Bound by blood

Проснулась Минсо не от звука. От его отсутствия. Та же тишина, что она ощутила ночью, но другая по оттенку: не вязкая и тяжёлая, как в подземелье, а ровная и холодная, как гладь озера до первого брошенного камня. Спокойная. Охраняющая. Она открыла глаза и на секунду не поняла, где находится. Потолок — высокий, светлый камень, пересечённый старой резьбой. Шторы задернуты, но не плотно; откуда-то пробирается сероватый свет. Не солнечный — он не выглядит как нормальное утро. Он больше похож на свечение неба перед дождём. В камине не горит, но в комнате не холодно. Плечи укрыты чем-то тяжёлым и мягким. Пальто. Его пальто. Она выдохнула в ткань, вдохнула запах — не резкий, не искусственный, не сладкий. Запах был сухим и тёплым, как старая древесина и что-то чуть терпкое, как высушенные травы. И это, чёрт возьми, было приятно. Минсо приподнялась на локтях. Спина отзывалась тупой ноющей усталостью — не болью, а напоминанием о том, что вчера она провалилась без сил. Горло чуть першило. Голова тяжёлая. Она машинально протёрла лицо руками, потом резко посмотрела в сторону кресла. Он там. Чонгук сидел в кресле, в той же позе, в которой она видела его в последний миг перед тем, как отрубилась: локоть на подлокотнике, подбородок на пальцах. Но теперь он смотрел не прямо на неё, а куда-то в сторону окна, и казался таким неподвижным, что первое ощущение было — он вообще не двигается. Как статуя. Гладкая, дикая, опасная статуя. — Ты не спал? — голос прозвучал хрипло. Его взгляд тут же вернулся к ней. И — это новая деталь — мягко проверил её состояние, не перескакивая ни на пальто, ни на то, как она сидит, ни на её дыхание. Сначала — глаза. Только потом всё остальное. — В моём случае “спал” не так работает, — ответил он спокойно. — В смысле, не работает? — Она устроилась удобнее. — Или ты имеешь в виду “ты же видела гробик, сама догадайся”? Он коротко, почти неслышно усмехнулся. — Ты не перестаёшь меня радовать. — Я знаю, — без стыда сказала Минсо и потёрла шею. — Который час? Он чуть приподнял бровь. — Здесь нет “часов” в твоём смысле. — Отлично. Даже время тут странное. Какая прелесть. — Оно течёт, — уточнил он. — Просто не очень заботится о том, чтобы совпадать с твоим. Она закатила глаза. — Ладно, я поняла. “Не задавай человеческие вопросы древнему существу, будет выглядеть глупо”. Супер. Жажда утолена, идём дальше. — Я не это сказал, — спокойно возразил он. — Ты можешь задавать любые вопросы. Просто будь готова к тому, что некоторые ответы тебе не понравятся. На секунду между ними повисло молчание. Не то неловкое молчание, а другое — как будто они оба проверяли, в каком формате им сегодня разговаривать. Минсо медленно сняла с себя пальто, аккуратно сложила его на кровати и встала. Ноги держали. Голова уже не так плыла, как ночью. Всё тело, правда, помнило, как на пороге у неё “вырубили воздух”, и как первые вдохи внутри замка были похожи на глотки после слишком долгого нырка. Воспоминание было физическим, плотным, неприятным. И вместе с этим — ощущение его рук. Холодных, но уверенных. Спокойных. Ровных. Она сглотнула. — Я… это… спасибо. Он чуть наклонил голову. — За что конкретно? — За то, что не дал мне умереть посреди парадного, — сказала она, стараясь, чтобы это прозвучало буднично. — Это было бы неловко. Я тут всего день, а уже труп на коврах. Не лучшая репутация для гостьи. — Я не допустил бы, — сказал он так ровно, что эта фраза вообще не прозвучала как комплимент себе. Это прозвучало как “это факт, мы