На северной стороне

Set the(your) demons on fire Do you best to win Just as long as you've got The power within

(c) Plazma «Mystery (The power within)»

***

Эсме не разговаривала с ним уже третью неделю. Превращение она пережила относительно легко, но питалась нехотя кровью животных, которую Карлайл исправно приносил ей. Эсме выбрала комнату с окнами, выходящими на северную сторону. На втором этаже, возле лестницы, ведущей на чердак. Самую дальнюю, с тяжёлыми шторами и мебелью из тёмного дерева. И не выходила отсюда с тех пор, как Карлайл привёз её в свой дом. Некогда мягкая, светлая, улыбчивая. Та, которую он впервые встретил совсем девчонкой, превратилась… ну да, превратилась в вампира. Краски ушли с её золотистой кожи, но совсем не поэтому она казалась осунувшейся и безжизненной. — Я могу тебя осмотреть? — тихо спросил Карлайл, поставив поднос с графином и стаканом на прикроватную тумбочку. Эсме даже не обернулась на запах крови — она вертела в пальцах перо, безучастно глядя в окно. На секретере перед ней лежал раскрытый на пустой странице дневник, где не было написано ни строчки. — Послушай, я хотел дать тебе второй шанс… — Вечность вспоминать о том, что я не смогла удержать, — бесцветно продолжила Эсме, пока Карлайл собирался с мыслями. Зато она заговорила. Лёд тронулся? — Ты не виновата в том, что случилось. Ты многое пережила и… — Избавь меня от душеспасительных речей, — уже куда злобнее оборвала Эсме. — Смотри и уходи. — Тебе не помешало бы выйти на свежий воздух. Эсме запустила в него чернильницей. Конечно, Карлайл уклонился — его рефлексы были отточены веками. Но он даже восхитился тому, с какой силой стекло впечаталось в стену, окропив зелёные обои чёрными пятнами и оставив трещину, прежде чем разлететься на осколки. — Вспомнить ещё и о том, что мне не нужно дышать? — прошипела Эсме. Карлайл невольно залюбовался тем, как блеснули её глаза — ещё не золотые, как у него самого, но уже и не цвета выдержанного бургундского. — О том, что я никогда больше не стану матерью? Не смогу любить? — Любовь — это нечто более сложное, чем химические процессы организма, — философски заметил Карлайл. Вслед за чернильницей последовала книга — не тот дневник, в котором она так и не написала ни строчки, другая. Почти против воли Карлайл отметил название, пока книга летела мимо: «Дракула» Брэма Стокера. Этот роман вышел около тридцати лет назад и знатно позабавил Карлайла в своё время. Если Эсме его читала, возможно, её тоже, раз она… ожила. Не физиологически, конечно. — Ты пришёл осматривать меня или раздражать? — Эсме с трудом взяла себя в руки и снова опустилась на стул, с которого успела вскочить, подобно разъярённой кошке. Вновь отвернулась к окну. По мутному стеклу крупными каплями стекал дождь — вечный спутник вампиров, избегающих солнце. — Если второе, тебе это удалось, поздравляю. И это Карлайл не стал напоминать о том, что любить — в её понимании — и иметь детей Эсме в любом случае бы не смогла. Потому что, если бы не вмешательство Карлайла, она бы и закончила там, где он её обратил: в морге городского госпиталя Эшланда. Эсме тогда уже сделала выбор: покончить с собой, потеряв ребёнка и веру в мужчин. — Приляжешь? — как можно мягче попросил Карлайл. — Пока ты приводишь себя в порядок, я уберусь здесь. — Привожу себя в порядок? — Эсме выразительно приподняла бровь и совершенно очаровательно усмехнулась. — То есть раздеваюсь за ширмой, чтобы не смущать доктора-вампира, который навидался за несколько сотен лет и голых трупов, и голых женщин? — Ты — особенная, — совершенно не стесняясь, честно ответил Карлайл. Помолчал и добавил: — И без тебя я не справлюсь с Эдвардом. На это Эсме промолчала. Она