Seven minutes in heaven?

      Черт возьми, эта игра в Семь минут в раю такая тупая, по-подростковому потная и надушенная дешевой химозой. Энид обожает такие движухи. Ей нравится ржач, вопли, этот мандраж, сплетни по углам. Но сегодня вечером ее сюда привело кое-что другое. Она заметила, как Уэнсдей забилась в самый темный угол гостиной и сверлит всех взглядом.       Бутылка, крутящаяся на полу, была такой банальной, как дешевая мелодрама. Но... у вселенной явно проблемы с юмором. Пластиковое горлышко, замедляясь, сначала показало прямо на Энид, а потом, сделав последний, ленивый оборот, тыкнулось в ботинок Уэнсдей.       В комнате сразу стало тихо, только кто-то присвистнул.       – Офигеть, – прошептал кто-то. – Синклер и Аддамс... Это что, прикол такой?       – Это не по правилам, – сказала Уэнсдей своим обычным мертвым голосом. – Я не участвую.       – Да ладно, Аддамс! Правила для всех! – заорал кто-то из толпы, предвкушая шоу.       У Энид по спине пробежали мурашки. Не страх, нет. А такой... интерес. Она шагнула вперед.       – Боишься? – спросила она, и голос почему-то охрип.       Уголок губ Уэнсдей дернулся на миллиметр.       – Страх – это ерунда. У меня только отвращение к всеобщему идиотизму, – она встала. И, под хихиканье толпы, пошла к двери темного чулана. Энид за ней. Дверь захлопнулась, отрезая от мира. Замок щелкнул так громко, что стало не по себе.       Полная, густая, кромешная тьма. Энид хоть глаз выколи. Только слышно, как она дышит, и ровное дыхание Уэнсдей где-то рядом.       – Ну что, Синклер, – раздался голос в темноте. – Чего добивалась? Семь минут вынужденного общения. Думала, я тут буду реветь и признаваться в тайных желаниях?       Энид прижалась спиной к прохладной двери.       – Я ничего не ждала, – ответила она. Ну, по крайней мере, она так себе говорила. – Мне просто интересно.       – Интересно? – Уэнсдей переварила это слово. – Я для тебя подопытная крыса?       – Да нет, что ты. Ты просто... другая.       Дурацкое слово.       Наступила тишина. Энид слышала, как скрипнула половица под ногой Уэнсдей. Она двигалась.       – Эта игра – просто инстинкт, доставшийся от пещерных людей, – продолжила Уэнсдей. Голос теперь был с другой стороны. Ближе. – Страх темноты, одиночества и другого тела рядом – все это вызывает адреналин и окситоцин. А люди думают, что это любовь-морковь.       – И что в этом плохого? – прошептала Энид. У нее бешено колотилось сердце. – Это же тоже часть нас.       – Самая примитивная. Я не собираюсь плясать под дудку из-за каких-то гормонов.       – А тело? – рискнула Энид.       Тишина была красноречивее слов. Энид представила, как в этой темноте Аддамс приподняла бровь. Она всегда так делает.       – Тело – это инструмент. Оно выполняет команды.       – Всегда?       Вопрос повис в воздухе. Энид будто током ударило. Она никогда не была такой дерзкой с Уэнсдей.       – Нет, – наконец ответила Уэнсдей. Голос так близко, что Энид вздрогнула. Она даже не слышала, как она подошла. – Не всегда. Иногда оно напоминает о себе. Это бесит.       Энид зажмурилась, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. Видела только цветные пятна от света за дверью.       – О чем напоминает? – голос сорвался на шепот.       Она почувствовала движение воздуха. Прямо перед лицом.       – О том, чтобы доказать свою правоту, например, – сказала Уэнсдей, и ее холодные пальцы накрыли запястье Энид, прижатое к двери.       Ледяной шок пронзил, побежал по венам до самого сердца, оно замерло, а потом заколотилось в два раза быстрее. Энид ахнула.       – Что ты делаешь?       – Эксперимент? – невозмутимо ответила Уэнсдей. Пальцы просто лежали, не сжимая. – Ты говоришь про химию. Я проверяю. Пульс участился на тридцать семь процентов. Зрачки, думаю, расширены. Кровь прилила к коже. Классическая реакция бей или беги, или, может, что-то другое.       – Ты это все... измеряешь? – Энид попыталась дернуть рукой, но тело не слушалось. Оно будто приклеилось к двери, скованное этим прикосновением и ее голосом.       – Смотрю. – Аддамс медленно поползла пальцами вверх по руке, к локтю. Медленнее не бывает. Каждый нерв на коже Энид кричал. Это не ласка, а прямо изучение какое-то. И от этого кайфа в сто раз больше.       – И что ты видишь? – выдохнула Энид.       – Что ты вся как на иголках. Вроде как боишься, потому что дрожишь, но дышишь через раз, словно боишься спугнуть ощущение. Не хочешь, чтобы это прекратилось.       Энид перестала дышать. Она влипла. Каждая клеточка ждала следующего движения этих пальцев.       – Может, и не хочу, – призналась она, прикусив губу.       Пальцы Уэнсдей замерли на сгибе локтя, на нежной коже.       – Забавно. Химия у тебя работает на полную катушку. – Она наклонилась и понюхала ее. У Энид перехватило дыхание. Уэнсдей легонько коснулась шеи. Тепло дыхания обжигало кожу, как контраст с холодом пальцев.       – А пахнешь ты сладко, как леденец. Слишком сладко.       – Уэнс...       – Тсс, – она приложила палец к губам Энид, будто заклеила рот. – Не мешай собирать данные. – Рука скользнула с локтя на плечо, обходя тонкую майку, касаясь только кожи. Потом вверх, к шее. Большой палец уперся в яремную впадину, где бешено бился пульс Энид.       – Семь минут в раю? – прошептала Уэнсдей, и в голосе впервые проскользнула какая-то странная задумчивость. – Рай – это выдумка, чтобы стадом легче управлять, но эта темнота, близость без лишней мишуры... В этом есть своя... красота. – Пальцы обвили шею Энид. Не сжимая. Просто касаясь. Показывая, кто тут главный. Энид закатила глаза, веки опустились. Она была у нее в руках. Это было самое пьянящее ощущение в жизни.       – Тебе не страшно? – спросила Уэнсдей. Губы почти касались уха Энид.       – Нет, – прошептала Энид. И это была правда. Страх улетучился, оставив только жгучее ожидание.       – Врешь, но это хорошая ложь. – Уэнсдей поцеловала ее. Губы сухие и прохладные, лежат на губах Энид. Потом она отстранилась на миллиметр.       – И что? – спросила Уэнсдей с неподдельным интересом. – Это все, из-за чего тут все орут? – Энид не думала, действовала на инстинктах, на той самой химии, которую Уэнсдей презирала. Сама подалась вперед и поймала ее губы. На этот раз поцелуй был настоящий, глубокий, влажный. Она вложила в него все: разочарование, любопытство, злость и тягу, которую чувствовала все эти годы. Уэнсдей замерла. Тело напряглось. На секунду Энид подумала, что все испортила, сейчас получит отпор и насмешки...       Но рука Уэнсдей на ее шее сжалась, не причиняя боли, а фиксируя ее на месте. И ее губы начали двигаться в ответ. Неуверенно, почти неловко, как будто она вспоминает давно забытый навык. Это было коряво, но честно до жути. Уэнсдей не давала Энид взять верх. Ее язык коснулся губ Энид, и та вздрогнула, разрешая ему войти.       Энид вцепилась в платье Уэнсдей, чувствуя под тканью острые лопатки. Она притянула ее ближе, стирая последние миллиметры между ними. Тела соприкоснулись: ее мягкие формы с ее угловатой фигурой. Уэнсдей тихо зашипела, и ее свободная рука опустилась на талию Энид, впившись пальцами в кожу.       Они дышали в унисон. В чулане стало жарко. И тут в дверь кто-то громко постучал.       – Время вышло! – прокричал веселый голос. – Вылезайте, голубки!       Уэнсдей отскочила, как от удара током. Ее дыхание, впервые за семь минут, сбилось. Энид, ослепленная светом, зажмурилась. Когда зрение настроилось, увидела Уэнсдей. Та стояла прямо, как всегда, с каменным лицом, но губы... Они были чуть распухшими, а на щеках горел едва заметный румянец. Пальцы нервно поправляли воротник платья.       Сзади кричали:       – Ну что? Как оно?       Уэнсдей медленно повернулась к толпе. Ее взгляд заставил всех замолчать.       – Информативно, – сказала она и, не глядя на Энид, прошла через гостиную к своему углу.       Энид стояла в дверях чулана, прислонившись к косяку. Ноги дрожали, тело горело. Губы онемели и пульсировали. Она провела языком по нижней губе, пытаясь почувствовать вкус ириса. Она посмотрела на Аддамс, которая снова сидела в кресле, уставившись в пустоту с видом полного безразличия. Но Энид видела. Видела, как быстро бьется пульс на ее шее. Видела, как пальцы сжимают кресло так, что костяшки побелели.       Семь минут прошли. Игра закончилась. Когда Энид вышла из чулана в шумную комнату, она поняла, что рай или ад - это не место, а состояние, которое теперь живет внутри нее. А Уэнсдей, сидящая в своем углу, молчала, унося с собой половину этой новой реальн ости. И что будет дальше - следующий разговор, взгляд, прикосновение - все это повисло в воздухе, неразрешенное и манящее.