не обсуждаем”. — Да, я поняла вчера, — кивнула она. — У тебя потрясающе спокойный, пугающий контроль. Отдельно раздражает. Теперь он улыбнулся чуть явнее. — Ты лучше, чем я ожидал. — Ты хуже, чем я ожидала, — отозвалась она. — Но в интересном смысле. И оба, к собственному удивлению, почти одновременно хмыкнули. Это вышло… странно нормально. Она прошла мимо него к окну, отодвинула штору. За стеклом мир выглядел не как “утро”. Он выглядел как бесконечный поздний вечер: тусклое небо без прямого солнца, лёгкий серый свет, деревья чёрными пятнами теряются в тумане. Вдалеке нет ни дорог, ни вышек, ни следов цивилизации вообще. Только лес и сырой воздух, в котором будто что-то дрожит. — Где мы вообще? — спросила она. — Это тебя действительно волнует? — мягко уточнил он. Минсо подумала. — Честно? Нет, — сказала она. — Это вопрос рефлекса. Мой мозг просто привык собирать координаты. Но чувствуется, будто их тут нет. Как будто мы не “в горах недалеко от города”, а в каком-то… кармане. — Это достаточно близко к истине, — сказал он. Она оглянулась на него. — И ты живёшь в кармане. — Я живу там, где меня никто не найдёт, — уточнил он. — До сегодняшнего дня, как ты заметила, это работало. — Ну, это вообще не моя вина, — возразила она. — Это ваш чертов барьер пропустил меня. — Я знаю, — ответил он. — Вот это и странно. Она несколько секунд молча смотрела на него. Потом сказала: — Я хочу посмотреть. — На что? — он чуть поднял подбородок. — На замок. Днём. Если это день. На всё. Я не могу просто сидеть в комнате и смотреть в шторы, как пленница в плохой драме. Я не такая. Ты, наверное, уже понял. — Да, — сказал он. — Понял. — Так что? — Она скрестила руки. — Поведёшь меня гулять? Он смотрел на неё ровно. Чуть дольше, чем нужно для простого “да” или “нет”. Так, будто взвешивал не то “опасно ли”, а то “готов ли”. И наконец кивнул. — Хорошо. — Ого. Без шантажа, без “дай кровь”, без “назови пароль”? Ты добрый сегодня. — Я любезный, — поправил он. — А это, по-твоему, разные вещи? — Очень, — сказал он. Она улыбнулась почти машинально. И вот тут она заметила ещё одну деталь: его взгляд на долю секунды задержался на этой её улыбке. Быстро, почти незаметно. Но задержался. И почему-то внутри что-то отозвалось. Она подобрала волосы в грубый хвост, сунула в карман телефон (привычка, абсолютно бессмысленная тут, но привычка — это же якорь), потянулась за блокнотом, и вдруг поняла, что рука дрожит. Не от страха. А от какого-то внутреннего возбуждения. Любопытство. Близко к восторгу. Чувство, которое она всегда испытывала перед тем, как войти в какое-то старое место, ещё не описанное, ещё не разжёванное профессорами, блогерами и туристическими гидами. Она поймала себя на улыбке. Вторая за утро. — Готова? — спросил он. — Я родилась готовой, — ответила она. — Это не правда, — сказал он. — Это выражение, — сказала она. — Подыгрывай мне. — Я буду пытаться, — сказал он, и это прозвучало так честно и сухо, что ей пришлось сдержать смех. Коридоры днём были другими. Вчера они казались узкими и тёмными, как глотки между рёбер. Сейчас… сейчас они были всё равно полумраком, но полумраком другого качества. Чёткого. Формы проступали яснее. Тонкая резьба на стеновых панелях, узоры на дверях, вкрапления серебристого металла в камне — всё это выдвигалось вперед, как если бы кто-то осторожно добавил контур. — Сколько лет этому месту? — спросила она, пока они шли. — Место старше, чем те, кто пытался его считать, — ответил он. — И снова никаких цифр, — вздохнула