На грани Рагнарёка

      Вечер опускался на Рейкьявик серой тяжестью. Брусчатка после дождя блестела, отражая тусклый свет фонарей, и казалось, что город растворяется в длинных тенях. Дома, окрашенные в яркие цвета, выглядели почти сказочно на фоне хмурого неба. Красные, жёлтые, голубые крыши создавали странный контраст с влажной осенней улицей.       Виктор всегда любил это время. Дни с налётом мистики и сказочности, когда по тротуарам бродили дети в масках троллей и ведьм, подростки в ярких плащах с пластиковыми черепами в руках. В это время казалось, что в воздухе смешивались ароматы кофе, свежей выпечки и неуловимое ощущение праздника. Но сквозь это сладкое и уютное ощущение чувствовался лёгкий привкус дождливой земли и запах морской соли, который приносил ветер с океана.       Он вывел из гаража свой старенький Suzuki Jimny и неспеша двинулся к выезду из города.       На окраинах, где дома встречались реже, ночь казалась длиннее, а тьма гуще, тусклый силуэт горы Эсья на горизонте выглядел как фигура сторожевого великана, дышащего в темноту. Ветер, скользя от дома к дому, приносил с собой запах влажного мха и серы.       Машина мягко скользнула на гравиевую дорогу Крýсувикюрлейд, по обе стороны от которой растянулись чёрные пористые лавовые поля, местами покрытые серо-зелёным мхом.       Проехав по безлюдной дороге чуть больше получаса и оставив позади яркие огни Рейкьявика, Виктор увидел большой курган. Подъехав почти вплотную, он остановил машину на давно подготовленной площадке, достал фонарь и шагнул по мягкому мху ко входу.       Внутри было прохладно и почти темно. Стены пещеры дышали древностью, а воздух пах сыростью и камнем.       Этот курган они нашли несколько месяцев назад и сразу принялись за раскопки. Гробница, обнаруженная в недрах лавовых полей, была очень древней, и символы на ней никак не поддавались трактовке.       Виктор почти месяц ночи напролёт просиживал в поиске информации, но не продвинулся дальше того, что расшифровал надпись: «Когда тот, кто покоится здесь, пробудится, мир поглотит тьма, и время его закончится».       К мистике, будучи скептиком по натуре, он всегда относился как к сказке: слушал с удовольствием, но совершенно не верил в то, что древний труп может ожить. Хотя в его окружении тех, кто верил во всю это ерунду, было довольно много.       За последние десять дней ему поступило почти тридцать предложений с запросом на ночную экскурсию к гробнице.       Кто-то из знакомых даже написал, что раз в году на Хеллоуин в лавовых пещерах можно услышать голос умерших или увидеть своё истинное предназначение. И возможно, найденное в этом кургане и есть тот самый голос.       Виктор передёрнул плечами, вспомнив о бреде, который был во всех письмах. И сделал несколько шагов вперёд.       Включив фонарь, повесил его на крюк, вбитый в стену. У саркофага в глубине пещеры стоял поднос со свечами, яблоками и тыквой, придавившей лист бумаги.       — Здесь покоится Бог Смерти. Людям не место в его обители. Уходите, пока не поздно. И, может быть, вы выживете, — озвучил Виктор написанное и закрыл лицо ладонью. — О боги! Дайте мне терпения! Откуда в головах современных людей столько мракобесия? — Скомкав дурацкое послание и собрав все подношения, Виктор понёс их к мусорным бакам, стоявшим у выхода из пещеры. В этот момент фонарь на стене мигнул и погас. Глаза ещё не успели привыкнуть к полумраку, как небо разрезала молния, освещая узкий проход и рассыпав по стенам пещеры причудливые тени. Земля задрожала под ногами. Ветер загудел в лавовых трещинах снаружи, а капли дождя зазвенели по камням. Раскат грома, казалось, раздался совсем рядом, а земля снова дрогнула. Со свода пещеры посыпались мелкие камешки, неприятно царапая кожу. — Мой Бог! Только этого мне не хватало! — Виктор, сложив подношения в мешок для мусора и сунув его в бак, вернулся к фонарю. Но попытки вернуть его к жизни успехом не увенчались.       — Тебе помочь? — Голос, раздавшийся из-за спины, был таким тёплым и знакомым, что Виктор невольно развернулся, всматриваясь во мрак.       — Кто здесь? — Темнота в глубине пещеры стала вдруг очень густой. Словно кто-то залил всё пространство тёмными чернилами. Виктор не мог различить ни стен, ни сводов, ни того места, где должен быть выход, ни саркофага.       — Хм…       — Что за шутки? Я всё равно не поверю во всю эту ерунду про Бога Смерти. — Виктор безуспешно вглядывался вперёд, не решаясь отойти от стены.       — И почему?       — Потому что все Боги давно забыли об этом мире. Потому что им всем давно наплевать на поклоняющихся им людей. Потому что они давно разучились слышать людские мольбы.       — А ты хотел, чтобы тебя услышали? — Кожи на шее Виктора коснулось чьё-то тёплое дыхание. Но стоило ему протянуть руку в попытке коснуться того, кто был рядом, как ощущение исчезло. — Ответь.       — Я был молод и глуп. Я верил в сказки и сны.       — Так чего же ты просил у Богов?       — Какое это имеет значение?       — Просто скажи, о чём просил?       — Да тебе-то что? Подумаешь, влюбился в парня из сна и попросил Богов привести его в мою жизнь. Смешно, правда? Смейся! Почему ты не смеёшься? — Виктор сам не понимал, почему ведёт этот странный диалог с темнотой. И тем более не понимал, зачем рассказывает кому-то о том, что хранится в глубинах памяти.       — И Боги не услышали, да? А если всё не так? Что если у вас с богами просто по-разному течёт время? Что если ты должен был просто оказаться в определенном месте в определённый день и час? — Голос, продолжавший невидимой бабочкой скользить в темноте, то приближался, то удалялся, заставляя Виктора поворачивать голову.       — Ну да. Как же. И где и когда я, по-твоему, должен был быть?       — Ну, например, в старом кургане в Ночь Всех Святых. В ту ночь, когда даже духам и призракам позволено почувствовать себя живыми.       — Смешно. Нет, правда смешно. То есть, ты хочешь сказать, что через пятнадцать лет, ночью, в тёмной пещере, я вдруг встречу того, в кого влюбился во сне? Ну и где же мой суженый? Ау! Милый, где ты? — Виктор сам слышал боль и обиду, звучавшие в голосе. Даже по прошествии стольких лет он помнил тот самый сон в мельчайших подробностях. Помнил, как красивый молодой мужчина закрыл его собой от летевшей прямо в сердце стрелы. Помнил любовь, застывшую во взгляде самых родных глаз. Помнил, как на коленях молил о прощении того, кто уже не мог его услышать. Помнил вспышки чужих факелов и тяжёлую руку на голове. Помнил, как его хвалили и называли героем, победившим великого Хельмара. Помнил, как собственное сердце умирало от одиночества и тоски по несбывшемуся. Помнил, как, проснувшись среди ночи, вытирал мокрые дорожки с лица. Помнил, как, вглядываясь в звёздное небо, просил всех Богов вернуть в его жизнь того, кого он так любил в прошлой. Он всё это помнил. Помнил и то, как во всех, кто появлялся в его жизни, искал хоть мимолётное сходство с тем, кого видел во сне и так и не смог забыть. Он всё это помнил, но именно поэтому не верил в сверхъестественное.       — Ты издеваешься, смертный? — лицо Виктора обдало холодом. — Ты снова позвал меня и притворяешься, что не помнишь?       — Снова?       — Ты хочешь сказать, что совсем ничего не помнишь? Не помнишь, по чьей вине я тысячу лет провёл в этом месте? Не помнишь, как клялся всегда быть рядом? Не помнишь, как твой отец и братья объявили награду за мою голову? Не помнишь, как просил меня уйти? Не помнишь, как моя кровь сочилась сквозь твои пальцы?       — Я…       — Хорошо! Я покажу тебе! — На плечи Виктора легли чьи-то холодные ладони. Мир вокруг словно укрыло туманом, и пещера исчезла, в мгновение сменившись на маленькую площадь древнего города. Всё вокруг было зыбким, мерцающим. Но почему-то очень знакомым. Вокруг скользили чьи-то тени, слышался смех, играла музыка.       — Где мы?       — Мы дома. Помнишь это место? Здесь я впервые увидел тебя. Ты убегал от братьев и смеялся. Звонко, весело, заразительно. Так, как могут только те, кто ничего не боится. Я захотел подойти ближе, а ты врезался в меня и обнял, чтобы не упасть. Обнял того, кто давно не помнил, как выглядит его тело и как это — быть живым. Того, кто скользил между мирами, принося разрушения, хаос, боль и смерть. Того, кто даже не мечтал, что его смогут заметить. Но ты посмотрел на меня виноватым взглядом и улыбнулся. Улыбнулся и протянул небольшую тыквенную конфету. А потом вдруг спросил, не хочу ли я составить тебе компанию на этом празднике? Ты водил меня от шатра к шатру и радовался, как ребёнок, деревянным свистулькам, сахарным петушкам и даже шарлатану-звездочёту. И я радовался вместе с тобой. Ощущал тепло твоих пальцев в своей ладони и понимал, что больше не смогу тебя отпустить. Здесь ты обещал, что мы всегда будем вместе. — Голос вдруг смолк, а пальцы на плечах Виктора сжались.       — А что было потом?       — Потом мы встретили твоего отца. И он узнал меня. Мы много раз виделись на поле боя. Много раз я уводил с собой тех, кто был ему дорог.       — И он убил тебя?       — Нет. Разве мог он убить меня? Я же Бог Смерти. Меня нельзя убить. Я сам. Сам отдал свою жизнь.       — Зачем?       — Он пообещал, что за это сохранит твою.       — Но это же был мой отец. Разве он мог убить меня?       — Кроме тебя у него было ещё десять детей. Одним больше, одним меньше. Ему было всё равно. Важно было сохранить свой народ. Избежать Рагнарёка, который несло моё появление.       — И ты согласился? — В глазах Виктора стояли слёзы, а тело пробивал озноб. — Почему?       — Потому что ты видел меня. И не боялся. И любил. — На последнем слове голос позади дрогнул, а пальцы на плечах разжались.       — Хельмар, не уходи! Ты же Хельмар, я не ошибся? Ты тот, кого я видел во сне и кого просил вернуть?       — Сам скажи. — Из темноты к Виктору шагнула высокая фигура в совершенно белом, так не уместном в эту ночь плаще. Его лицо было не тем, что снилось Виктору, но в тоже время это был именно Хельмар. Тот же настороженный взгляд, те же плотно сжатые губы, тот же шрам, рассекающий левую щёку.       — Ты, — Виктор протянул руку и осторожно коснулся лица молодого красивого мужчины, стоявшего напротив. — Ты вернулся, — сделав шаг, обвил чужую талию руками, словно делал так не один раз. — Больше не оставляй меня, — слова срывались с губ сами, не давая возможности задуматься.       — Я не могу. Ты же прочёл, что написано на саркофаге? Если я останусь, мир поглотит тьма. Это моя суть. Моё проклятие. Я могу покинуть загробный мир без ущерба для всего живого лишь раз в тысячу лет. Только в эту ночь и при условии, что ты будешь рядом. Это единственное, что я смог вымолить у того, кого ты называешь Богом.       — А ты? Как называешь его ты?       — У меня тоже есть родители. И они любят меня. И им было больно, когда одна из моих жизней закончилась так, как закончилась. Отец до сих пор не может этого забыть. И боится, что мне опять причинят боль. Именно поэтому меня не пускают в ваш мир.       — То есть у нас есть только эта ночь? Только одна? — Виктор лихорадочно пытался найти способ оставить этого мужчину себе. Он уже забыл, что ещё утром не верил в мистику. Забыл, что не верил в любовь. Забыл, что не хотел ни с кем связывать себя никакими узами. Сейчас он был уверен, что обязательно умрёт, если потеряет этого человека опять.       — Уже меньше. Я должен уйти, когда солнце позолотит горизонт и мир смолкнет в предрассветной дрёме. Но пока я здесь, ты можешь попросить что угодно. Кроме того, чтобы я остался, — будто услышав мысли Виктора, закончил Хельмар.       — Будь со мной! Подари мне своё тепло! Люби меня! — Виктор в отчаянии вжался в чужое жесткое тело.       