Wabisabi

             В холле пиликает замок. Чонгук слышит, как захлопывается дверь, после чего мраморного пола касаются тихие шаги, невесомой поступью приближаясь к погружённой в полумрак гостиной.       Проходя мимо гардеробной, Тэ оставляет там сумку и на минуту заглядывает в гостевую ванную — вымыть руки, после чего, довольный и освежившийся, он предстаёт перед одиноко сидящим на диване мужчиной, что тут же отрывает взгляд от электронного камина, поворачиваясь к нему.       Глаза Тэцуо блестят от выпитого алкоголя и пережитых эмоций. Просторная рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем было до выхода, а чёрные брюки слегка помяты из-за привычки постоянно скрещивать ноги. Тэ ярко улыбается и смотрит на Чонгука тем самым взглядом, после которого обычно без задней мысли выдаёт ему все тайны мироздания. Должно быть, встреча выпускников прошла продуктивно.       Чонгук не знает. И совсем не горит желанием спрашивать, что, конечно же, сразу замечают, теряя весь имеющийся запал.       Размазав по рукам остатки стоящего в ванной крема, Тэцуо подходит к журнальному столику, под внимательным взглядом стягивая с фаланг тонкие кольца и складывая те на деревянную поверхность.       Чонгук баюкает плещущийся в стакане виски, молча впитывая торопливые движения длинных музыкальных пальцев.       — Как провёл вечер? — всё-таки звучит трескучее в тишине.       Казалось бы, обычный вопрос. Из разряда тех, что всегда задают люди, которым друг на друга не всё равно.       Но только не в их случае.       Тэцуо заметно напрягается, выравниваясь в осанке и бегло оборачиваясь назад, проверяя, не вошла ли за ним охрана. Потому что в их случае всё пошло не так с самого начала, а значит, дальнейший разговор ни в коем случае не должен потерять приватность.       — Хорошо, — выдыхает негромко. С достоинством. Уверенный голос не дрожит и не ломается.       Он Чонгука никогда не боялся.       — Мы уютно посидели, выпили вина, — продолжает рассказывать, вынимая из шлёвок на брюках ремень. — Пришли почти все, что удивительно. — Тэ кладёт вещь рядом с кольцами. Туда же отправляется утончённый золотой браслет, и из украшений остаётся лишь тонкий шёлковый платок, повязанный на шее. — Юки не переставая рассказывала о том, что ждёт второго ребёнка. Представляешь? А ведь Кайто только исполнилось три. Не думал, что они так быстро захотят второго.       — Что-то ещё? — участливо интересуется Чонгук.       Тэцуо задумывается.       — Хана снова сошлась с тем бразильцем. Её отец в ярости… О! И самое главное: Такуми Мори напился и проспонсировал мне ремонт в новом приюте. А ещё пообещал привлечь внимание к открытию клиники. Я нагло воспользовался ситуацией и не стал отказываться, — он хитро ухмыляется. — Было что-то ещё, но там по мелочи…       — По мелочи? — Чонгук саркастично вскидывает бровь. — Харуко наверняка оскорбился бы, узнав, какое ничтожное значение ты придаёшь его персоне… Он ведь таскается за тобой с самого первого курса, если я правильно помню. И, судя по фотографиям, совсем не планирует сдаваться.       Тэ застывает, оставляя вторую манжету рубашки нерасстёгнутой. Его губы едва заметно поджимаются.       Никто другой бы не увидел, но Чонгук способен рассмотреть в своём мальчике любую мельчайшую деталь.       И редко посещающее его волнение, и заготовленную на языке колкость, что вот-вот готова сорваться с губ. И особенно требующий выхода стихийный нрав, в который однажды влюбился, впервые увидев некогда студента около семи лет назад.

