Зарисовки по ATEEZ o(≧v≦)o

Церковь стояла на самом краю утёса, будто боялась упасть в воду, но ещё держалась. Когда ветер с моря становился слишком резким, её стены трещали, а маленькое окно на запад дрожало так, будто вот-вот и вскрикнет. Уён и Сан сидели на противоположных скамейках, всегда делая вид, что не видят друг друга. Семьи заставляли их приходить туда каждое воскресенье, будто это могло исправить то, что давно уже жило в их груди — тихое и неправильное по мнению мира. Ни один из них не верил в Бога. Но оба верили в то, как второй делает вдох. Они познакомились в тринадцать: одинаково худощавые, одинаково упрямо молчащие. Дружба между ними росла так же естественно, как трава на камне, цепляясь за всё, за что могла зацепиться. Потом пришли взгляды. Потом — прикосновения. Потом — страх. Потому что в этой церкви любое чувство, выходящее за линию того что было напечатано, считалось грехом. И чем больше Уён смотрел на Сана, тем сильнее он чувствовал не грех, а любовь. А значит — слабость. А значит — вину. Они метались, как мотыльки между лампочек у ларька, между желанием быть вместе и страхом разрушить всё, что к ним предъявляли семьи. Мир не оставил им ни одного обещанного пути. Их встречи стали тайными. Балкон заброшенного дома у моря, где пахло ржавым металлом и мокрыми досками. Там Сан впервые взял руку Уёна — неуверенно, будто спрашивая разрешения у самого океана. Уён тогда впервые понял, что его жизнь теперь имеет форму чьих-то пальцев и измеряется секундами, когда они переплетены с его пальцами. Но каждое утро они возвращались в реальность, где семьи молились за “исправление”, а улицы были слишком узкими, чтобы в них поместились их чувства. Они начали смотреть на окно в церкви иначе. Не как на старое стекло — как на выход. На обещание свободы, на бескрайность, которой люди не могли их лишить. Море всегда шумело одинаково — ровно, спокойно, оно не имело моральных законов. В тот вечер воскресенья всё было слишком тихим. Ни ветра, ни птиц. Лишь белёсое небо, словно нарочно пустое, чтобы ничего не отвлекало от конечного решения. Уён сидел за рулём старой машины, арендованной у соседа. Сан — рядом, пальцы его тряслись так же, как когда он впервые прикоснулся к нему. — Ты уверен? — шёпотом спросил Сан. — Нет, — ответил Уён так же тихо. — Но я уверен в тебе. Ветер ударил по стеклу. Под капотом чувствовалась вибрация. Море шептало: “я принимаю всех”. Сан положил руку на руку Уёна, и тот накрыл её своей — привычно, мягко, будто так и должно было быть всегда. Уён осторожно поднесь руку Сана к своим губам, иронично что он читал молитву заученную слезами и ремнем, после, он нежно поцеловал тыльную сторону руки Сана.  Они поехали к тому самому месту, которое видели через окно церкви долгие годы. Скалы спускались медленно, но машина всё равно дрожала от близости воды. Когда колёса коснулись холодной поверхности, шум стал оглушающим. Внутри салона было светло — словно мир делал последние попытки удержать. — Если есть Бог, — сказал Сан, — пусть он знает, что он не имеет права осуждать любовь, которую он сам и вложил в нас. Уён не смог посмотреть ему в глаза, лишь крепче сжимая его пальцы, он чувствовал больше чем когда-либо. Их руки оставались соединёнными даже тогда, когда волны начали затягивать машину дальше и глубже. Окно церкви по-прежнему смотрело на море. Но теперь море смотрело в ответ.