Он не заметил, как мир вокруг снова покрылся рябью и изменился, перенося их в его собственную спальню. Когда настойчивый рот горячо и страстно захватил его губы в поглощающем поцелуе, руки Виктора погрузились в чужие волосы, а затем обхватили шею. Он, не задумываясь, толкнул Хельмара к кровати. Тихий рычащий стон, от которого у него ёкнуло внизу живота, а жар удовольствия прокатился по яйцам, был самым желанным ответом. В то время, когда Виктор провёл языком по шее до самого уха и втянул губами мочку, руки Хельмара бродили по всему его телу, спине, заднице, прижимая его ближе. И он был уверен, что стоит ему только отстраниться, как он моментально умрёт. Сердце готово было пробить грудную клетку. В голове мутилось от возбуждения. А под сомкнутыми веками всплывали цветные картинки, словно кадры из порнофильма, смешиваясь с реальностью.       Маленькая тёмная спальня с огромной кроватью, в центре которой сплелись два обнажённых тела, почти не различимые под балдахином.       И в тот же миг на его собственной кровати Хельмар вжался в него сзади, медленно и сильно. Целовал в шею и улыбался. Ему явно нравилось это, потому что он держал Виктора за запястья, словно приковывая к постели.       — Сделай это! — Тихий приказ, которому Виктор подчинился беспрекословно, опираясь на локти и приподнимая задницу. — Какой хороший, послушный мальчик! — Глубокий мягкий голос задевал какие-то странные точки внутри, заставляя стонать и прогибаться сильнее. Когда непонятно откуда взявшееся масло потекло по его коже и чужим пальцам, Виктор снова застонал. Хельмар несколько раз медленно и осторожно нажал пальцем, скользнув внутрь и обратно. — Какой горячий и узкий. И такой отзывчивый. — Чужой голос дразнил и ласкал, заставляя Виктора издавать глубокие скулящие звуки, которые стали словом «ещё». Хельмар добавил второй палец, и он снова выгнулся, насаживаясь на его руку. — Тебе нравится это?       — Хочу больше. Мне нужно больше! — Простонал Виктор. Его голова откинулась назад, а он потерялся в ощущениях. — Возьми меня. Пожалуйста.       Хельмар вытащил пальцы, чтобы, приставив член к пульсирующему от возбуждения отверстию, толкнуться внутрь.       Виктор принял его целиком, так совершенно, так полно. Он стонал, пока каждый сантиметр заполнял его. Хельмар схватил его за бёдра и остановился, когда погрузился так глубоко, как только мог, чтобы успокоиться и отдышаться.       Он уже не понимал, где воспоминания, а где явь. Выгнув спину, откинулся на плечо Хельмара и посмотрел вверх, ища его взгляд.       — Мой, — прошептали ему в затылок. А он застонал протяжно и громко, прислонив голову к шее Хельмара, задыхаясь и скуля.       Когда Хельмар сделал круговое движение бёдрами, Виктор вздрогнул, вскрикнув. Закинув руку назад, схватил Хельмара за волосы и качнулся, насаживаясь.       — Сделай так снова, — умолял он. — Ещё.       И Хельмар повторил. Затем снова и снова.       Виктор откинул голову назад, и приглушенный крик вырвался из его груди, когда он кончил, выплёскиваясь на простыни. Враз, лишившись зрения и слуха, теряя разум и ощущение реальности, он напрягся, сжимая член Хельмара, и заставляя его кончить на секунду позже. Ему хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Ни это ощущение, ни этот момент.       Хельмар обнял его поперёк груди и мягко опустил на матрас, всем своим весом прижимаясь к его спине. Он всё ещё был внутри и водил ладонями по длине рук, волосам, бёдрам. А когда добрался до кистей, быстро переплёл пальцы, чтобы поднести их к губам и целовать один за одним.       — Спасибо, — тихий выдох в спутавшиеся на затылке волосы. — Спасибо, что ты был в моей жизни. Я никогда тебя не забуду. Ты моё счастье и мой Рагнарёк. — Хельмар шептал нежные глупости, словно убаюкивая, а Виктор улыбался, смежив веки и крепко держа бога смерти за руку.       Когда он проснулся, за окном уже крался серый рассвет. Ночь Всех Святых Была на исходе. А в доме было пусто и тихо.       — Хельмар! — голос эхом отразился от стен. — Хельмар! — крик в пустоту, в которой уже никого не было. В предрассветных сумерках ветер носил по улице обрывки фантиков и звенел украшениями на соседнем магазинчике, когда Виктор, застёгивая на ходу пальто, выбежал к на удивление быстро приехавшему такси. — Двадцатый километр Крýсувикюрлейд, — назвал он адрес позёвывающему водителю. И, поймав удивлённо-испуганный взгляд, добавил: — У нас там раскопки. Скоро должна новая бригада приехать, и мне нужно им всё показать.       Таксист, получив объяснение и внеплановую купюру, сделал вид, что всё так и должно быть. И, не задавая лишних вопросов, бодро двинулся к выезду из города.       — Приехали, — высадив пассажира, машина резко развернулась и помчался в сторону Рейкьявика так, словно под колёсами был не гравий, а совершенно новое асфальтовое покрытие.       Но Виктор этого даже не заметил, устремляясь ко входу в курган.       — Зачем ты пришёл? — Темнота окутала его, заключая в кокон и не давая сделать ни шагу.       — Хельмар, не уходи! Останься со мной!       — Ты бредишь, смертный? — Колкие слова злым шипением проникали в мозг, отравляя душу ядом обиды. — Я же уже говорил, что если останусь, погибнет весь ваш дурацкий мир. Ты не понимаешь, о чём просишь. Никогда не понимал.       — Я понимаю. Но мне всё равно. Я не могу тебя снова потерять.       — Ты всё равно меня потеряешь. Или ты думаешь, что весь мир погибнет, а ты останешься?       — Тогда можно тебя попросить?       — Ты забываешься, смертный. Я не джин из сказки, чтобы выполнять твои желания. Уходи!       — Лжец! Ты обещал, что выполнишь любое моё желание, пока ты здесь.       — Глупый, — кожу обожгло ледяным холодом, а шею сдавили чужие пальцы. — Но смелый. Ну что же, желай, смертный. Чего ты хочешь? Богатства? Славы? Власти? Смерти врагов? Чего?       — Убей меня. Если ты не можешь остаться, то и мне жить не зачем. Ты же Бог смерти? Просто забери мою жизнь. — После этих слов в пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Виктора. Он всматривался в темноту, надеясь, хотя бы перед смертью, ещё один раз увидеть Хельмара.       Но мрак постепенно стал рассеиваться, а в пещеру проскользнул первый робкий светлый блик. Виктор бросился к саркофагу. Ломая ногти и обдирая ладони до крови, он пытался сдвинуть крышку, ещё наполовину вросшую в стену. Он звал бога смерти по имени до тех пор, пока не потерял голос. Он безмолвно выл, привалившись к саркофагу, не чувствуя ни холода, ни того, что по его щекам текут слёзы. Скорчившись на полу, он не знал, сколько времени провёл в пещере. Не видел, когда пришла его команда. Не слышал воя сирен скорой помощи. Не чувствовал, как его кладут на носилки и несут в машину.       — Вик, мне нужно кое-что тебе сказать. — Эгиль, его ассистент и друг, был чем-то очень взволнован, но всё ещё мялся на пороге палаты. В больнице Виктор провёл всего сутки. Но даже консилиум врачей не смог сказать ничего более внятного, чем переутомление. Прописав полный покой, пожилой доктор отдал его выписку Эгилю и быстренько скрылся в ординаторской. — Только очень тебя прошу, не волнуйся. Доктор сказал, тебе нельзя.       — Эгиль, я не истеричная барышня. У меня просто переутомление, и я вполне способен тебя выслушать. Ты решил уволиться?       — Да если бы! — ассистент отвёл взгляд и нажал на брелок сигнализации. — Наверное, лучше, чтобы ты сам всё увидел. Поехали.       Когда машина свернула к знакомому выезду из города, что-то внутри Виктора больно царапнуло. Сжав кулаки до побелевшие костяшек, он вглядывался в дорогу перед собой.       Эгиль свернул на знакомую дорогу и Виктор не выдержал.       — Ты можешь объяснить, что происходит?       — Сейчас сам всё увидишь. Потерпи.       Машина приближалась к последнему повороту, после которого должен был показаться курган. И Виктор зажмурился, боясь не совладать с эмоциями. Сделав несколько глубоких вдохов и почувствовав, как машина замедляет ход, Виктор открыл глаза. Он был готов ко всему, но только не к тому, что увидел. А точнее не увидел. На месте, где ещё два дня назад возвышался большой холм, сейчас было абсолютно ровное пространство. До самого горизонта взгляд цеплялся только за бугристые выступы лавовых полей и клочки мха на камнях.       