flashback

      Молочный туман стелется под колёса, обволакивая чёрный начищенный корпус липкой дымкой. Воздух нынче спёртый, влажный, дожди не орошают сливовые деревья разве что на рассвете. Поэтому дорога ещё сухая, а серое утро на востоке Токио походит на одно из полотен Куинджи.       Сердитая дороговизной машина въезжает в частный сектор, и Чонгук хмурится, задирая рукав пиджака, чтобы взглянуть на утяжеляющие запястье часы. Довольным не остаётся и бескомпромиссно жмёт на встроенную в подлокотник кнопку, опуская заслонку между салоном и водителем.       — Прибавь газу, — командует привычно.       — Прошу прощения, Гук-сама. Видимость нулевая, еду буквально на ощупь…       — Я сказал, поторопись, — как и было сказано: бескомпромиссно. И его без пререканий слушаются — таким, как Чонгук, перечить не положено. Или, вернее сказать, неразумно. Потому что никаких законов, вверяющих подобным людям власть, ещё не написано. Они приходят за ней сами. Приходят и выгрызают с костями, занимая почтительно отведённое им место.       Вот и Чонгук занял одно.       Место не под солнцем — в тени. Но оттого не менее значимое. Даже забавно.       Я-ку-дза.       В прошлом — никчёмные, бесполезные люди. Проигрышная комбинация в идеальном геноме общества, но именно о них вспоминают «полезные», когда тех покидает удача. Вспоминают, боятся, но всё равно идут за помощью. Потому что знают, что самая сильная власть — неявная.       И Чонгук — нынешнее её воплощение. Тот, кому благодаря случайному ряду цифр в теории вероятности досталась ошибка в генетическом коде и привилегия стать главой синдиката. Символом защиты и устрашения.       Головой Медузы.       Обрамлённая шипящими на врагов гадюками, та украшает улицы и фасады зданий. И вряд ли найдётся хоть кто-то, кто не знает о непосредственной связи греческой красавицы с организацией 893.        Длинные, достающие до лопаток волосы, небрежно спадают на плечи, и Чонгук тянется за торчащей из кармана кандзаси, фиксируя тугой пучок строгой, без лишних украшений шпилькой. Он затем берёт в руки лежащий на сиденье планшет, в очередной раз просматривая поступившую на днях информацию.       В документе, пришедшем от Намджуна, фото редчайшего самурайского меча. Искусство, запечатлённое в стали и хранящее в себе сотни лет японской истории и мириады — человеческой мудрости. Не просто катана — смерть, заключённая в металл, обладать которой будет по меньшей мере благословением жизни.       За что она досталась владельцу антропологического музея в Вашингтоне, Чонгук понятия не имеет. Знает только, что храниться подобная редкость должна в той стране, наследием которой является. У того, кто достоин. К счастью, среди его должников есть один, способный достать что угодно и где угодно. Осталось только назначить цену. И сделать это раньше, чем о находке станет известно миру и реликвия волшебным образом исчезнет из главного зала одного из частных музеев Америки.       Статистика смертности в ДТП по вине неблагоприятных погодных условий — последнее, что волнует Чонгука в данный момент. И потому Такеши прибавляет газу. Но почти тут же резко тормозит, ударяя ногой в пол, а рукой — по клаксону.       — Куда прёшь?!       Думаете, водитель?       Нет. Без пяти секунд самоубийца, что взмахивает рукой и не спешит освобождать машине путь. Такеши раздражённо вздыхает, оставляя управление.       Перегородка всё ещё опущена, и Чонгук от нечего делать кидает на смельчака взгляд.       Высокий, в приталенных брюках с наполовину выпущенным из них белым лонгсливом. Длинные рукава почти скрывают худые ладони, которыми незнакомец прижимает к груди какой-то кулёк.       Такеши обращается к нему, явно не выбирая выражений. Выслуживается, стараясь быстрее согнать мальца с дороги, однако тот оказывается не менее разговорчивым.       Интересно.       Чонгук склоняет голову, но лица ответчика не видит — настолько беспощаден густой туман. И только когда представление затягивается, а часы подсказывают, что до назначенной встречи остаётся меньше пяти минут, три из которых они потратят на дорогу, Чонгук дёргает ручку, ступая лакированными туфлями на пропитанную сыростью землю. Дверь за его спиной громко хлопает, привлекая внимание, и тогда глава наконец видит.       Завивающиеся от влажности иссиня-чёрные вихри волн, размашистые, будто крылья взлетевшей чайки, брови, чёткие линии отвесных скал на щеках и взгляд.       Глубже морских пучин.       В нём шторм. В нём грозовые тучи и мокрый прибрежный песок. В нём гнев богов, словно стоящий перед Чонгуком — истинное дитя Сузаноо.       В древних мифах в таких глазах тонули моряки. А может быть, что шли и добровольно.       Чонгук бы их не осудил. Он тоже тонет.       Стремительно идёт ко дну, на долгие секунды забывая, что он — тот самый, кто смотрит на других с вершины. Шум волн в ушах перебивает здравый смысл. Не слышно даже змей, которые обычно наперебой шипят об уходящем времени.       Внезапно сами пойманы в ловушку столь близким их душе природным обаянием. Глядят своими хищными зрачками и только шепчут:       «Жертвенно-красив».       