она. — Как ты живёшь без чисел? — Очень спокойно. — А вот я нет, — отрезала она и ткнула пальцем в ближайшую дверную раму. — Это что? — Гостевая, — сказал он. — У тебя вообще были гости? Ну… живые? Он посмотрел на неё спокойно. — Не за последнее время. — “Время” снова не уточняется, — кивнула она. — Я поняла. Окей. Дальше. Он повёл её вправо, потом через галерею с арочными проёмами. И вот тут она почувствовала то странное щекочущее ощущение снова. Будто воздух в этих местах наэлектризован. Будто всё здесь наблюдает. Не злонамеренно, нет — но внимательно. — У тебя есть прислуга-призраки? — осторожно уточнила она. — Нет, — ответил он. — Кто-то ещё живёт здесь кроме тебя? — Нет. Маленькая пауза. — Значит, — сказала она, — либо я схожу с ума, либо дом действительно на меня смотрит. — Дом всегда смотрит, — сказал он спокойно. Она замолчала. В любой другой ситуации она бы нервно засмеялась. Сказала бы “ха-ха, смешно”. Но сейчас… это не звучало как угроза. Это звучало как факт. Дом смотрит. Дом видит. И если дом её не выгнал, не уничтожил у порога (ладно, почти не уничтожил), то… значит, пока что она прошла некий внутренний фильтр. Странно ли, что эта мысль дала ей какое-то паршивое подобие гордости? Она уловила себя на том, что выпрямилась. — Сюда, — сказал он. Они свернули в зал, который Минсо пропустила вчера. И замерла. Это была галерея. Длинная. Высокие окна по правой стороне закрыты тяжелыми драпировками, но свет — серый, рассеянный — всё равно пробирался через ткань. Левую стену занимали портреты. И не просто “портреты”. Холсты, крупные, почти во всю высоту. Старые, масляные. В тёмных рамах. Люди на них были выписаны слишком подробно, слишком живо. Она видела поры кожи, складки ткани, тонкие вены на запястьях. Это было не искусство — это было память. Она подошла ближе к первому. Женщина. Высокая шея, тяжёлые тёмные волосы, собранные в сложный узел. Одежда — не совсем европейская, не совсем корейская; смесь эпох, как если бы кто-то шёл по векам и забирал по кусочку. В её руках — бокал, похожий на серебряную чашу. Взгляд прямой, спокойный и чуть усталый. У женщины было такое лицо, которое запоминаешь с первого взгляда и никогда не забываешь. — Кто это? — шепнула Минсо. — Кто-то, кто давал мне кровь когда-то давно, — сказал он. Она замерла. — Ты… говоришь “кто-то”, будто не помнишь имени. — Я помню, — сказал он. — Но её имя принадлежит ей. Не мне. И уж точно не тебе. Она кивнула. Это прозвучало не высокомерно. Это прозвучало как уважение. Как защита. Она пошла дальше. Мужчина. Резкие скулы. Глаза, в которых жила злость и гордость. На его шее был шрам — длинный, тонкий, будто чужие зубы когда-то оставили отметку. Углы губ чуть приподняты. Глаза смотрят так, будто он был тем, кто лез на любой спор с фразой “и что ты мне сделаешь?”. Минсо невольно усмехнулась. — Он пытался тебя убить? — спросила она, даже не думая, что спросила вслух. — Многократно, — сказал Чонгук спокойно. — Влюбился позже. Она поперхнулась воздухом. — Он… простите? — Я был молод, — так же спокойно сказал он. Она закашлялась. — Ты сейчас серьёзно? — Да, — сказал он. И посмотрел на портрет чуть дольше, чем нужно. — Он был очень живым. И очень упрямым. Меня всегда тянуло к упрямым. Она поняла, что вот это — не просто словесная игра. Это память. Настоящая. И что-то в голосе Чонгука стало мягче, едва заметно. Она прошла дальше. Портреты шли один за другим. Люди всех типов. Женщины и мужчины. Разные эпохи — угадывались по ткани, по украшениям, по деталям