не сказать что сильно прониклась Эдвардом, но какую-то симпатию к нему, очевидно, чувствовала. Возможно, потому что считала их обоих жертвами Карлайла. В кровать Эсме легла обнажённой, с пером в руке, испачканном в чернилах. Чернила теперь пачкали и белоснежные простыни — единственное, пожалуй, яркое пятно в комнате. Если не считать саму Эсме. Смысла отмывать тушь с обоев и пола тоже не было — обои проще переклеить, а что до дубовых досок паркета… в любом случае, этот дом им придётся покинуть уже лет через десять, если не меньше. И древесина достаточно тёмная, чтобы пятна не бросались в глаза. Эсме не потянулась к графину с кровью, не стала и провоцировать Карлайла, который краем глаза поглядывал на неё, пока убирал осколки чернильницы. Медленно, не торопясь. С обычной человеческой скоростью; с метлой и железным неудобным совком. Вампир-Карлайл уже долго существовал среди людей, научился степенности и мимикрии, довёл движения до автоматизма. Острым кончиком пера Эсме вскрывала себе кожу, пытаясь собрать остатки крови, ещё не превратившейся в яд. Простынь стала для неё новым дневником. Как пятно от потери девственности, на белой ткани было выведено лишь одно слово: Джозеф. Сын Эсме, родившийся и сгоревший за два дня от лёгочной лихорадки. — Вампиры тоже не бессмертны, нас можно убить навсегда. Эсме была настолько поглощена попыткой вскрыть себе затягивающиеся на глазах вены, что не заметила приближения Карлайла. Ему даже показалось, что она вздрогнула, услышав его тихий голос. — Ты больше не сможешь иметь своих детей, но ты можешь полюбить чужих. Познать любовь снова — и не только в романтическом смысле. А можешь навсегда покинуть этот мир. Я знаю тех, кто способен исполнить такое желание, если вдруг… Он не смог закончить. — А ты, значит, не способен? — Ало-янтарные глаза прищурились с вызовом, который Карлайл не принял. — Не способен брать ответственность за собственные поступки? Какой из тебя врач? Тем более вампир? — Как ты правильно заметила, я вампир. Но в первую очередь врач. Я спасаю, а не убиваю. Даже если моё спасение кажется проклятием. Возможно, ты права, Эсме. Возможно, я труслив и делаю неправильные вещи. Даже после собственной смерти. Но разве это не означает, что что-то человечное в нас всегда остаётся? Тишина, повисшая между ними, длилась секунду — и вечность. Карлайл впитывал ненависть Эсме как яд, понимая, что блеф может не сработать. Он давал ей выбор, но прекрасно понимал, что слишком привязался, чтобы действительно позволить себе отпустить её теперь. — Ты обещал мне осмотр, — Эсме первая нарушила затянувшееся молчание. Дождь перешёл в ливень, барабаня по крыше и окну пустого чердака, эхом отдаваясь в комнате. Карлайл проскользил взглядом по её нагому телу, по изящным рукам, которыми она потянулась к нему. По застывшему в возрасте двадцати шести лет лицу. Эсме нельзя было назвать роковой красоткой, но харизму видно невооружённым глазом, а вампиризм вносил свои эстетические коррективы. Карлайл верил, что однажды это лицо вновь озарится знакомой светлой улыбкой. Он сделал шаг вперёд. Подошёл к кровати вплотную. Вытащил из кармана халата все инструменты, которые могли понадобиться ему для осмотра, и положил на тумбочку, прямо на поднос. Позволил Эсме запачкать халат пятнами крови и чернил, когда она начала медленно, подражая ему, расстёгивать пуговицы. — Ты ненавидишь меня за жизнь? Тогда почему? — Потому что не одна. И я ненавижу не только тебя. Себя я тоже ненавижу — за смерть. Больше слов в этот дождливый, хмурый — как всё вампирское существование — день не было сказано. Но их ждали сотни и тысячи следующих, чтобы смириться с новой реальностью и научиться её любить.