучи полностью заволокли небо. Моих плеч коснулись несколько капель воды, что предвещали дождь. Волосы били по лицу, но я всё смотрела на этот череп, осознавая: я держу в руках саму себя. Лицо моё исказилось, дыхание стало неровным. Шедоу, поняв, что мне нужно вырваться из этого оцепенения, осторожно, но решительно забрал находку и положил её обратно в землю. — Майлин! — он резко схватил меня за плечи, встряхнув. — Начинается гроза! Уходим! Его голос вернул меня в реальность. Он схватил меня за руку, и мы бросились бежать, перепрыгивая корни и скользя по мокрой земле. Где-то впереди, в сгущающейся темноте, показался тёмный проём пещеры. Я вопросительно посмотрела на него, и он только кивнул. Внутри было тепло и сухо. Снаружи дождь барабанил по листве, по веткам, по земле, но здесь царила глухая, спасительная тишина. Мы сели ближе к входу, не решаясь уходить вглубь. Шедоу выключил фонарик, бережно сохраняя заряд. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он тихо, и в его голосе звучала забота. — П… пойдёт, — ответила я, но губы предательски дрожали — и от холода, и от пережитого. В этот момент мне было всё равно, как я выгляжу — растерянной, напуганной или смущённой. Вдруг гром раскатился так близко, что пещеру на мгновение осветила ослепительная молния. В этом белом свете я успела увидеть его взгляд, полный тревоги. Не раздумывая, он придвинулся ко мне и крепко обнял, обхватив руками талию. Я прижалась к его плечам, чувствуя, как промокшая ткань рубашки липнет к коже. Наши дыхания смешивались, мои волосы касались его лица. И хотя мы сидели в месте, где когда-то нашли свою смерть, страха уже не было. Были только мы двое — и шум дождя, отрезанный стенами пещеры. Я закрыла глаза и просто обнимала его, пока снаружи молнии резали небо.