Я глупый

Семь минут — такой крохотный отрезок времени, почти ничто по сравнению с, например, жизнью. Но его жизнь теперь намертво будет связана с Эндрю, с этим невысоким парнем, что горячо целует и сладко давит. Намертво связана, после всего лишь семи минут.

***

— Двигайтесь давайте, — подтрунивает Ники, двигая их его к дверям маленького и, кажется, давно прогнившего шкафа. — Ники, ты полный идиотина, — цыкает Нил, скорее катясь по полу под заливистый смех. — Я знаю это. — Ты звучишь самодовольно, когда подтверждаешь, что ты идиот. — Из нас двоих Нил, идиот здесь ты, — чеканит Ники, явно ставя точку в их диалоге и захлопывает за ними двери, похоже, чем-то подпирая снаружи — у вас семь минут, помните? Нил и Эндрю его оба игнорируют.

***

Нил делает шаг ближе, падая в пропасть, кажется, создающую в грудной клетке неизвестные ему чувства. Они дышат одним воздухом на двоих, но тело желает слиться воедино, подавая импульсы в мозг и крича, что ему мало, что надо ещё. Повинуясь, он чуть прижимается грудью к чужой, вздымающейся в неровном ритме, с таким же бешено колотящимся сердцем внутри. Он слышит, как оно стучит у Эндрю, когда опирается рукой в этот район груди; Нил слышит собственное сбитое дыхание и почти знает, что ещё чуть-чуть и колени его подведут, уронят вниз ватное тело вместе с сумасшедшим сердцем. Единственной разумной мыслью, приходящей в мозг, кажется прижаться — почти нагло лечь всем телом на чужое, придавливая к стенке. Эндрю почему-то молчит, не отталкивает — он вообще сегодня выглядит почти скучающе, лишь в глазах блестят какие-то искры, вспыхивающие каждый раз, стоит Нилу шагнуть ближе, двинуться рукой дальше или сказать что-то, вероятно, больше положенного. Ожидание не похоже на реальность — никогда и это знают все, но никогда Нил не думал, что настолько. Ему стыдно за себя, за чувство непонятности, пылающей в груди, которое разъедает его самого вот уже не один месяц. За эту волну насквозь проходимую по телу, с которой он не понимает, что делать. — Ты решил поспать? — буднично отзывается Эндрю и действительно звучит скучающе; монотонный голос и ласковая рука непонятно для Нила, когда успевшая зарыться в собственные волосы. Такие разные действия, но сквозь них ощущается тепло как правильность, как что-то родное. И Нил замирает, отказываясь что-либо обдумывать; тщетно, ведь всё равно мается, шатаясь, пытаясь разобрать в том, что и так было давно ясно обоим. Уютные вечера — такие, от которых Нилу до сих пор мерещится запах их совместной выпечки; кажется, что его вновь укутавают в теплый плед, заварив чай, а на фоне ему слышится очередной фильм, включенный по вкусу Эндрю. Ему кажется, что он ломается от того, насколько глуп и ему кажется что он даже жалкий. Когда вновь и вновь вспоминает всё, что делал когда-либо для него Эндрю. И в груди почти болезненно щимит; ему действительно погано на душе за свою тупоголовость. — Я тебе нравлюсь? — звучит ломано, почти жалобно, но это скорее проверка его домыслов, чем поиск жалости в чужом лице. И поэтому Нил утыкается в крепкое плечо, обтянутое водолазкой — прячась от взгляда, что может ранить; слышит в ушах собственный бешеный пульс. И это работает, сейчас всё о чём забит мозг — о том, что Эндрю пахнет волшебно. Думает о том, как же хочется провести носом вдоль вытянутой линии шеи, потерявшись в этом запахе с головой. Что ещё лучше будет потеряться о почему-то красную раковину уха, которая как Нил знает довольно чувствительна. Знает по опыту: когда один раз в шутку после школы в мороз провёл так же в попытках согреться и услышал тогда короткий полустон — это было чем-то странным, наверно? Но он как обычно