вокруг. Но было кое-что общее. Взгляд. Все они смотрели с портретов не как “глядят на художника”. Они смотрели на… него. Она это поняла сразу. Потому что это был не обычный взгляд. Это было такое выражение, как если бы тех, кто их пишет, не существовало. Как будто весь смысл мира для них в тот момент находился чуть влево от художника — там, где стоял он. И только в самом конце, рядом с массивной колонной, она остановилась. Потому что там был он. И не “похожий”. Не “очень похожий”. Нет. Там был он. Те же глаза. Те же тёмные волосы, только чуть длиннее, почти касающиеся плеч. Та же линия губ, только на портрете губы были мягче, спокойнее, как у человека, который спит и впервые за долгое время не видит кошмаров. Шея — бледная, гладкая. Кожа — такая же нереально чистая. Чуть приподнятый подбородок. Он был в чёрном, но не сегодняшнем. Скорее старом. Воротник высокий, застёгнутый. Пальцы без украшений. На заднем плане — тот же замок, только более… живой. В окнах свет. На стенах плющ. И небо — не серое, как сейчас, а темно-синее, лунное. Она подошла ближе. Почувствовала, как горло сжалось. И прошептала: — Это… сколько лет назад? — Зависит от того, какой календарь ты используешь, — ответил он так же мягко, как шёпотом, хотя стоял сейчас почти у неё за плечом. Она вдохнула. — Хорошо. И всё-таки? — Примерно сто с небольшим, — сказал он после паузы. Она медленно, очень медленно, повернулась к нему. — Сто. С небольшим. — Да. — И ты выглядишь… вообще так же. — Да. — То есть ты не стареешь вообще? Совсем? — Это входит в пакет, — спокойно сказал он. — “Пакет”?! — Не самый приятный выбор слов? — уточнил он. — Мягко говоря, — прошептала она. Она посмотрела снова на портрет. Потом снова на него. Потом снова на портрет. И только потом, медленно, почти как констатация, выдохнула: — Ты очень красивый. Чонгук не среагировал мгновенно. То есть не усмехнулся, не отошёл, не поднял бровь, не сделал вид, что это его не касается. Наоборот — он на секунду застыл. Словно это был удар не по самолюбию, а по чему-то глубже. Потом он чуть отвернулся, так, чтобы она снова оказалась у него в поле зрения сбоку, не по центру — будто так ему проще. — Это не главное, — сказал он. — Не отрицай, — тут же парировала она. И тут он посмотрел на неё так, как не смотрел ещё ни разу. Не как на гостью. Не как на проблему. Не как на живое существо, которое каким-то образом переступило его защиту. А как на что-то… опасное лично для него. Глаза были по-прежнему тёмными. Голос — ровным. Но в этом взгляде было то, чего она не знала назвать. Слишком сложно для “интересно”. Слишком рано для “нравится”. Слишком ранимо для “безразлично”. Она сглотнула. Грудь стала тесной. — Это было не главным, — поправила она тише. — Но это было первым, что я заметила. Теперь не единственным. Он слегка повёл уголком губ. — Скажи, — попросил он. Она облизнула губы, подумала пару секунд и выдала: — Ты кажешься очень спокойным. Но это не спокойствие. Это привычка контролировать. И я думаю, что это не потому, что ты любишь власть. Я думаю, что это потому, что когда-то давно ты её потерял — и больше не хочешь повторить. Тишина. Настоящая, тяжёлая, как свинец. Он смотрел на неё очень долго. Так долго, что она успела пожалеть, что сказала это вслух. Но назад уже поздно. И наконец он ответил. Голосом тише, чем раньше: — Хочешь посмотреть библиотеку? Она выдохнула и тихо усмехнулась. — Перевод темы. Классика. — Хочешь — или нет? — повторил он. Она кивнула. — Хочу. Его взгляд смягчился почти