Живая петля

Возле дома Чимина можно смело поломать ноги, так как булыжник, который выкладывали маленькими квадратами в виде рисунка небольших полукругов, с течением времени просто посыпался, а многие куски даже валяются на земле, потому для людей, которые здесь ходят нечасто – это настоящее минное поле. Или же только для нетрезвого Чонгука, который молится всем Богам, чтобы Бренда не вылетала у него из рук в стратосферу, потому что зная любовь Пака к своей кошке, то Чон полетит за ней следом. Чимин спокойный человек, его сколько на эмоции не выводи – тот никогда вида не подаст, так что Чонгук держит момент их драки в голове, как одно из самых больших достижений за последние годы.  Чон снова спотыкается об выступающий кусок булыжника, и пытается быстро встать на вторую ногу, удержав при этом равновесие. Туловище Бренды сжимается в его руках до такой степени, что в обхвате Чонгук чувствует её рёбра, а в ладонь быстро бьётся маленькое сердце; задняя часть тела кошки с каждым кривым шагом Чона шатается, но тот ведь не просто так сказал, что Бренда с Паком очень похожа, потому та, к превеликому счастью, не дёргается и послушно даёт чужим рукам нести себя к дому.  Чонгук всё же опускает голову вниз, посильнее фокусируя своё зрение на следующих преградах, и снова ругается под нос, когда уже по своей вине плохо поднимает ногу, и потому носок кроссовка на ровном месте цепляется за асфальт, делая шаг Чона вновь не устойчивым.  Когда равновесие становится стабильнее, Чонгук рискует поднять голову прямо, чтобы понять, сколько ещё ему осталось идти, и глаза ловят фигуру, которая быстрым шагом и по ровному асфальту, потому что тот на другой стороне, направляется прямо на Чона. Тот почему-то дыхание задерживает, когда видит, как лицо Чимина становится более взволнованным, а в глазах появляется толика волнения и предвкушения увидеть, наконец, свою девочку. Ветер поднимается сильный, на улице совсем темно, но горящие фонари дают Чонгуку возможность просто по-нормальному посмотреть на лицо Пака, которое становится в моменте полным искренних эмоций в виде любви к той, кого Чон держит сейчас в руках. Он же начинает всё больше замедлять шаг и неосознанно держать Бренду ещё крепче, когда в голову ударяет осознание того, что с каждым шагом Чимина он видит в его лице всё больше любви.  В нём ведь всегда было её достаточно, не так ли?  Чонгук не особо помнит, как именно тепло и мягкость шерсти с рук пропадает, может, сейчас из-за ветра у Чона снова закладываются уши, а глазные яблоки промерзают до такой степени, что не имеют возможности сдвинуть фокус лишь с одного объекта, который подходит слишком близко к самому Чонгуку и забирая самое ценное для себя.  Чона сразу же окутывает аромат дорогого приятного аромата, который даёт приятную сладость, и его лёгкие наконец дышат немного лучше, чем пару секунд назад. Волосы Чимина коснулись кончика носа Чонгука при контакте, и он вновь отмечает для себя в голове, что волосы Пака жёсткие – намного жёстче, чем выглядят на самом деле. То ли это от пудры для укладки, то ли из-за осветления, но издалека и не скажешь.  Когда Чимин прижимает к себе Бренду, — всю грязную укутывает в дорогую ткань, — он поворачивается слегка боком в сторону Чона, а тот лишь смотрит на профиль давно знакомого незнакомца, видя это лицо впервые, при этом помня, что его челюсть не была такой острой, как сейчас.  Пак в принципе стоит, по сути, у Чонгука под носом, а последний даже и не думает шаг назад делать – просто стоит, смотря на парня, и думает лишь о том, чтобы медленно поднять ватную руку, убрав короткую выпадающую прядь за ухо одним кончиком пальца, избегая даже минимального контакта кожи к коже, посмотреть в глаза, сжав губы, и резким движением сжать корни у макушки в кулак, дабы опустить эту светлую голову вниз, дабы та подарила самый крышесносный поцелуй булыжнику.  — Я кошку твою нашёл, — Чон отмирает, всё же поговаривая эти слова. Серые линзы встречаются с карими глазами, и они пару секунд просто смотрят на друг друга, пока Чимин медленно переводит взгляд на кошку, слегка опуская голову, и замирает на несколько секунду, чтобы более резче поднять голову на Чонгука.  — А почему у неё яйца?  Глаза Чона округляются, когда до него доходят эти слова, и ветер, о котором он уже и позабыл, снова возобновляется, пробираясь до самых костей, и его ослабшее тело невольно вздрагивает. Не то чтобы он сильно страдал из-за факта потери кошки, которую, как он думал, нашёл, но всё же перспектива снова лазить по кустам ради странной идеи, которая зародилась в голове в его выходной – не шибко привлекает. Он сейчас развернётся и уйдёт, навсегда забыв дорогу к этому месту, как и сделал это три года назад, вычеркнет этот день из всех существующих на памяти, не вспомнит хорошо знакомого имени, светлых волос и…  Едва заметной, мягкой улыбки.  — Шучу.  Четыре буквы, секунда для произношения, одно моргание, действие от тридцати до семидесяти мышц, одна проехавшая машина и умершая неравная клетка Чонгука, не подлежащая восстановлению.  Он не разучился шутить?  — Спасибо тебе, правда спасибо… Спасибо, что помог, — Пак несколько раз кивает, снова прижимая пушистую девочку к себе, профессионально делая вид, что совсем не замечает, как Чон филигранно простреливает Чимину череп своим взглядом, и сам ведь не понимает, что служит такому состоянию. Выпитый алкоголь, летающие ракеты, непонимание собственных действий или старый друг, который за всё время показывает ему ту сторону себя, которую, Чонгук думал, что окончательно потерял, — хотя так оно и есть, — но Чимин улыбнулся, и таким будничным тоном сказал последнее слово, будто перед ним не стоит человек, который однажды закрыл дверь в свой дом и не объявился никогда.  Чон забудет об этом. Обязательно. Пройдёт время и он не вспомнит, но когда он не произносит ни слова по пути в дом, внутри него происходит что-то страшное.  Он смягчается. 