До этого момента Виктор думал, что умер в тот момент, когда остался один в пещере. Но оказалось, что это не так.       Где-то внутри ещё жила надежда, что он сможет доказать, что достоин того, что бы Хельмар остался рядом или забрал его с собой. Собирался приходить к саркофагу так часто, как только сможет. Но этим надеждам теперь не суждено было сбыться.       Внутри него всё словно заледенело. Но он смог выдавить из себя:       — Что произошло?       — Никто не знает, Вик. Когда тебя увезла скорая, мы поехали следом. А когда я вернулся, чтобы перегнать твою машину, здесь уже было вот так. Ни толчков, ни сейсмических сдвигов зафиксировано не было. Но место, где был курган, выглядит так, словно там веками ничего не было. Там даже мох есть. Хочешь, сам посмотри.       — Не хочу. Поехали домой.       Виктор прожил в Рейкьявике ещё месяц. Ещё месяц он бродил по ночным улицам, пытаясь найти те места, которые ему показал Хельмар. Три раза ездил к месту, где был курган. И подолгу сидел на массивном валуне, позволяя ветру, скинув капюшон, играть с его волосами.       — Не знаю, слышишь ли ты меня, но я пришёл попрощаться. Я никогда тебя не забуду. Ты лучшее, что случилось в моей жизни. Надеюсь, что там, где ты сейчас, ты сможешь быть счастлив и встретишь того, кто никогда не причинит тебе боли. Жаль, что это буду не я. Но я всё равно хочу, чтобы ты был счастлив и любим. Прости, Хельмар. И прощай. — Виктор шептал всё это, стоя на месте кургана и закинув голову к вечернему небу. Его глаза были сухими, а сердце мёртвым. Сегодня он пришёл в последний раз. Через несколько часов самолёт унесёт его на другой конец света, и он больше никогда сюда не вернётся.       — Виктор, нам пора. Нужно ещё отогнать машину и подписать документы с риэлтерским агентством. Ты уверен, что хочешь сдать дом в аренду?       — Я бы хотел его продать, но покупателей не нашлось. Так что пусть хоть кто-то живёт. Позвони мне, если вдруг кто-то откликнется на объявление о продаже.       — Ладно. Поехали.

***

      — Алло! Алло! Привет, дружище! Хорошие новости. На твой дом наконец-то нашёлся покупатель. Ты же не передумал его продавать? — Этот звонок раздался почти через год после того, как Виктор покинул Рейкьявик.       — Здравствуй, Эгиль. Нет, не передумал. Завтра отправлю тебе доверенность. Как ты? Как Аста? Дети?       — Да всё хорошо. Мальчишки спрашивают, когда дядя Виктор уже приедет в гости. Скучают за тобой. — Они дружили много лет. И сыновья Эгиля давно считали Виктора членом семьи. — Так что они жутко рады, что ты скоро приедешь.       — Эгиль, я же сказал, что отправлю доверенность. Нет смысла приезжать. А мальчишек отправляй ко мне на каникулы. Пусть погреются на солнышке. Я покажу им лучшие места для купания в Лос-Анджелесе.       — Понимаешь… Тут такое дело…       — Не тяни. Что не так?       — Твой покупатель запросил личное присутствие владельца на сделке. И дату сделки тоже назвал. Он хочет, чтобы ты с ним встретился тридцать первого октября. Я пытался объяснить, что из-за Дня Всех Святых это не лучшее время для сделки. Но он ничего не хочет слушать. Так что, если ты действительно хочешь продать дом, тебе придётся приехать.       — Ладно. Я сообщу тебе, когда куплю билет.       — Главное, не придумай бронировать отель. Ульфр и Ролант уже договорились, чью комнату отдадут дяде Виктору. Чуть не подрались за честь уступить свою кровать. Так что мы тебя ждём.       — Спасибо, друг! — Если бы Виктор ещё был способен на какие-то эмоции, он бы, наверное, расчувствовался. Но его сердце молчало уже год. И даже тёплые воспоминания о семье Эгиля не смогли растопить корку льда, которой оно было покрыто.