полнейший придурок просто списал это на чувствительность от холода. Сейчас это уже неважно, ведь дальше ещё хуже: в голове настойчиво начинает стучать желание. Желание зарыться в шелковистые волосы, оттянуть пряди, чтобы услышать довольное мычание от которого по телу сведёт сладкой истомой. — Нравишься — проговаривает Эндрю по буквам; всё ещё не перестаёт гладить и добавляет — рад, что заметил. Голова Нила почти болезненно хрустит, когда он со скоростью поднимает её, вытягивая шею, и даже недовольно глядит на Эндрю. — Что? — хмурится Эндрю, очень даже красиво, складочки на лбу хочется разгладить, ладонями обняв лицо. — Дар речи потерял? — Нет, ты просто... — запинается, ведь не знает, что сказать, но разве нужно? Нужно ли что-то ему говорить, когда собственные руки тянутся ко всё ещё хмурому лицу? Поддаются желанию и обхватывают ладонями всё лицо, в груди жжётся тепло, отпечатывая этот момент. — Эндрю, поцелуй меня, — просит, ведь самому сил и подавно не хватит, не хватит смелости коснуться пухлых и розоватых губ, вкусить их и ощутить, как уже точно падает в пропасть. На деле ещё лучше: Эндрю его слушает, почти довольно ухмыляется, когда тянет его на себя, и Нил двигается, собственное тело само желает быть тесно прижатым без возможности сдвинуться и на миллиметр. — Если ты после этого будешь тупить, — Эндрю делает короткий вдох, забирая его около чужого рта, его взгляд падает на губы, и Нил неосознанно их облизывает, — я убью тебя. Угроза шёпотом отдаётся уже во рту, когда его накрывают горячие губы, языком сразу нагло пробираясь вперёд. Нил давится вдохом, и чёрт, колени действительно его подводят, он падает на Эндрю, обвивает его шею руками и держится, наконец-то исполняя своё желание — портит укладку, зарываясь в волосы. Ему в награду слышится уже известное довольное мычание, но разница существенная, сейчас оно отдаётся по всему телу липким и горячим огнём, застывает где-то посередине и в паху. И Нил не может сопротивляться: сам углубляет поцелуй, наклоняя голову. Ведёт языком по ровному ряду зубов и давится тихим хныком, чувствуя, как его нижнюю губу кусают и оттягивают. — Нравится? — шепчет вопрос Эндрю ему куда-то в губы, не дожидаясь ответа, вновь захватывая чужой рот. Им не хватает надолго воздуха, в особенности Нилу, явно задыхающемуся от всего, а не только от поцелуя, по его ощущениям сводящего с ума. — Нравится, — в ответ скорее мычит, и кладёт голову на чужое плечо, хочется успокоиться и немного передохнуть. Ему ужасно жарко везде и очень тесно внизу, но вид стекающей капли пота по чужой шее не может оставить его равнодушным. Неосознанно движется ближе, языком проводит вдоль, слизывая маленькую капельку. И, чувствуя дрожь Эндрю, улыбается — ему приятно знать, что не он один сходит с ума. Именно поэтому позволяет себе двигается дальше, в действиях, губами прилегая к тонкой коже, засасывая её, и даже прикусывает. Когда бедра Эндрю рывком трутся о его, оставляя один красный след, пытается двигаться выше... — Тук-тук, — звук заставляет обоих вздрогнуть, почти панически взглянуть на дверь шкафа. — Семь минут прошло, возвращаемся, больше нельзя. Нилу хочется послать Ники в задницу, хочется прибить его этой же дверью, когда Эндрю отстраняется, отодвигая его от себя. Ему жутко жарко, голодно — они только начали, ведь не могли пройти семь минут так быстро. — Ты сегодня ночуешь у меня, — последнее, что говорит Эндрю, и двигается к двери, поправляя ширинку штанов. Нил теперь уже довольно выдыхает, переставая продумывать в голове план убийства Ники, и в последний раз двигается к Эндрю, оставляет короткий поцелуй куда-то в затылок и тихо обещает: — Я останусь.