Попросить так сложно?

      Чуя сидит без дела.       Что простите?       Накахара ведь тоже человек. Из плоти и внутренностей под слоем непробиваемых костей. И пусть все вокруг зовут его чудовищем. И пусть он сам это не отрицает. Это не отменяет факта, что он тоже живой.       Наверное, сложно пройти мимо рыжего парня с пронзительными голубыми глазами. Ну, по мнению мимо проходящий девушек, которые задерживали свой взгляд на Чуе. Рыжие волосы, как языки пламени. Всегда в беспорядке, потому что и сам Чуя – вихрь, буря и смерч. А вот голубые глаза напротив ледяные, пронзительные, острые. Словно Накахара без труда видит каждую внутренность того, на кого смотрит.       А что Чуя? А ему всё равно на всех. У него время безделья, которое он редко себе позволяет. Потому что должен работать. Потому что не может по-другому.       Потому что не может просто подойти к Мори и сказать, что хочет заняться всякой ерундой. Из типа пройтись по парку, послушать что-то на старом граммофоне в комнате Коё, или зайти и посмотреть наконец-то ту новую коллекцию шляп, поступивших в Йокогаму...       Нельзя.       Чуя не умеет просить. Не умеет признаваться в том, что тоже, как ни крути, человек. Потому что для него это оскорбление. Скажи ему, что он из железа, и он пощадит. Но стоит заикнуться, что он тоже живой, и финал жизни этого человека Накахара напишет сам тоненьким перышком.       Потому что Чуя из такого же теста, как и все люди. И пусть он бесится с этого. Пусть ломает всё со своей чёртовой гравитацией. Пусть вывернется наизнанку, чтобы доказать обратное...       Глупо.       Может, поэтому он так и не открылся никому. Потому что боится осуждения. Боится, что привяжется, и уже не сможет отпустить. Боится навредить или сломать. А отпустить не сможет даже смерть. И будет как преданный пёс: сидеть у надгробия, думать, и проклинать свою силу, о которой не просил.       И Чуя так и будет сидеть на скамейке, откинувшись спиной на спинку, прикрыв лицо шляпой. Просто спать. Просто. Спать. В парке. На людях.       Внутри него, как и всегда, плещет буря гравитации. Мозг бьёт тревогу о слишком долгом времени безделья. Руки инстинктивно сжимаются и разжимаются, словно хотят чем-то заняться.       Но он спит. Просто спит по-человечески.       В парке, сидя на скамейке. Потому что он как гравитация – никому не подчиняется. Зато все подчиняются ей. Без исключения. Без остатка и права на возражение.       Чуя инстинктивно открывает глаза, медленно, словно хищник, который почувствовал добычу после длительного голода. Сдвигает шляпу обратно на затылок. Чувствует чье-то присутствие на другом конце скамейки.       Ну почему именно она?       Йосано сидит в полуметре. Как и всегда: с безупречной осанкой, будто у неё вместо позвоночника арматура, в неизменной белой блузке и темной юбке до колена. В её руках какой-то журнал. На губах красная помада, видная даже из под прядей коротких тёмных волос.       А ведь он до сих пор помнит привкус этих губ.       Чуя молчит с минуту. Откладывает шляпу в сторону, куда-то рядом с собой.       Рывком вырывает у Акико из рук журнал. Тот, как диковинная птица, отлетает куда-то в сторону.       Йосано уже приоткрывает губы, чтобы возразить, но затем чувствует тепло на своих коленках. Накахара без стыда и совести нашёл что-то поудобнее, чем подушка. Острые коленки Акико показались ему наилучшим вариантом.       — Неплохо устроился, – Не смогла удержаться от комментария Йосано, когда увидела его макушку на своих коленках, – А разрешения спросить гордость не позволяет?       — Возражаешь? – Чуя лишь демонстративно ухмыльнулся.       А сам про себя думает, что реально мог бы просто попросить. Просто. И что Чуя ей скажет? Ну вот что?       Поэтому лишь демонстрирует свою власть. Как и всегда, когда может попросить, но его гордыня упрямо тянет его налево.       Это в вашей чёртовой мафии так проявляется человечность, которой вы все обделены? Или демонстрация власти при любом намёке на неподчинение – приветствуется, одобряется и применяется?       Накахара смотрит на неё снизу с минуту. Словно запоминает. Так пристально. Слишком пристально, будто видит её впервые.       А Йосано лишь тяжело выдыхает. Да, чёрт возьми, она в унизительном положении. Двинуться? Приговор. Возразить? Та же история. Поэтому остаётся лишь смиренно сидеть. Гипнотизировать взглядом дорожную плитку. Потому что перед глазами больше нет журнала. Лишь пронзительные голубые глаза Чуи.       А Накахара ухмыляется. Как обычно делает перед тем, как вывернуть коленный сустав жертве, чтобы выбить из неё хоть намёк на информацию.       Может, если бы он просто попросил её всё было бы по-другому? Может, можно было бы поговорить без маски мафиози и врача. Просто как люди. Не враги, не собутыльники, а просто как люди.       Но это же Чуя, мать его, Накахара. Просить для него – удар по гордости, которая слепо ведёт его куда ей угодно.       