***

      Самолёт мягко коснулся земли и помчался к зданию аэропорта. Виктор почувствовал, как его тело вышло из оцепенения долгого перелёта, и всмотрелся через иллюминатор в стальную полосу океана и череду невысоких холмов.       Эгиля в зале прилёта он увидел сразу. Этот рыжий великан радостно улыбался и махал рукой, пробираясь на встречу сквозь толпу.       — С приехалом, — сказал он, забирая чемодан из руки Виктора, словно тот ничего не весил. И, обняв за плечи, повлёк в ту сторону, где была стоянка. — Сегодня у нас ясно. Так что тебе повезло. Вчера всё заливало.       Воздух за стенами аэропорта был плотный и влажный. Виктор вдохнул полной грудью. И закашлялся от перехватившего горло колючего морозного воздуха. За год он почти забыл и лёгкий запах серы, и обжигающие ощущения от температуры.       — А здесь ничего не изменилось, — сказал, садясь в машину и расстёгивая куртку.       — Да что у нас может измениться? Мы застыли в анабиозе сотни лет назад. Именно поэтому мы такие молодые и красивые, — рассмеялся Эгиль, но, тут же посерьёзнев, добавил: — А вот ты выглядишь уставшим. Ты же говорил, что у тебя офисная работа и щадящий график? Или ты совсем не спишь?       — Ну почему? Сплю. Иногда. — Виктор отвернулся с холодной отрешённостью рассматривая тянущиеся слева лавовые поля. Чёрные, пористые, укрытые мягким зелёным мхом, они напоминали о прошлом. О несбыточном. Виктор отвернулся и сглотнул, устремляя взгляд туда, где уже показались домики с дерзко яркими крышами. Красные, синие, жёлтые — они будто пытались раскрасить однотонную природу и обещали, что всё будет хорошо. И Виктор верил, что будет. Но не у него.       — Твой покупатель хочет встретиться сегодня в восемь. Попросил, чтобы ты сам показал ему дом. — Голос Эгиля вырвал Виктора из мыслей о невозможном.       — А? Хорошо.       — Вик, ты прости, я не смогу пойти с тобой. Сегодня День Всех Святых, и мальчишки попросили отвезти их на праздник. Ты сам знаешь, дома я бываю редко, поэтому не могу им отказать.       — Не бери в голову. Я прожил в этом доме всю свою жизнь. Уж, наверное, смогу один раз провести по нему экскурсию. — Виктор улыбнулся одними губами.

***

      Он шёл по знакомой с детства улице и ощущал, как на плечи опускается тяжесть. Его шаги замедлялись, а холод колол не только снаружи, проникая под пальто, но и изнутри, замораживая кончики пальцев. Дом стоял тёмный, пустой. Точно такой же, каким Виктор оставил его год назад. Плотные шторы закрывали от чужих глаз то, что таилось за стёклами. Не пропуская наружу ни света, ни жизни. Ни одной лампы, ни одного цветка на окне, ни следа, ни звука. Только шорох осеннего ветра, гоняющего по крыльцу сухие листья.       Виктор остановился у калитки и, сам того не замечая, задержал дыхание.       У двери, спиной к нему стоял человек. Не двигался, не стучал. Просто стоял, будто знал, что он придёт именно в эту минуту.       Его силуэт был не знакомым. Но сердце Виктора сжалось. Разум твердил, что сказок не бывает. И человек на крыльце был слишком настоящим, слишком живым для призрака.       Он шагнул ближе. Сердце вновь забилось слишком громко для пустой улицы. Это невозможно. Но душа бы так хотела... Но Хельмар мёртв. Он исчез. Он не может стоять здесь. Это не он. Это кто-то другой. Это…       — Извините, — голос сорвался, прозвучал тише, чем было нужно, чтобы его услышали. И Виктор, прокашлявшись, продолжил: — Вы… покупатель?       Фигура не двинулась. Но воздух дрогнул, будто сам мир сделал вдох.       Медленно, без спешки незнакомец повернул голову.       Хельмар.       Лёд прошёлся по позвоночнику на вдохе, а выдох Виктор сделать уже не смог, цепляясь взглядом за длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам, шрам на щеке, глаза, в которых плескалось вулканическое пламя.       