***

В доме Чимина всегда пахло очень вкусно. Этот сладкий запах, вперемешку с древесной так и остался спустя много лет неизменным, но то, что отличает этот запах от остальных, которые Чонгук встречал – здесь не пахнет домом. Ему страшно лишний раз ступить или задеть что-то, потому что везде до некомфортного чисто и идеально, несмотря на то, что в доме живут двое мужчин, для которых обычно чужд настолько сильный порядок на каждом сантиметре. В Паке, конечно, щедрости не отнять. Чон прям прямо сейчас моется в тёплой воде, ему ещё и дали выбор между душем и ванной – санузла тут два, на первом и на втором этаже. Благо, отец Чимина сегодня не должен возвращаться домой, так что Чонгук выбрал душ на первом, и пора бы уже выходить, но принимает выбор в сторону того, чтобы ещё погреться.  У Чона уже даже нет мыслей о том, что они живут в таком апокалипсисе, что подобная базовая потребность становится роскошью и ему правда хочется насладиться этим моментом. Конечности околели до такой степени, что вода комнатной температуры обжигала кожу, и тело невозможно было держать под водой, но понемногу Чонгук отогревался.  Раны, которые он сегодня получил, тоже жгли. Особенно, когда он наносил гель для душа, но всё привычное стало настолько непривычным, что плевать Чон хотел, печёт ему там или нет. Сам факт того, что он не моется в воде, которая достигает дай Бог шестнадцати градусов, без света, и жидкость не отдаёт ржавчиной, так как городская у них давно испортилась, а у Пака она из колодца, именно поэтому очень приятная и, Господи, тёплая.  Наверху Чимин купает Бренду. Когда Чонгук выйдет – Пак будет его стричь. Возможно, даст одежду, или даже покормит. Чон всё думает, можно ли подобные жесты считать за искреннюю заботу, или же это поддержание выдуманного образа для человека, который ранил и оставил ни с чем? Впервые за долгое время Чонгук думает о том, что, наверное, не стоит на все ситуации смотреть из под призмы сугубо своего восприятия, учитывая, что с эмоциями он не ладит, и часто воспринимает всё хуже, чем оно есть на самом деле. Но Чон прошёл через столько дерьма, что ему сложно поверить в то, что когда-нибудь сможет согреться в руках, которые когда-то сам ошпарил кипятком.  Смог ли он поступить так же, будь он на месте Чимина?  Точно нет.  Воспитание, манеры, другой образ жизни, разная судьба – всё это отличает Чонгука, в принципе, от любого человека, а не только от Пака. Но проблема в том, что с Чимином у них была общая жизнь, а сейчас, спустя три года, они снова врываются в судьбы друга друга, чтобы что? Написать курсовую? Не смешите.  Но если Чон уже впервые решил поверить не своим эмоциям, а логике, то у него есть все шансы для того, чтобы хотя бы вынести из этого что-то для себя и, может, стать более хорошим человеком в будущем, чем он является сейчас.  Если у него это будущее вообще есть.  Чонгук выключает воду, заводя мокрые пряди волос назад, и открывает двери, становясь на махровый ковёр, после берёт чистое полотенце, вытирая сначала волосы, просто потирая ткань об кожу головы, а уже после быстро вытирает тело, никогда не касаясь спины – ему просто неприятно. Причин не знает. Но эта часть тела высыхает у него всегда сама.  В ванной поднялся пар из-за перепада температуры, но когда Чон закончил, то зеркало уже перестало быть таким мутным, потому он смотрит на себя, параллельно складывая полотенце. Он немного похудел, но мышцы, которые у него в основном есть из-за тяжёлой работы, остались на месте. Сухой. Смотрит на левую руку, на которой виднеется три татуировки: герб независимой Кореи в области запястья с боковой стороны предплечья; тигровая лилия посередине самого предплечья и сзади надпись «rather be dead than cool», которая идёт накрест с идентичной, стыкаясь в букве «t». Они все слегка выцвели и их стоило бы обновить. Он как раз хотел зайти к Ерин, но неудачный приход Пака не дал ему этого сделать.  Подумать бы. У них действительно была ничья. Чонгук, будь честным, как-то снова подрался бы с Чимином, потому что его лёгкость и ловкость в сложных приёмах, а так же навыки и заметный опыт, впечатлили. В этом Чон, так уж и быть, признается, но в том, что поучился бы чему-то у Пака – нет.  На этом его поток мыслей заканчивается, и он переодевается в белую футболку и серые штаны, которые ему дал Чимин. Вещи не новые и слегка растянутые, но всё равно опрятные и вкусно пахнут. А ещё Чонгуку неплохо подошло по размеру, хотя Пак меньше, чем он.  С открытой двери выходит не только Чон, но ещё и пар из ванной, так что он оставляет дверь открытой и поднимается наверх, что Чимин ему и говорил сделать, когда он закончит. На втором этаже уже не слышно, как стекает вода или работает фен – гробовая тишина. В их стране это уже залог успеха, так что Чонгук ступает голыми стопами по паркету к комнате, которая горит тёплым жёлтым светом и останавливается, прежде чем войти. Рука поднимется, и он костяшками пальцев стучит по дереву, но разрешения не ждёт – сразу заходит, замечая сидящего на диване Пака, который уже переоделся в домашнюю одежду, и только потом Бренду, которая лижет свою лапу, умостившись на кресле. Чимин поднимает голову на Чона, привычно осматривая его с ног до головы, и откладывает телефон.  Снял линзы. Вот, на чём заостряет внимание Чонгук.  — Ты закончил? — Пак смотрит на руку Чонгука, где виднеются слегка выцветшие татуировки.  — Нет, сейчас пойду домоюсь, — в привычной манере отвечает Чон и подходит к креслу, где лежит кошка. Та поднимает голову, встречаясь глазами с Чонгуком, который подносит к ней свою руку, и та аккуратно нюхает кожу.  Чимин пока ничего не говорит. Его внимание сосредоточено на том, что у Чонгука, оказывается, есть татуировки, и ему интересно их разглядеть поближе. У самого Пака их нет, потому ему было бы интересно провести по коже, просто чтобы понять, как это чувствуется. Понимает, что это ничем не отличается от обычной на ощупь кожи, но всё же.  — Ну? Спроси, если уже смотришь, — Чон на Чимина голову не поворачивает, но активно чешет Бренду за ухом, которая аж прикрывает глаза от приятных ощущений. Позволяет это делать ему – а Чонгуку приятно и самому от того, что его сегодняшняя проблема так отзывчиво к нему относится.  — О чём ты? — глаза Пака, напротив, поднимаются на профиль Чона и от его взгляда тоже не ускользает то, что Чонгук похудел, то ли просто взрослеет, но линия челюсти у него чёткая. Настолько, будто пальцы порежешь – только прикоснись.  — Не строй из себя придурка, а спроси, давно ли у меня есть тату, — Чон отстраняется от кошки, выпрямляясь, и отвечает зрительному контакту, кладя руки в карманы штанов. Проводит кончиком языка по внутренней стороне щеки – всего секунду, не отрываясь от карих глаз.  У Пака скрещены руки на груди и какой-то другой взгляд. Такой, будто он не совсем понимает, как правильно вести себя в данной ситуации. Не поверите, Чонгук тоже не знает, что делать и говорить. Они делают вещи, которые обычно делают приятели, коими их совершенно не назовёшь, учитывая то, что Чон зачастил с визитами в это место.  Чимин тихо вздыхает через нос и покусывает внутренний уголок губы, и только после произносит:  — Как давно ты сделал их и почему?  — Год назад, — Чонгук разрывает зрительный контакт и не спеша подходит к дивану, садясь на противоположную сторону. Раздвигает ноги пошире и ставит локти на колени, пододвигая левую руку чуть ближе к себе, чтоб провести кончиками пальцев по рисункам. Мокрые и волнистые волосы свободно свисают со лба, но в таком положении позволяют видеть лучше. — Мне стало интересно, как это – ощущать, когда вонзают маленькой иглой краску под кожу. Подумал, что, раз уж я могу в любой момент умереть, то почему бы и нет, — он пожимает плечами, а Пак скользит глазами по красному цветку – цвет уже слегка переходит в более розовый и по гербу, надписи с такого ракурса не видит. — Будто тебя царапают всё время. Иногда больнее, иногда менее ощутимо. Лилию было бить больно лишь из-за цвета; герб – потому что близко к кости, надпись тоже. Ничего такого, я в моменте разочаровался, но это прикольно.  Кажется, у них снова выходит неплохой диалог. По крайней мере, у Чимина вряд ли есть татуировки, и ему даже в какой-то степени приятно поделиться опытом, который отсутствует у другого.  — Наверное, ты много работал, — имеет в виду, что удовольствие не из дешёвых, а с новыми законами так это вообще запрещено в их стране, так что людей, которые занимаются этим, становится всё меньше. Сажают.  — Не особо, у меня есть знакомая, которая делала мне это задёшево, — Чон поднимает руку, чтобы почесать шею. Почему-то ему неудобно говорить об этом. Может потому что Чонгук нечестно пользуется привилегией в виде Ерин для того, чтобы иметь такую возможность, или же просто непривычно от того, что он говорит об этом с Чимином.  — Круто, — кивает Пак и, ударяя себя по коленам, поднимается с дивана. — Пойдём. Отблагодарю тебя за спасение любви всей моей жизни.  Сначала поднимается голова Чона, а уже после он встаёт за Чимином, прослеживая за спиной. В последнюю секунду глаза замечают лежащую Бренду на том же месте, а уже потом они выходят из комнаты и проходят в ванную на второй этаж.  Здесь не сделано всё из золота и мрамора, интерьер дома в принципе не кричит о том, что у них много лишних денег, точнее он довольно старый. Есть дизайны явно получше, но всё же не всё в их страну можно перевести даже нелегальным способом, или же отец Пака не особо заостряет на этом своё внимание. У них в любом случае приятно находиться.  Сама ванная сделана из коралловой плитки, где находится туалет, раковина с большим зеркалом и подсветкой, ну и большая ванная, где есть функция в виде джакузи, но вряд ли ею активно пользуются.  — Садись на край, — Чимин кивает на ванную, и Чонгук скептически осматривает место, где над ним будут проводить эксперименты, но послушно усаживается, видя, что у Пака в руках уже находятся ножницы, которые были бережно подготовлены, ещё пока Чон был в душе. Пак становится между ног Чонгука, и тот сразу же отодвигает голову назад, и поднимает на Пака глаза. — Сиди ровно. Ты дёргаешься.  — Я не дёргаюсь, — Чон говорит это хмурясь, а глаз не отводит с лица Чимина, потому что ему вдруг становится очень неловко. — Ты просто слишком близко.  — Мне стричь тебя на расстоянии метра? — говорит Пак и сразу же отрывается от созерцания волос Чонгука к его глазам в ответ. — Это новая техника, про которую я не знаю?  Чон на мгновение задерживает дыхание. Кажется, что если он опустит голову, он коснётся носом кофты Пака в районе живота и видит в этом огромную опасность для себя.  Снова этот сладкий запах, который не раздражает приторностью, а мягко приглашает вдохнуть ещё, — нет, правда, Чонгуку запах откровенно нравится, но ему не нравится ассоциация, потому запах, соответсвенно, тоже, но хмурится он зря. Вроде сам же предложил эту идею. Чимин к нему даже не касается, но в опасной близости стоять продолжает. В руках ножницы, а взгляд скачет то на мокрые пряди, то на лицо Чона, а тот всё не может опустить голову.  Когда Пак так повзрослел?  Чонгук сглатывает, когда понимает, что всё это время пялится на линию челюсти Чимина и смотрит на прикрытую шею из-за воротника. Его лицо стало таким ярко выраженным, почти полностью убирая детские черты. Он всё больше становится похожим на мужчину, и скоротечность времени пугает ещё больше, но, может быть, всё не так плохо, если они становятся красивее.  Точнее, он не говорит, что Пак становится красивым, просто… он всё же опускает голову, поджимая губы, понимая, насколько же эти отношения чувствуются внове для него. Неловкость. То, как он может описать то, что чувствует – это именно тотальная неловкость, потому что сложно делить с человеком общие моменты, с которым у вас больше не общая жизнь. Он никого не подпускал к себе близко, кроме как Тэхёна, уже очень много лет, и сейчас, оказываясь в такой ситуации с Чимином, про которого, казалось бы, он не хотел лишний раз говорить, в его груди вспыхивает что-то помимо злости.  Стеснение.  Может, это тоже хорошо.  Пак всё же протягивает руку, осторожно касаясь кончиками пальцев одной пряди и оттягивает её на себя, смотря, насколько она длинная. Это приятно. Чон правда может так сказать. У него действительно идут мурашки, потому что близкий контакт ему чужд уже очень много лет. В шейных позвонках легко тянет, и он снова неосознанно задерживает дыхание, не понимая: он хочет оттолкнуть, или сказать, что так делать можно. Пока не решил. Смешанные чувства, непонятные и давно забытые.  — У тебя они стали более волнистые, — тихо добавляет Чимин, смотря на концы, которые мило завиваются.  — Да? — Чонгук дёргает головой, потому что любой звук сейчас является триггером. Он будто весь сделан из иголок, и каждое дуновение ветра вонзает эти иглы всё глубже в кожу. Он пытается поднять глаза на Пака вновь, но он почти ничего не видит, кроме его руки, и потому взгляд приходится снова опустить вниз, где он видит то, как Пак стоит у него между коленей. — Не сильно замечал, наверное.  — В зеркало не смотришься?  — Реже, чем хотелось бы, — Чимин отпускает прядь и накрывает пальцами всю поверхность головы, регулируя удобное положение. Параллельно берёт расчёску, чтобы распутать все волосы и уложить их в нужное положение. Чон чувствует давление чужих пальцев вокруг всей головы и поджимает губы. Благо, он мало что видит из-за прядок, часть которых задевает лоб и переходит к глазам, но присутствие Пака, которое ощущается каждым сантиметром тела, никуда не уходит. Это странно, неправильно и очень необычно. Казалось бы, это всего лишь стрижка, но для Чонгука это служит действительно большим шагом в налаживании коммуникации с людьми, да и с собой в целом. Позволить кому-то, — особенно Чимину, — заходить настолько близко – его личная победа. — У тебя руки ледяные.  — Зато не трясутся, в отличии от некоторых, — не то чтобы Чон трясся, но в кончиках пальцах Пак ощущает ответное давление. Касаться Чонгука странно, но, не будет лгать, приятно. Ему хочется лишний раз провести по его волосам, так как те неожиданно мягкие, будто ощущается как совсем детские и некрашенные волосы. Чимин снова проводит расчёской по волосам, присматриваясь и спрашивает. — Ты обычно как вообще стрижёшься?  — Концы ровняю, — Чонгук пожимает плечами и снова хочет поднять взгляд. Почему-то контакт с чужими ему сейчас необходим, потому что пялится просто на кофту Пака ему некомфортно, хотя обычно у людей происходит по-другому. Просто Чон так чувствует контроль над ситуацией, когда видит глаза, которые устремлены в ответ на него, а не когда он не знает, что конкретно происходит.  — Понятно, — Чимин берёт ножницы в руки, присматриваясь к волосам, и убирает руку, также отходя на полшага назад. — Мне нравится.  — Что нравится? — Чонгук очень напрягает зрение, когда пытается смотреть на Пака через пряди, но всё же пользуется возможностью. Ему так легче сейчас. Хоть и сидеть в таком положении в ванной незнакомца с влажной головой – такая себе ситуация.  — Твои волосы, — Пак снова подходит, и наконец касается кончиков, начиная понемногу отстригать, а Чон борется с тем, чтобы не закатить глаза, хотя ему очень хочется, потому что единственный, кто постоянно упрекал его за причёску – был Чимин. Потому сейчас и стрижёт.  — Неужели?  — Да, потому буду стричь тебя налысо, готов?  Рука Чонгука дёргается, чтобы Пака схватить и остановить, но порыв останавливается, потому что он в настолько невыгодном положении, что самому неловко обо всём этом думать. Чимин не то, что перешёл личные границы Чона, которые были возведены титаническими усилиями и сделаны из крови и пота, а просто уничтожил. И лишний раз рыпаться для Чонгука будет просто убийственно.  Чон не хочет открываться или вспоминать. Он хочет оставить всё, как есть. Потому что постоянная боль становится привычной и безопасной, пока внезапная переломит все его кости и сотрёт в порошок, который в последствии развеется на ветру, и Чон Чонгука навсегда не станет.  Потому каждое сухожилие Чонгука натягивается и каждый мускол напрягается, прямо как петля на его горле, когда он отпускает руку за секунду, прежде чем схватить Пака за рукав.  — А что с висками будем делать? — вопрос выводит Чона из транса своих мыслей и внутренней борьбы, о которой Чимин, кажется, даже не догадывается.  — Пристрели оба.  Пожалуйста.  Пак бросает на Чонгука взгляд снизу вверх и хмыкает. Оказывается, Пак один висок уже подравнял, а вопрос был чисто для справки, которую соблюдать он не намеревался. Считай, Чимин сейчас как художник – рисует, как видит.  Чон чувствует, как холодный метал слегка касается его лба, а Пак немного наклоняется, потому их глаза наконец встречаются. Если точнее сказать, Чонгук пронзает его своими тёмными глазами, которые виднеются между мокрых и вьющихся волос. Чужие будто намеренно не отвечают на зрительный контакт, и Чон невольно сжимает вспоминает о том, что Пак предпочитает эти глаза прятать этими ужасными линзами. Чонгуку не нравится этот цвет и Чимину он не идёт. Для него он не блондин, не молчаливый и загадочный парень, который почти не улыбается и не говорит; который следит за своей осанкой, стилем одежды, укладкой и за каждым словом, которое выходит из его рта. В их мире столько фальши, столько неправды боли, что, видя, как то, что когда-то вселяло в Чонгука жизнь так же разрушено – откровенно больно.  Слава Богу Чимин их сейчас снял, но их всё равно отрезало друг от друга так же, как и Пак легко отрезает Чонгуку чёлку.  — Я помню, как в детстве ты кричал, когда тебя хотели стричь.  Эти слова звучат сейчас настолько резко в голове Чона, что он аж сжимает челюсти, несмотря на то, что принципиально глаз от Чимина не отрывает. Каждый раз, когда он начинает касаться темы их прошлой жизни, Чонгука всего передёргивает, только в этот раз в груди появляется что-то похожее на волнение. Будто ему бы хотелось сейчас поговорить об этом. То ли атмосфера в доме Пака так на него влияет, потому что эти места ему очень знакомы и, соответственно, многое напоминают, то ли же Чон не отошёл ещё от выпитой бутылки вина. Но признаваться себе в том, что последнее – явно отмазка, не собирается.  — Это было один раз, — отвечает лишь через полминуты, голос хрипит. Близость больше не сковывает – наоборот, становится терпимой. Но взгляда всё равно не отводит. Смотрит за тем как тёмные радужки сосредоточено осматривают волосы и ровно стригут, как пухлые губы шевелятся, при этом брови на лице остаются спокойными – не хмурятся.  — Ты плакал.  — Я не плакал.  — Ты плакал, — Чонгук видит каждое движение, сканирует каждый миллиметр движений, и фиксирует, как уголки губ после последней фразы слегка приподнимаются.  — Сейчас не плачу же, — Чон почти фыркает.  — Сейчас ты просто ноешь, — Чимин выпрямляется, и Чонгук теряет из виду лицо Пака, из-за чего снова упирается зрачками в его живот. Интересно, какое именно у Пака телосложение? Они дрались, но он уже не вспомнит, какое оно было наощупь. Кажется хрупким ведь, а на деле довольно крепким. Чон бы надавил кончиком пальца куда-то в солнечное сплетение и закрыл бы для себя вопрос, неожиданно появившейся у него в голове.  Пак прикасается пальцами к его макушке, и в его руке вдруг оказывается расчёска, которой он проводит по прядям и Чонгук… видит. Видит всё, что ему нужно без помех в виде волнистых прядей. Но он чувствует их кончики чуть выше бровей. Чимин не подстриг его слишком коротко, а лишь привёл наконец Чона в порядок.  Чонгуку будто становится чуть легче.  Так проходит ещё минут двадцать. Оказывается, у Пака есть достаточное количество нужных принадлежностей, чтобы стричься дома, хотя, Чон уверен, сам он этого не делает, но всё же. Чимин взял машинку, проводя ею по вискам и затылку, — опять же таки, — не убирая много волос. Чонгук ощущает, что его глаза начинают закрываться из-за приятных, почти невесомых прикосновений. Будто застывшие мурашки на затылке дают ненавязчивое спокойствие, которое Чон давно не ощущал. Просто потому что сейчас он чувствует себя почти комфортно, даже в окружении Пака.  Несмотря на напряжение между ними, Чимину хочется доверять. Это остаётся где-то на подкорке сознания, переплетаясь с воспоминаниями, которые Чонгук блокировал много лет. Он знает, насколько перед ним ответственный человек, который не даст себе право сделать ошибку и не возьмётся за то, в чём не силён. Если Пак делает это – значит он уверен. И это чувствуется даже не на подсознательном уровне, а наяву. Чону ни разу не было больно, его не побрили налысо, в конце-концов. И только когда Чимин делает последние манипуляции, Чонгук хочет встать, чтобы посмотреть в зеркало, но твёрдое давление на плечах вынуждает его сесть обратно. Чувствовать от Пака такие рывки всегда неожиданно, будто такой человек не может обладать ощутимой силой, но при этом каждый раз Чонгук убеждается в обратном.  — Ты сначала решил подстричься и только потом обработать лицо, — звучит то ли как вопрос, то ли утверждение. Чимин опускает на Чона взгляд, а второй в ответ поднимает и пару раз медленно моргает.  — Я ничего не решал, — говорит в ответ, и слышит лишь уставший вдох, будто Чонгук снова в позиции ничего не смыслящего ребёнка. Порой есть впечатление, что Пак воспринимает Чона исключительно так.  — Ясно, — спокойно, даже слегка безразлично. Снова эти короткие ответы. Чонгук снова чувствует, как внутри груди что-то сжимается – злость. Его бесит, насколько Чимин часто принимает этот ужасный облик. — Сиди.  — Ты не дал мне встать, — Чон прослеживает за ним глазами, как Пак всё аккуратно складывает на полку под зеркалом над раковиной и пока не убирает волосы Чонгука под ногами.  — Это хорошо, — каждый ответ всё ближе ведёт Чона в могилу.  С тумбочки под раковиной Чимин достаёт ватный диск и антисептик. У этих полу-врачей в каждом углу дома запрятана аптечка для предоставления первой помощи? Пак смачивает диск жидкостью и вновь подходит к Чонгуку, который в данный момент борется со своими чувствами по поводу того, что снова начинает злиться. Чимин замечает, как у Чона едва заметно играют желваки, потому сам же и сглатывает, чувствуя небольшую скованность от того, что не знает, как сейчас лучше поступить. Потому медленно подводит руку к Чонгуку, не касаясь кончиками пальцев его подбородка, а лишь бросает намёк, чтобы голову тот поднял.  — Подними голову, пожалуйста, — Чонгук поджимает губы и сначала поднимает глаза, а уже потом голову, встречаясь взглядом с Паком. Тот явно заметил переменчивое состояние Чона и повёл себя грамотно, снова не переходя границы дозволенного и Чонгука снова отпускает. Потому что ему нравится быть замеченным, даже когда он всеми силами пытается доказать себе обратное. Лишь одна мелкая делать, а Чимин уже меняет стратегию чуть-чуть в другую сторону и всё. Всё снова хорошо, как бы странно эта фраза для них обоих не звучала. — Сейчас будет неприятно, — Пак много времени не тратит, сразу же касается ссадины, зажимая пальцами диск, а Чон втягивает воздух лёгкими, потому что печёт адски. Прикрывает глаза и на выдохе говорит: — А мне приятно.  Брови Чимина неконтролируемо поднимаются вверх всего на секунду, но поспешно становятся на место. Вдруг послышались, но нет же. Чонгук точно это сказал.  Чон открывает глаза, но фокусирует взгляд где-то на шеи Пака или же у него на груди. Быстро ведёт кончиком языка по внутренней стороне щеки, а правая нога начинает отбивать нервный ритм, потому что чувству злости приходит на замену волнение, но Чонгук всё же решил сказать эту фразу, значит, сможет предложение и закончить.  — Мне приятно, что ты… — одна рука рисует непонятный узор в воздухе, а после со шлепком приземляется обратно на бедро. Чон начинает двигаться, из-за чего Чимин чуть сильнее сжимает диск, чтобы нормально обработать рану и глаз от Чонгука не отрывает. — Мне приятно, что ты не коснулся меня, понимая, что сейчас я не хочу этого, — Чон наконец поднимает на Пака глаза, переставая дёргаться и снова застывает. Потому что он уже жалеет об этих словах. Тахикардия заставляет крепко сжать челюсти, потому что даёт невыносимое ощущение потери контроля над текущей ситуацией. Чонгук не знает, что ему сказать дальше и как вести себя. Отшутиться не получится, снова разозлится у него тоже не выйдет, потому что волнение застилает другие чувства, и Чон просто смотрит. Смотрит и умоляет о какой-то реакции и ответе. Если Чимин сейчас отреагирует так, будто его не колышет ничего вокруг; если он даст реакцию, которой Чонгук боится, он прямо сейчас встанет и уйдёт.  А Пак всё так же держит ватный диск кончиками пальцев, так же смотрит на Чона и чувствует, что в груди тянет настолько больно, что аж приятно. Чимин на него смотрит, наконец видя глаза Чонгука без мешающих прядей и вселенской злости – он видит в этих больших карих отражение того, что чувствует сейчас сам и медленно растягивает уголки губ, бегая от одного зрачка Чона до другого.  — Я буду стараться и дальше быть аккуратным.  Петля на шеи обоих развязывает свой первый узел. 