Акико не остаётся в стороне. Как бы ненарочно задевает его рыжую макушку рукой. Совершенно случайно. Только прикосновение слишком язвительное, едкое, но со своей ядовитой теплотой. От температуры тела, конечно. Какое к чёрту тепло?       — Я что, пёс дворовый? – Недовольно заворчал Чуя, – Я тебе эти руки уже к лавке хочу приколотить, а ты всё никак не уймёшься?       — Может, если бы попросил, я бы даже погладила.       Накахара смотрит на неё с откровенной ненавистью. Да, чёрт бы побрал Йосано, но давить на болезненные точки она может не только руками, а ещё и словами. Острыми, едкими. Но что она сказала? Правду, от которой Чуя отмахивается, потому что не может признать чисто из-за своей гордости?       Погладить... Он же не пёс какой. Чтобы гладить вот за просто так. Ещё бы приговаривала: «хороший мальчик», и Чуя бы точно взорвался.       Потому что хочет. Хочет, чтобы погладила. А попросить не может.       Акико видит эту борьбу в его глазах. Как его тело словно судорогой пробирает от таких слов. Смотрит на него с привычным садистским удовольствием. Наслаждается зрелищем, раздувая огонь его злости, подкармливая его боль, доводя его до края. Безрассудно? Да. А ещё тот факт, что Чуя не сорвётся на неё из-за своих принципов заставлял пламя ненависти полыхать пожаром.       — Попросить так сложно? – Как бы невзначай сказала Йосано. Словно пыталась подтолкнуть его в сторону хоть какого-то решения, а не вариться в своей злости, – Или в мафии принято только приказывать?       Сил на тебя не хватает. Честно.       Накахара лежит. Потому что даже замороженный кусок мяса, что зовётся сердцем в его груди, хочет когда-нибудь получить шанс на разморозку.       — Какая же ты дура, – Бросает Чуя, тихо смиряясь со своей участью, – Ну, дерзай.       Сам же всё это начал.       — Это мало похоже на просьбу, знаешь? – Тихо усмехается Акико, а макушку не трогает. Хотя её рука в опасной близости. Словно дразня своим теплом, – Попроси нормально, без злости. И тогда, может быть...       — Пожалуйста.       И вот тогда Чуя осекся. Впервые потерял всю свою власть, гордость, грубость, гнев и контроль над ситуацией. Само вырвалось, не хотел же говорить. Так давно не произносил это слово, что язык еле повернулся. И просьба, первая за такое долгое время, такая неуместная, тихая, почти стыдная за одно своё существование. Почти до крови прикусил язык. Выругался в мыслях. Но ждал. Чёрт возьми его, он ждал.       Йосано на миг выглядела ошарашеной. Словно её водой окатили. Чуя? Просит? Так жалобно и тихо? Ей точно не кажется? Скажи это Мори, и всей Портовой мафией будут откачивать. Хотела съязвить, как и всегда, высказать что-то дерзкое, вызывающее, острое, но смолчала. Пока что.       Положила ладонь в шуршащей перчатке ему на макушку. Между черноты ткани просочились рыжие прядки. Мягкие, но суховатые на ощупь. Йосано медленно перебирала пряди между пальцев, словно на медосмотре.       — Ты только посмотри на себя. Просить не так и невозможно, да? – Усмехаясь сказала Акико. Как и всегда. Слова с привкусом яда, остроты и подкола. Лишь бы за живое задеть, честно.       А Чуя? Чуя лежит, как кот. Прикусывает кровоточащий язык, переключаясь на внутреннюю сторону щеки, чтобы не заурчать. А слова с ядом? Чтобы не возразить и не испортить всё как обычно.       — Ты же не хочешь, чтобы вышло как попало?       — Ты попала, скорее, – Прошипел Чуя. Без привычной насмешки, дерзости и уверенности.       — А тебе не нравится, что я на тебя так влияю?       — Хочу испепелить этот день к чёрту.       Йосано, кажется, довольная тем, что снова смогла сломать кого-то морально, продолжала перебирать между пальцев его рыжие прядки. Перебирала с таким интересом, будто это был новый набор пил и ножей. А Накахара просто лежит, не издавая ни звука. Потому что уже сдался один раз. Второй себе не позволит.       Не сейчас. Но может быть...       — Не смотри на меня с видом героини, медичка, – Прошипел Чуя, словно пытался сохранить крупицы своей гордости, совершенно потерявшей свой смысл в этот момент, – Это был момент слабости.       — Но был же. Значит, будет ещё, – Тон Акико победный. С предвкушением скорого разлома.       — И не надейся.       В глазах Йосано мелькает злоба, разочарование и гнев разом. Словно она не привыкла, что ей отказывают. Причём отказывают в таком положении. Может, комично выглядит, как исполнитель комитета мафии сейчас едва не урчит, и становится похожим на... Кота. И всё равно.       Его слова – правда. Горькая, больная, едкая и острая. И почему-то, задевшая Йосано сильнее, чем хотелось бы.       Затылок Чуи почти сталкивается с деревянной доской, когда из под него вдруг пропадают тёплые колени Йосано. Накахара почти не успел опомниться, как его взгляд тут же вцепился за её спину, натянутую, как струну, готовую порваться. За юбку, покачивающуюся из стороны в сторону, как хвост раздраженного животного. За стук каблуков, как многоточие. Как недосказанность.       Испортил. Как и всегда.       Но почему его голову не покидают мысли о том, чтобы научиться просить по-человечески? Без приказов и грубости.

      А просто просить.