Год. Год он пытался забыть. Прятался в Лос-Анджелесе, где в городском шуме днём невозможно различить собственных мыслей. А ночью включал музыку, чтобы не вслушиваться в тишину и не ждать чужих шагов, которых просто не могло быть. Продал всё, что связывало с прошлой жизнью, кроме этого дома.       А теперь стоял, словно в тени Рагнарёка, перед тем, кто был его началом и концом во всех жизнях.       Хельмар наконец-то полностью повернулся. И Виктор выдохнул. Выдохнул, натолкнувшись на взгляд. Не спокойный, как у Бога. Не тяжёлый, как у древней сущности. Глубокий, как ночь между мирами. Больной, как бывает у того, кто не знает, что его ждёт. Счастливый, как у ребёнка, получившего желанный подарок. И непостижимо живой.       — Ты вернулся, — тихо сказал он.       — Ты… — Виктор сам не понял, как очутился так близко. Всего мгновение назад их разделяли калитка и двор с пожухлой травой и вот он уже вглядывается в чужие черты, слегка запрокинув голову.       Хельмар поднял руку, и его пальцы, холодные от ночного воздуха, легли на щёку Виктора. Прикосновение было неосторожным, почти жадным. И он ответил, прижимаясь щекой к чужой ладони так сильно, словно тысячу лет умирал от жажды этого прикосновения.       И всё вокруг исчезло.       Хельмар притянул его к себе резко, без предупреждения, будто решил больше никогда не отпускать. Виктор выдохнул, сдерживая крик, наполненный ужасом года молчаливого одиночества. Их губы столкнулись, как встречаются два клинка, узнающие друг друга по звуку.       Хельмар целовал так, будто стирал разницу между жизнью и смертью. Присваивая, покоряя, клеймя. В этом поцелуе было всё. И жажда, и боль, и радость, и отчаяние. Этот поцелуй был громче крика. Жарче огня. Крепче абсента. Он был плачем, шёпотом, лаской.       — Ты мой. Сейчас. Снова. Навсегда, — ладони заскользили по шее, линии челюсти, волосам, как будто он пытался убедиться, что всё это не иллюзия.       Виктор вцепился в его пальто, прижал к себе ещё сильнее, боясь, что стоит отпустить, и красочный свет снова померкнет. Он почувствовал, как пространство дрогнуло, а мир вспыхнул.       В следующую минуту они уже были в спальне. Тёмной, холодной и пустой, как склеп, но от этого только более настоящей. Всего миг — и пространство озарилось тёплым светом разгоревшегося камина. Покрывало с кровати взметнулось, испаряясь в никуда. А на его месте появилось шёлковое постельное бельё, осторожно опустившееся туда, где ему было самое место. Всё это Виктор отмечал краем сознания, боясь разжать судорожно скрюченные на лацканах чужого пальто пальцы. Он едва стоял. Но Хельмар удерживал его за талию, словно тоже боялся отпустить. Его дыхание стало горячим, неровным. Он прижал Виктора к стене, и их губы снова встретились.       — Я больше никогда… — голос Хельмара сорвался. Он прикасался к Виктору нежнее, чем мать прикасается к своему ребёнку. Но в каждом движении чувствовался сдерживаемый шторм. В каждом вдохе — бессмертие, которое преклонилось перед одной-единственной душой. — Никогда не уйду. Отец тебя услышал. Он отпустил. Я больше не Бог. Твоему миру ничего не грозит. — Он не успел закончить.       — Плевать. Плевать на мир. Плевать на Рагнарёк. На всё плевать. Только ты больше не оставляй меня. Я умер в тот день. Я год был неживым. Больше не смогу так. Не оставляй! — Пальцы Виктора нашли шею, притянули лицо, и он сам впился в губы Хельмара как в единственный источник жизни. Его тело дрожало. Ноги подкашивались. Но в сердце, на обломках боли и страха, пробивала свой робкий росток надежда.       — Не оставлю. Больше никогда. Ты моя жизнь! Моё счастье! Мой Рагнарёк!