***

Чонгук бежит изо всех сил. Ноги настолько напряжены, что каждая мышца отдаётся жаром, начиная от стоп до бёдер. Поле зрение сужается, а дыхание становится нестабильным; грудную клетку буквально сдавливает от недостатка кислорода. Жёлчный начинает болеть, и никакого второго дыхания не появляется - ему становится лишь хуже, но адреналин берёт своё, даже если руки трясутся; даже если сердце стучит с такой скоростью, что ещё немного и оно остановится.  Он поступил ужасно и подло. Сам это понимает. Но каждый ведь выживает как может? Чону обычно везло на людей, которых легко получалось обманывать. Чаще всего Чонгук выбирал женщин, которые не обеднили бы от его уловки; мужчин, желательно страдавших алкоголизмом, которые и не особо обращали на него внимания. Чон признаётся, что грешил, и воровал у пожилых, но сегодня, кажется, ему вернулось за все разы.  До этого момента Чонгук стоял в очереди на ярмарке, которая проводилась каждое воскресенье с девяти утра до двух часов дня. На улице стоял пасмурный, но тёплый день. Чон чувствовал, как немного начинает потеть, и по телу проходит неприятная кропивница, из-за чего он резко поднимает руку, чтобы почесать затылок, но не останавливается, а идёт дальше, попутно рассматривая продукты. Вокруг стоит гул, шуршание пакетов, звук проезжающих шин по асфальту от машин, объезжающих ярмарок, так как половина проезжей части перекрыта.  Чонгук передёргивает плечами, ощущая, как потеет сильнее, ведь на улице становилось всё более душно, а зонтики из полиэстера не спасают – всё равно ультрафиолет проходит и дают лишь иллюзию того, что сюда можно сбежать от солнца. Чон останавливается, смотря на молочные продукты и морщит нос от запаха молока, которое вот-вот и скиснет; творог в полиэтиленовом пакете, воняющий кефир и открытый сыр, чтобы каждый желающий смог попробовать кусок. Только вот за мухами тут не следят, и Чонгук чётко может заметить, как одна из стаи уже откладывает свои яйца. Если повезёт – просто проходится и оставляет микробы от своих лап, но Чон всё равно недовольно морщится. В принципе, не за этим он сюда пришёл, да и переборчивым он себя не назовёт, но всё же желудком он своим рисковать не собирается.  Подходит к другой лавке, всматриваясь в свежие овощи, и краем глаза замечает парня возле себя, который на пару лет старше его самого на вид. Чонгук подходит ближе специально, якобы наклоняясь, чтобы рассмотреть поближе продукты, но замечает открытый карман его олимпийски и торчащую купюру в размере десяти тысяч вон. Как раз деньги на хороший утренний закуп продуктов. Чон кладёт руки в карманы, и медленно делает шаг назад, чтобы развернуться и кончиками пальцев филигранно поддеть купюру, спрятав в кулаке. Он спокойно уходит прочь из этого места, дальше делая вид, что обозревает продукты на лавках.  Снова пронесло. У него снова есть немного денег.  Но когда Чонгук слышит громкие мужские маты и невольно оборачивается, он видит того самого парня, который не находит в своём кармане нужную купюру и взгляд того сразу мечется в поисках виноватого. А Чон допускает огромную ошибку тем, что его взгляд на непозволительную лишнюю секунду задерживается на лице, наполненным злостью, и их глаза встречаются.  Другая секунда, и Чонгук оборачивается, пытаясь не менять скорость и тон своей походки. Но организм начинает говорить сам за себя: у него потеют ладони, и купюра в одной из них неприятно намокает. Хочется разжать кулак, или, лучше всего, положить в карман, но от нервов Чон сжимает её ещё сильнее. Взгляд больше не бегает по прилавкам, он смотрит строго вперёд, потому что сердце начинает биться так сильно, что всё внимание Чонгука переключается на то, чтобы этот стук как можно быстрее заглушить и скрыться ото всех глаз.  Так вот, как мы оказались в этой ситуации?  За Чоном бегут, причём это хорошо натренированный человек, потому задача оказывается посложнее. Как не скрывайся, тот сложил два плюс два и понял, что парень, который был в подозрительной близости всё это время, а потом довольно нервно и, в каком-то роде, неумело попытался скрыться – и был тем, кто так невежливо украл не хилую сумму денег.  Чонгуку просто везёт, что всё это происходит на его районе, где он знает каждый закоулок, потому что бежит он буквально по ощущениям, так как зрение от долгого и быстрого бега затуманивается. Чон может с уверенность отнести себя к спортсмену, но то ли солнце и жаркая погода так повлияли, то ли общая усталость, но сил настолько мало, что вот-вот и его дыхание закончится.  Чон слышит крик в свою спину, который сопровождается матами, и самое страшное, что эти звуки к Чонгуку очень близко – это значит, что его догоняют, потому он резко заворачивает к переулку, где находятся два государственных садика, как раз разделённых этой дорогой. Лодыжки болят и тянут по причине сильного напряжения в ногах и секундного манёвра, а тот парень теряется, потому что Чон очень ловко ускользнул в правую сторону. Незнакомец пытается резко остановиться, чтобы просто-напросто не упасть и помчаться за Чонгуком дальше, но это и действует ему на руку – Чон отрывается, чувствуя, как у него наконец-то открывается второе дыхание из-за надежды на то, что он всё-таки сможет сегодня остаться безнаказанным, как и все прошлые сотню раз. Зрение становится чётче, и у него есть буквально пару секунд, дабы определиться, что делать дальше, чтобы скрыться.  Чонгук снова вбегает в резкий поворот, слыша, как злое нечто пока бежит прямо. Ему либо нужно его запутать и тем самым оторваться, либо же где-то скрыться и наконец перевести дыхание, чтобы тот парень просто не смог его найти. Бежит по узкому тротуару в жилой местности, понимая, что на крышу детского садика, который ему по левую руку, он залезть не сможет: во-первых, его видно, во-вторых, крыша маленькая, в-третьих, ему ещё не хватало бегать от охраны садика, потому решение принимается таким образом, что Чону нужно максимально вымотать эту занозу в заднице, потому он оббегает садик, окружаемый двумя тропинками, и держит путь к жилому дому, которая находится в пятистах метрах от нынешнего их места дислокации, и там как раз будут гаражи, где можно будет спрятаться. Главное – повести по плохой дороге.  Чонгук быстро пробегает дорожную дорогу, успевая пересечь её до того, как машина будет проезжать, но незнакомцу приходится подождать, потому Чон отрывается снова, добегая до детской площадки, а оттуда забегает в арку, тем самым успешно скрываясь с чужих глаз на важных несколько секунд, которые дают Чону возможность спрятаться там, где его вряд ли будут искать.  