незаметно. — Тогда пойдём, Минсо, — сказал он. То, как он произнёс её имя, ударило в неё теплее, чем она ожидала. Не просто “Минсо”. А “Минсо”, будто это что-то важное. Будто он не просто повторил то, что уже знал. Будто он держал это у себя во рту, пробовал на вкус и признавал. И почему-то у неё от этого слегка закололо под рёбрами. Дверь в библиотеку была скрыта за участком стены, который она бы, честное слово, приняла за очередную декоративную панель, если бы он не остановился прямо там и не провёл ладонью по рисунку. Дерево отозвалось едва слышным “щелк”, и панель плавно отошла в сторону. — Это не ключ-карточка, но тоже неплохо, — сказала она тихо. — Ключ-карточка? — переспросил он. — Забей, — смягчилась она. — Тебе не понравится XXI век, поверь. — Он мне уже не нравится, — отозвался он. Она хотела уточнить “почему”, но зашла — и забыла вопрос. Библиотека была не залом. Миром. Потолок уходил высоко, выше, чем должен позволять этаж. Стены были буквально залиты книгами — полки от пола и до сводов, и каждая полка была плотно набита томами. Кожа, ткань, старые корешки, некоторые треснувшие, некоторые почти не тронутые временем. В центре — длинный тяжёлый стол. На нём — свечи в канделябрах (настоящие свечи, с огнём, не имитация), пара раскрытых книг, перо. Запах был… она чуть прикрыла глаза. Запах был потрясающим. Старые страницы, пыль, камень, воск, немного дыма, немного травяного. Пахло теплом. Пахло историей. Пахло так, как пахнут места, где кто-то действительно жил, думал, писал. — Чёрт, — выдохнула она почти благоговейно. — Это… это невозможно. — Возможно, — сказал он. — Но не для всех. — И ты впускаешь меня сюда, — сказала она. Она не сделала этого вопросом. Она именно так сказала. — Да, — ответил он просто. — Почему? — она подняла взгляд. — Потому что ты не побежала к портретам с криками “о боже, вечная молодость, преврати меня тоже, прошу, сделай меня бессмертной”, — сказал он сухо. Она моргнула. — Так с тобой делали? — Много раз, — сказал он без намёка на шутку. — Фу, — искренне сказала она. Он снова посмотрел на неё. И что-то в этом взгляде на этот раз было почти тёплым. — Да, — кивнул он. — Фу. Она медленно пошла вдоль стола, проводя пальцами на небольшом расстоянии над кожаными корешками. Не касаясь. Просто сканируя. На некоторых книгах были символы, которые она не знала. На некоторых — старые тексты на ханче, классический китайский, чего-то европейского, и — то, что её застало врасплох — на чистой, чёткой корейской письменности, но явно старой. Она остановилась на одном из томов. — Можно? — спросила она. — Можно, — сказал он. Она аккуратно коснулась корешка. Кожа была прохладной, но не влажной. Она сняла книгу, положила на стол, раскрыла. На первой странице были строки, написанные красивым, уверенным почерком тушью. Минсо медленно прочитала вслух: — “Запомнить. Никогда больше не позволять себе думать, что одиночество — это защита. Это — тюрьма. Оно тянет вниз. Оно учит молчать там, где надо было позвать. И в молчании тонут те, кого ты любишь.” Она перестала читать. Молча подняла глаза. Он стоял напротив стола, упершись ладонями в край. Глаза его были не жесткими сейчас. И не охотничьими. И не ледяными. Они были… старше. Глубже. Там жила боль, но она была не колючей — скорее, очень, очень старой. — Это твоё, — тихо сказала она. Не спросила. Констатировала. — Да, — сказал он. Она не знала, что ответить. Внутри у неё всё сжалось очень странным образом. Это было не жалость. Она его не жалела. Это было не