О Рыцарях и Принцах

Я просто хотел тебя разозлить окончательно. Большой-пребольшой Алабай, ты мог снести мне кабину мизинцем, но ты, считай, просто погладил меня по лицу. Захотел показать, что я не прав самым доступным методом, когда по твоим расчетам я оборзел настолько, что слушать дальше уже нельзя. Твои покрасневшие от злости глаза напротив. Ты так крепко держался за свою позицию: "Брат за брата". Я нарушил твою религию и веру. Ты тоже меня раздраконил, совершенно не слабо, но злость моя была другой. Могли ли мы устроить мордобой? Вполне. Выбили бы друг другу пару-тройку зубов, раскрасили бы морды так, что мама родная не узнала. Ну а что? Бабла за эти годы мы натрясли не мало, на новые челюсти бы точно хватило. Но мне было это не интересно. Ты боксер. Ты привык драться. Едва ли это бы тебя задело. Может быть, потом бы вспоминал наш бой с усмешкой и фразой: "Ну и дураками же мы были". Нет, ты так меня разозлил, что вся моя ярость перетекла в яд, пропитавший одну иглу. Я хотел вставить тебе ее прямо в сердце, чтобы ты захлебнулся болью и обидой. Я поцеловал тебя. Прямо такого. Злого, страшного, искренне бьющегося за правосудие. Мои губы в крови, твои совсем холодные и плотно сжатые. Как резина колес зимой. Ты замер, как дурачок, чем я успешно воспользовался. Поцеловал тебя еще раз или два. Нет, ты не схватил меня за волосы и не начал бить о стену башкой, не прижал меня к себе, чтобы продолжить этот вечер в горизонтальной плоскости, даже не плюнул в меня. Проще говоря, не сделал совершенно ничего, что вызывало бы хоть какие-то эмоции. Тебе не стать актерам итальянского кино. Твоя жалость. Засунь себе ее в сраку! Слышишь! Так, чтобы не достал ни один врач. — Сань... — ты разом потух и спрятал глаза. Отвернулся от меня и отошёл на безопасное расстояние. Как будто я собирался наброситься на тебя, как гребанный педик-извращенец. Нет, Фил, я уже слишком взрослый для этого. Эту стадию мы прошли. Правда? Ты же знал обо всем с того времени, как нам было по десять лет? Твои родители разрешили мне прийти на ночевку, в десять уложили спать, а мы не спали. Спрятали под твою подушку печенье и читали с фонариком сказки. Тогда мы в них верили. Помнишь? Принцессы и драконы. Сопливая мазня, но мне так нравились картинки железного человека с мечом и на коне. Мы были детьми. Дети не знают правил, приличия и законов. Они едят — если хотят. Спят — если им надо. Любят тех, к кому лежит душа. Тогда под одеялом, когда у нас на двоих один фонарик, одна книга и пару пластинок печенья, ты без задней мысли сказал, что хотел бы быть моим рыцарем. Я спросил: "Зачем? У меня нет платка". А ты сказал, что он тебе и не нужен и ты просто хотел бы поцеловать меня. И я бы хотел остаться с тобой под одеялом навсегда, когда ты так нежно гладил меня по лицу и целовал в щеку. Ты не думал о том, что мы грязные пидоры. Ты думал, что в соседней комнате драконы, а ты мой рыцарь, а я твой принц. Помнишь, а? Помнишь, урод? Мы уснули обняв друг друга, а на утро твои родители ничего нам не сказали, но на кухне повисла тяжелая пауза? Мы были детьми, мы о ней не думали. Это было нашей маленькой игрой. Спрятаться от драконов, быстро поцеловаться и убежать от всего мира. Сохранить тайну. Мы росли, в игре появились дополнительные функции. Закрыться с принцем в комнате, когда драконы уехали на дачу, показать ему свой меч. Нам было по шестнадцать. Тебя и меня ничего не смущало. Мы просто любили друг друга и этого было достаточно. Иногда дети так вырастают за лето. Они меняются. Мы же были вместе всегда. Когда ты успел стать таким лицемером? Что я упустил? Когда в нашей шайке оболтусов появились место для нравственности? Когда ты понял, что рыцарь должен быть с принцессами и тоже самое решил советовать принцу? Ты разбил мне сердце. И моя возможная невеста здесь ни при чем. Лена была гламурной девочкой, которой я мог затыкать дырки в сердце, как газетой. С ней было пусто и это лучшее, что могло быть из всей ситуации. Ты стал таким правильным и больше не хотел жить со мной в одном мире. Ты тыкал в меня словом "брат" и жалел меня и мои чувства. Я ушел в армию именно из-за тебя. Когда мне стало больно даже дышать. Моя подруга ничем мне не помогала. Я знал план жизни: влюбится, жениться, купить цветной телевизор, зачать сына. — но я его не хотел. Мне нужны были только одеяло и фонарик. Я пошел в военкомат и никому ничего не сказал, кроме тебя. Когда у меня на руках была повестка, а соседке на этаж выше пришел сын в цинковом гробу, я резко понял: в свои восемнадцать я могу навсегда остаться молодым и мертвым. Я позвал тебя, честно признался во всем и почему так случилось. Мне так хотелось, чтобы ты назвал меня дураком, обнял, пожалел. Отговорил от того, что я задумал. На край, сломал мне руку, чтобы я был не годен. Ты же когда-то хотел защищать меня. Что изменилось с того времени? Я так хотел твоей любви, а ты просто оттолкнул меня и сбежал. Трус. А сосчитаешь количество тех сопливых писем, которые я писал лично тебе из Афгана, и ни на одно из которых я не получил ответа? Ты их вообще открывал или просто топил ими печку? Теперь мы взрослые. У нас есть семьи, дети. Но скажи мне, ты счастлив? Может быть, мне стало бы легче, если бы я знал наверняка, что изредка, хотя бы раз в месяц, к тебе залетает мысль о том времени, когда слово "нравственность" — было взрослым и непонятным. — Я люблю тебя. — шепчу, улыбаясь кровоточащими деснами. Когда ты совсем меня злишь, я вспоминаю самое гнусное оскорбление, которое только можно для тебя придумать. Ты каждый раз вздрагиваешь, морщишься так, словно ты здесь ни при чем и тебе противно, а потом жалеешь меня. В твоем понимании: мы два душевнобольных. Но только ты вылечился, а я уже безнадёжный пациент. Ты говоришь, что я плохой семьянин. Я изменяю жене, много пью, забил хуй на сына. Что еще по списку? Я рискую своей шкурой там, где это бесполезно. Я стал плохим и лицемерным. А ты остался хорошим и добрым, просто с бандитской мордой. Ты отчитываешь меня и ставишь на путь истины, а я равнодушно помышляю пустить себе пулу в висок. Что измениться? Я умер, когда мне было шестнадцать, а мой труп до сих пор продолжают шевелить и амортизируют для погорелого театра. Я устал так жить. Мне не нужны ни Оля, ни её ребенок, ни мои часы на полкилограмма золота, ни даже свободная разбойничья жизнь. Мне снова больно дышать. Как думаешь, куда мне стоит сбежать на этот раз? Может, сыграть в ящик будет лучшим решением?