Бег Чонгука в последний раз ускоряется, чтобы ухватиться за крышу гаража и быстро залезть, ловко ставя ноги по очереди на крышу, и как можно тише пробраться к небольшому проёму, не особо заметному для тех, кто тут никогда не пытался спрятаться. Пространство, которое ограждается стенкой гаража и забором – Чон, считай, падает на траву плашмя и замолкает, даже если лёгкие требуют важного вдоха для стабилизации дыхания в целом.  Он больно ударяется боком, но быстро выпрямляется, невзирая на боль для того, чтобы, если что, бежать снова. Мало ли.  Купюра всё так же сжата в руке, совсем помятая и мокрая, но не разжимает, прижимая её к груди и делает медленные, судорожные и тяжёлые вдохи и выдохи, хотя хочется чаще, но не делает этого, а прислушивается к шагам и слышит топот кроссовок по асфальту. Незнакомец останавливается, явно смотря по сторонам, чтобы понять в какую сторону мог убежать Чонгук. Тот, в свою очередь, открывает глаза, смотря прямо в стенку гаража, и максимально прислушивается к движениям того парня.  — Подонок, — шипит мужской голос. — Да чтоб ты в Аду сгорел, мразь! — он снова матерится под нос и харкает на асфальт прямо себе под ноги, резко поворачиваясь спиной к тому месту, где засел Чон и уходит.  Когда Чонгук не слышит никаких отдаляющихся шагов, то наконец-то судорожно вздыхает, начиная дышать очень часто, давая себе для этого все возможности. В горле колет из-за бега, жёлчный начинает вновь болеть, во рту пересохло, мышцы горят так сильно, что у Чона трясутся бёдра, как и руки, одна из которых вытягивается, чтобы посмотреть на эти десять тысяч вон.  Мятая, мокрая и жалкая купюра, из-за которой Чонгук может нехило так получить.  Он уже живёт в Аду. Живёт уже целый год, а последние полгода он совсем остался один в кипящем котле, и не понимает, почему продолжает бороться дальше, если существовать так сложно. Его мама всегда говорила, что жизнь на Земле это – каторга. Что Бог поселил сюда согрешившее человечество, а после смерти простит достойных и заберёт в Лучший Мир. Потому что он их простил за содеянное.  Но если простил, тогда почему они до сих пор здесь?  Потому что люди всё равно сделали тот самый плохой шаг и каждый должен прочувствовать свою вину, расплатившись за это. Главная задача пребывания на Земле – осознавать свои грехи.  У каждого человека есть право на прощение, потому Господь всех однажды спасёт.  А когда спасут Чонгука? В чём конкретно он был грешен, когда на его глазах, в его семнадцать лет, единственный родной человек умирал у него на руках? Когда из-за переизбытка боли Чону пришлось отказаться от своего второго сердца в обличии одного мальчика? Когда ему пришлось докатиться до той жизни, что ему приходится прятаться за гаражами, перед этим оббежав весь район за долбанные десять тысяч вон?  Когда Чонгука простят?  Он на негнущихся ногах поднимается, придерживаясь рукой за кирпичный забор, чувствуя остаток горечи в горле и лёгких, параллельно, наконец, засовывая несчастную купюру в карман, и совершенно случайно смотрит туда, куда не стоило.  Чон замечает знакомую тёмную макушку, лёгкую белую рубашку и чёрные брюки, аккуратный профиль и ту самую красивую улыбку, которая в каждом углу Вселенной самого Чонгука принадлежала только ему. В груди колит, сердце снова делает свой кульбит, и больше всего он хочет стереть из памяти то, что видел сейчас.  Кончик пальца Чимина едва заметно задевает чужую костяшку, и никто из двоих не собирается отдёргивать руку. Их будто окружает незаметный ни для кого, кроме них, купол, который позволяет им существовать в одной Вселенной на двоих, и Чона там никогда не будет существовать. Ноги подгибаются вновь, и Чонгук инстинктивно прячет голову, чтобы его ни в коем случае не увидели. Колени больно соприкасаются с землёй, а пальцы зарываются в траву с такой силой, с какой Чон вырвал бы своё сердце и бросил его в лицо Паку со словами, что это всегда было только его.  Чонгук сжимает челюсти, чтобы не закричать, в голове тихо и громко одновременно.  Неверие. Бог не простит Чона, потому что тот самостоятельно, своими силами и усилиями пришёл к греху. Каждое событие в его жизни вело его к тому, чтобы он оказался возле мусорника, полностью врастая в единую систему отходов. Он сам не заметил вовремя, что его мать начала меньше двигаться; он сам вытолкал Чимина из своего дома, когда тот просто пытался помочь; он сам согласился быть частью группировки, которая сделала из него лишь подобие человека, а не настоящего мужчину, — или, извините, — пацана, как обещали. Чонгук, блять, хуже животного. Лишённый чести, гордости и единственной опоры в своей жизни.  Когда Бог его простит?  Когда Чонгук простит Чимина. 

***

Под ногами иногда трескаются ветки, под подошву кроссовок вдавливается мягкая земля. Жёлтых листьев осталось совсем мало: деревья абсолютно голые. Сейчас здесь не поют птицы, нет сверчков или красивых закатов. Здесь серо, холодно, ветрено и до ужаса красиво.  Чонгук затягивается, ступая недалеко от Пака, который держит руки в карманах пальто и смотрит прямо на горизонт, где простирается небольшой промышленный город. В Кэсоне мало мест, где можно встретить вот такие «зелёные» участки, но всё же они есть на окраинах. Чонгук же поглядывает на Пака, наблюдая то, что тот не морщит нос на дым, который из-за ветра бывает летит в его сторону.  Они поднимаются вверх, потому уставшие колени Чона неприятно сводит, но он знает – оно того стоит.   Чонгук с Паком ещё немного посидели дома, честно говоря, обсуждая только курсовую работу и то, что до сдачи остались считанные дни. Разговор Чону совсем не понравился, потому что на его плечи всё больше давила данная проблема, так что он решил отвлечься – раз уж у него выходной и у них есть время до окончания комендантского часа, то Чонгук предложил им прогуляться.  Удивительным это было дня него самого. Но он был настолько уставшим из-за прошлых рабочих дней, да и сегодня он едва ли не попрощался с жизнью, что подумал, почему бы и нет. На самом деле сегодня с Чимином ему было… сносно. То есть, они друг другу сегодня помогли, и провели даже как-то время. Между ними до сих пор витает лёгкая напряжённость, но она уже кажется привычной, а не давящей. Будто всё на своих местах.  Когда-то это место было смотровой площадкой. Здесь пытались сделать зону отдыха для людей – с лавочками, дорожками и фонарями, но потом всё забросили и место решили переконструировать под водонапорную башню, и они как раз идут по обслуживающей заросшей дороге. Этот объект тоже забросили, найдя более подходящее для него место. Здесь всё равно всё плохо освящается, так как расположены тут пять фонарных столбов от силы, два из который светят очень тускло, а третий вообще мигает и из раза в раз шипит. По левую сторону – заброшенная водонапорная башня, а впереди весь Кэсон. 