восхищение. Это было нечто очень тихое, тёплое, и от него хотелось подойти ближе. И она поняла, что хочет — не ради науки, не ради истории, не ради “о боже я нашла феномен”. Она хочет понять его. Его, конкретно. Не легенду. Не “вампир в готическом замке”. Его. Это было почти пугающе. — Можно я задам вопрос? — спросила она. — Ты их уже задаёшь, — сказал он мягко. — Да, но этот может быть… — она скривилась, — слишком личным. Он не отстранился. Не стал уходить. Не сказал “нет”. Просто кивнул: — Задавай. Она сглотнула. — Ты одинок? Он молчал несколько секунд. Они показались ей очень длинными. И только потом он сказал: — Был. Она медленно выдохнула. — А сейчас? Он посмотрел на неё. Прямо. Без маски. Без защиты. Без холодного юмора. И ответил просто: — Нет. Её сердце ухнуло, как если бы она сделала шаг вперёд и не заметила ступеньку. Она не знала, что сказать. И он не добавил больше ни слова. И, что странно, ни одного лишнего слова не требовалось. Вместо этого он сказал: — Сядь. — Я не устала, — отозвалась она автоматически. — Сядь, Минсо, — повторил он чуть тише. Он сказал её имя так, что ноги сами нашли ближайший стул. Она села. Он подошёл ближе. Не опасно. Не нависая. Просто — ближе. Настолько, что между ними теперь был только стол и открытая книга с его собственной рукой, написавшей боль. Она смотрела на него, а он — на неё. И между ними больше не было только страха, долга, резкости и “ты не уйдёшь”. Между ними появилось ещё кое-что. Нечто очень, очень опасное. Доверие. Свечи догорели почти наполовину, когда они всё ещё сидели в библиотеке. Минсо перелистывала страницы, не читая, просто чувствуя шершавую плоть бумаги под пальцами. Чонгук молчал. Иногда клал новую свечу, иногда просто смотрел, как она читает. — У тебя всё ещё человеческие привычки, — сказала она тихо, не поднимая взгляда. — Садиться, ждать, смотреть. Молча. — А что мне остаётся? — его голос прозвучал спокойно, но с усталостью, которую невозможно подделать. — Можно… — она чуть улыбнулась. — Можно хотя бы притворяться, что тебе скучно. Он прищурился: — Притворство — человеческая черта. — Ирония тоже, — парировала она. — Вот её я освоил неплохо, — ответил он. Минсо хмыкнула. Несколько секунд они просто молчали. За окнами клубился густой туман — не серый, не белый, а странный, со слабым золотистым свечением, будто в воздухе что-то живёт. Замок не спал. Он дышал. — Чонгук, — тихо сказала она, глядя в страницы. — Когда ты в последний раз… видел солнце? Он не ответил сразу. — Настоящее — или то, что ты называешь солнцем? — Разница есть? Он чуть склонил голову, будто прислушивался не к её словам, а к тому, что за ними. — Солнце — память тела. Не свет, а ощущение тепла. Когда тело его забывает, остаётся только холод. Я вижу свет каждый день, Минсо. Но не чувствую. Эта фраза задела её сильнее, чем она ожидала. Она вдруг вспомнила, как утром открывала штору и чувствовала серый, вязкий свет на лице, и поняла, что этот замок действительно не знает тепла. — И тебе не… не страшно? — Нет, — сказал он. — Страх — тоже человеческий. Она усмехнулась. — Значит, у тебя его нет совсем? — Я не сказал, что я безэмоциональный. — Он поднял на неё взгляд. — У страха много лиц. Одно из них — тоска. На несколько секунд их взгляды встретились. И это было странно: не игра, не кокетство. Просто — две силы, глядящие друг в друга, как в зеркала. Она отвела глаза первой. — Слушай, — нарушила она тишину, — а почему я не видела ни одного зеркала в замке? Ни в комнате, ни в коридорах, нигде. Это совпадение? Он не ответил. Просто встал. Подошёл к дальней стене, провёл пальцами по камню, и где-то в глубине раздался тихий скрип. Кусок стены сдвинулся, открыв нишу — узкий проём, за которым стояло большое зеркало. — Вот одно, — сказал он. Минсо подошла к зеркалу и увидела только себя — бледную, с распущенными волосами и книгой в руках. За её спиной — книги, свечи, мягкий свет. Но не его. Она чуть усмехнулась. — Значит, всё-таки правда. Без отражения. — Ты не выглядишь удивлённой, — заметил Чонгук. — А я и не удивлена, — ответила она спокойно. — Я же говорила себе, что ты не человек. Просто приятно, когда теория подтверждается практикой. Он хмыкнул. — Учёная даже перед зеркалом не может без экспериментов. — Конечно, — усмехнулась она. — А вдруг зеркало просто тебя не любит? Он посмотрел на неё, и уголок губ дрогнул: — Оно не любит тех, кто давно перестал принадлежать свету. Её улыбка чуть померкла. — То есть не только зеркала, — тихо сказала она. Он не ответил, просто отвёл взгляд — и в этом молчании было больше правды, чем в любых словах. Минсо медленно подняла руку. Поверхность стекла дрогнула. Не сильно — едва заметно, как вода под ветром. Холодное свечение пошло волной, будто зеркало выдохнуло ей навстречу. Она отдёрнула пальцы. — Оно живое. — Всё в этом доме живое, — сказал он. — Только степень осознания разная. Она повернулась к нему. — Ты — тоже часть этого дома? Он задумался. — Раньше думал — нет. Теперь не уверен. — Почему? — Потому что дом принял тебя. А это значит, что что-то во мне… изменилось. Она медленно выдохнула. — Мне стоит благодарить? — Лучше — не мешай, — тихо сказал он. — Дом ревнивый. Она хмыкнула, но внутри кольнуло странное тепло. — Ревнивый, говоришь. А ты? Он чуть приподнял бровь. — Я? — Ну, если дом ревнивый, а ты с ним связан… Он усмехнулся. — Люди всегда ищут эмоции там, где их нет. — А ты — прячешь их, когда они есть, — спокойно ответила она. Он снова замолчал. На этот раз дольше. Свечи потрескивали. Где-то в стенах прошёл едва слышный шёпот — может, сквозняк, может, камень осел. Он посмотрел на неё. — Тебе нужно отдохнуть. — Я не устала. — Тебе нужно отдохнуть, — повторил он чуть мягче. Она хотела что-то возразить, но не смогла. Не потому, что не было слов, а потому, что во взгляде его было не приказывание — забота. Она просто кивнула. Они вышли из библиотеки. Он шёл чуть впереди, и она поймала себя на мысли, что его шаги не издают звука. Коридоры уже тонули в полутьме, за окнами всё тот же серый свет сменился чем-то густым, почти ночным. У двери в комнату он остановился. — Завтра, если захочешь, я покажу тебе западное крыло. — Там что-то интересное? — Зависит от того, что ты считаешь интересным. — Хорошо, — сказала она. — Я решу утром. Он кивнул. — Спокойной ночи, Минсо. — Спокойной ночи, — ответила она. Он развернулся и пошёл по коридору. Движение лёгкое, бесшумное, как тень. Когда дверь за ним закрылась, комната снова наполнилась тишиной. Минсо прошла к окну. За стеклом — ни луны, ни звёзд. Только плотный серый воздух. Она обернулась — и на миг застыла. В зеркале, стоявшем у стены, отражалась её фигура. И ещё — что-то тёмное, будто силуэт мужчины за её спиной. Она резко обернулась. Пусто. Зеркало дрогнуло. Тонкая трещина прошла по его поверхности, как молния, и тут же исчезла. Минсо провела рукой по волосам и тихо выдохнула: — Отлично. Теперь у меня галлюцинации. Она легла на кровать, не включая свет. И только закрывая глаза, подумала — а вдруг это не галлюцинации?