The Neighbourhood - Lovebomb

Они подходят почти к краю, смотря на наполовину освещаемый город. Больше всего света получают фабрики, заводы и тому подобные предприятия. В основном, во всех домах темно.  Чонгук тушит сигарету об фонарный столб и кладёт окурок в карман, не бросая его на землю, и просто смотрит прямо, бегая глазами по каждой знакомой им улице. Они доехали сюда на машине Пака – всего минут пять, и вот уже перед ними самое что ни на есть место силы Кэсона.  — Вон там мы рисовали ту тупую надпись, адресованную твоей не взаимной любви, — первым подаёт голос Чимин, а Чон, будто и ждал всё это время, чтобы Пак сказал что-то, поворачивает голову в его сторону, как всегда врезаясь в него глазами. — Ты помнишь? Они оба постепенно перестают делать вид, что у них не было общего прошлого. Медленно, шаг за шагом, обоим приходило осознание, что проблема в жизни каждого человека в том, что судьбу можно писать и разрисовывать всеми возможными красками, а вот прошлое остаётся неподвластным ни одной редактуре. Оно написано нашими родителями, потом первыми близкими друзьями, дальше первой любовью, первым предательством, разбитым сердцем, настоящей любовью, университетом, войной, болезнью, потерей, радостью, алкоголем, работой, опытом, свадьбой, детьми, внуками – неважно, а почерк ведь все равно один.  Но у Чона ощущение, что его почерка там слишком мало, а рисунков Пака слишком много.  — Я помню, — говорит. — Я всё помню, — Чонгук поворачивается к Чимину корпусом, глядя ему уже прямо в глаза, потому что чёлка у него теперь адекватная, а не та, что была, благодаря человеку напротив.  Пак поворачивает сначала голову к Чону, медленно повторяя движение корпусом и тоже смотрит прямо на него. Хорошо подстриг.  — Я верил в то, что не помнишь, — спокойно отвечает. Так, будто у него сейчас не подпрыгивает сердце, как в припадке. Держится как обычно ровно, но Чонгуку сейчас и не нужно много эмоций. Ему нужен этот момент.  — Каким образом? Если я не говорил об этом, ты сам прекрасно понимаешь, что факт остаётся фактом.  — А для тебя это всё – просто сухой факт?  Чон чувствует чужие эмоции. Кажется, Пака это задело. Непривычно было слышать перемену в голосе – Чимин звучал почти язвительно, а брови на секунду двинулись к переносице.  Если бы ты только знал, Чимин, какая это для Чонгука трагедия. — Нет, — отвечает, и делает опору на одну ногу, параллельно высовывая одну руку, чтобы размять пальцы. — Я испытываю то же самое, что и ты, но я не хотел этого говорить, да и сейчас тоже, честно сказать, но от судьбы не убежишь. Она меня догнала.  — Я или она? — уголки губ Пака слегка приподнимаются с этим вопросом.  — Преподаватель, если уж совсем точно расценивать причину, по которой мы здесь оказались.  — Ладно, — Чимин пожимает плечами и отворачивает голову вновь в сторону города, но Чонгук себе не изменяет – на Пака смотреть продолжает. Здесь довольно темно, на самом деле, но зрение у Чона хорошее – разглядит то, что ему нужно. Шея Чимина полностью открыта, несмотря на то, что на улице очень холодно, да и пальто тоже расстёгнуто. Но Пак весь сам по себе холодный. Чонгук к нему прикасался, может сказать, что это неправда, но даже так всё равно думает, что сейчас он ледяной, но в этом и красота Чимина в данный период его жизни. Неприкосновенность, вежливость, закрытость и холодная уверенность – чего в том Паке никогда не наблюдалась, который был на памяти Чона. Но и он уже не тот. Все они не те.  Всё-таки, он соврал. Чонгук знает, почему позвал Чимина сюда. Почему решил весь день потратить на него и почему каждое сегодняшнее его слово и действие не было обусловлено только выпитой бутылкой вина. По нему не скажешь, а вот действовать необдуманно он не любит. Обдуманно, просто резко это действие воплощает в жизнь. Вот Чон смотрит сейчас на Пака и думает о том, что несмотря на огромную пропасть между ними, этот человек всё равно принял его в свою жизнь, несмотря на каждый плохой поступок. Чонгук знает, почему Чимин ведёт себя именно так, как он ненавидит. Почему что Чон чужой для него сейчас. И неважно, что вас связывало до этого – если человек исчерпал свою значимость на сегодняшний день, потребность всё равно утихает, либо же хотя бы проскакивает волнами, но не может уже быть постоянного шума. Это не отменяет его ценности, он, скорее, становится большим дополнительным рисунков в блокноте твоей жизни, а дальше пишет сам.  Не пытался ли Чонгук повторить рисунки Пака?  Каждый, блять, раз.  Сколько они вот так общаются? Месяц? Полтора? Не просто так Чону это всё не нравится. Потому что нужно, наконец, менять что-то в своей жизни, когда она буквально кричит тебе в лицо, что ключ к возвращению хоть чего-то нормального прямо перед лицом.  Да, не так, как раньше. Да, сейчас всё намного хуже. Но мы сами творцы каждого грёбаного дня.  Чонгук делает один шаг вперёд. Какой по счёту за сегодня, после того, как он сделал тысячи назад?  Вдох.  — Ты сгусток моей боли, Чимин. Я прошёл через такой Ад, в котором в основном виноват сам, и моя чаша выносливости переполнилась и вылилась полностью на тебя. Я не хотел ни видеть тебя, не слышать, ни знать, потому что я не могу смотреть в глаза, в которых было столько жизни, которой не было у меня. Я одновременно утопал без тебя ещё больше, и в то же время ненавидел, что ты не проходишь через то же, что и я. Я считал нашу связь настолько сильной, что она оборвалась из-за перевеса моей боли. Выдох.  — Я искал тебя во всём и везде. Я искал тебя на небе, в окнах домов, в песнях, в своих рисунках, в молитвах, в каждом слове и в каждой части сердца, и всё равно не чувствовал тебя. Мне казалось, что ты настолько далёк от меня, что ещё немного и все мои органы расплавятся от падения из космоса в самую настоящую Преисподнюю. И я всё же разбился, — он чувствует, как его руки начинают трястись, а в куртке становится до невозможности жарко от каждого последующего слова. Сердце стучит быстро, отыгрывая чёткий такт, но он уже не хочет останавливаться. Сегодня Чонгук на исповеди. Резко, неправильно, но он умеет только так. Они даже не постояли здесь и пяти минут, но Чон слишком долго разговаривал с собой в машине, чтобы оттягивать. — И ты тоже. Я не узнал тебя, когда мы поступили в университет. Ты тоже умер для меня.  Слышать такое, когда ты живой – по-настоящему жутко. Чимин не моргает и, кажется не дышит. Его глаза стеклянные, а тело окаменело. Чон всё это говорит настолько резко, что ему становится страшно, не спит ли он.  Потому что Пак жаждал объяснений три года.  И он бы подождал ещё тридцать, если потребовалось бы.  — Я начал ненавидеть тебя за то, что ты обрубил единственную связывающую ниточку с моим прошлым. Ты больше не мой Чимин.  У Пака медленно разрывается сердце на две части, его будто ножом полоснули, и оно упало ему просто под ноги. Это не должно было быть неожиданностью, — наоборот, — это логично, но Чонгук сказал прямо, без фильтров или отклонений от истины.  — Я писал тебе письма. Триста шестьдесят пять писем. Одна на каждый день. Потому что тогда я не переставал скучать по тебе и секунды, а ты взял и забрал с собой даже мою тоску, — Чон резко отворачивается, смотря на город, и судорожно вздыхает. Пар выходит из его рта, а его пересохшие глаза закрываются. Он перестаёт говорить, а его сердце всё никак не умолкнет. Оно кровоточит всё с той же силой, что и три года назад. Странно, что сколько бы времени не прошло, оно отзывается на один и те же глаза, даже если они в линзах – его не обманешь. А Чонгук был обманут сотни тысяч раз, как самим собой, так и всеми жизненными обстоятельствами.  Он тянется к карману, трясущейся рукой вытаскивая оттуда пачку и закуривает, судорожно выдыхая дым.  Между ними воцаряется тишина, каждый в которой слышит лишь сообщения их главного органа. Чимин всё так же не двигается, смотря, как чужие губы сжимаются, как тонкие пальцы трясутся, как тёмные волосы сливаются со всей атмосферой, красиво ниспадая на лоб. А у самого в голове лишь одно:  Чонгук. Чонгук. Чонгук.  — Ты прочитаешь каждое, ты прочитаешь каждое, мать его, слово и отменишь на завтра все свои планы, чтобы сходить на могилу к моей матери со мной, — Чон поворачивает к нему взгляд, невольно сжимая сигарету между пальцами и добавляет:  — И завтра я тебя прощу.