Прекрасное создание под лишней сотней эфемерных глаз нисколько не смущается. Взмахом густых ветвей бросает взгляд на вшитую в пиджак эмблему, где всё те же ядовитые рептилии совсем не эфемерно намекают на то, о чём, Чонгук уверен, уже догадывались. С того момента, как заметили отсутствие мизинца на руке несдержанного в своих действиях Такеши.       И даже несмотря на это незнакомец не робеет, ответно впивается чернильными океанами в неотрывно наблюдающие за ним глаза. Как будто намеревается ранить своим упрёком. Смешно.       Однако Чонгук не смеётся. Он выгибает в удивлении бровь, когда ангельское на вид творение открывает рот:       — Вы людей по принципу наличия проблем с агрессией на работу нанимаете? Или как в парках аттракционов, устанавливаете ограничители? «Не больше 30 баллов интеллекта»? Знак «40» для кого стоит в начале улицы? И тут вообще-то пешеход! — Парень тычет пальцем в белые полоски под носками своих начищенных лоферов, и в глаза бросается то, как небрежно стоптаны у них задники. — А если бы вы его убили?!       На лице Чонгука не дёргается ни одна мышца. Дёргается другая.       В груди.              Когда он видит, как паренёк прижимает и кутает руками чумазого щенка тёмной масти, что даже не шевелится, кажется, шокированный происходящим.       Чонгук шокирован не меньше. Чужим отважным безрассудством и собственной на то реакцией. Бесстрашие в лице напротив отнюдь не показное, в отличие от его равнодушного тона:       — И часто ты из-за собак под колёса бросаешься?       — Я не из-за собак бросаюсь, а из-за людей. Тех, кто дальше носа своего ничего не видит.       Змеи не справляются. Приходится своими руками душить зарождающееся на задворках восхищение, как мать когда-то душила новорождённых котят, которым не повезло начать своё существование не в то время, не в том месте.       — В такой туман никто бы не увидел. О себе лучше в следующий раз думай, — озвучивает напоследок Чонгук, разворачиваясь к машине.       — А вы о ком-нибудь, кроме себя, — прилетает в спину.       Мужчина коротко ухмыляется и молча садится в авто.       И действительно думает.       Во время встречи с Хатисукой, ужина в ресторане и секса с официанткой, которая не сочла унизительным открыто предложить себя клиенту в вип-комнате. У той всё по последним канонам пластической хирургии: большие глаза с двойным веком, пухлые губы, тонкий вздёрнутый нос. Выбеленная до нездорового оттенка кожа и выжженные осветлителем волосы, что выглядят совсем не выигрышно в сравнении с чужими песчаными палитрами.       Чёрт бы побрал этого мальца!       Сказал… Нет, приказал подумать о ком-нибудь, кроме себя. Околдовал или проклял? Иначе не объяснишь, почему Чонгук — взрослый, искушённый во всех отношениях мужчина, ни о ком, кроме него, думать не может.       В череде насыщенных дней ночь видится главе долгожданным пристанищем. Но не тут-то было. Навязчивый образ пробирается в сон, после становясь первым, о чём Чонгук думает по пробуждении.       Думает, думает, д у м а е т.       Истлевает мыслями о мальчишке с глазами-безднами, по секундам прокручивая в голове ту встречу. С рокового столкновения и до последней крупицы голоса. Досматривает до конца, чтобы по завершении перемотать в начало. И так двадцать четыре из двадцати четырёх делений в сутках. Семь бесконечно тянущихся дней…       …Пока не наступает суббота.       Небо заволакивает угольными тучами, когда машина Чонгука тормозит у ворот дома Хатисуки. Такеши торопится открыть ему дверь, но тормозит под весом опустившейся на плечо ладони.       Сливающийся с красками непогоды взгляд цепляется за два силуэта, идеально вписанных в каменно-серый пейзаж зажиточных улиц. В лучших традициях кинематографа.       Заметно продрогший, знакомый незнакомец ютится под черепичной крышей и смущённо улыбается, грея ладони в руках статного юноши — с виду ровесника, — что смотрит на него искрящимися глазами, совершенно не замечая происходящего вокруг.       А происходит то, что Чонгук покидает машину и, отказавшись от сопровождения в пользу своей маленькой шалости, прерывает чужое любование коротким:       — Какая встреча.       Сразившие в первый раз глаза делают с ним это вновь.       На бис.       Пока океаны в них расплёскивают удивление. Он оборачивается, тут же вынимая из хватки руки. Смотрит намеренно надменно, однако Чонгука подобным не купить.       Змеи отходят от спячки, вперёд хозяина спеша вкусить знакомый голос:       — Вы к отцу? — почти незаинтересованно. — Его нет дома.       — Мне об этом известно. Он сказал, дома будет сын.       Его спутник щурится с опасением, пока взгляд напротив проясняется:       — Вы хотели что-то забрать?       «Тебя», — поют гадюки.       — Именно. Проводишь меня в дом? — Чонгук кидает взор за спину тяжело вздохнувшего юноши, встречаясь глазами с непрошенным визави. Сразу видно — не дурак, раз стоит и помалкивает, хоть и заметно, что по-мальчишески горит от злости.       Змеи Чонгука едят таких на завтрак.       Но в этот момент всё их внимание сосредоточено на недовольно сопящем создании, что набирает охрану и коротко приказывает открыть ворота.       — Прости, Харуко, увидимся в универе, — извиняется он искренне, первым делая шаг на территорию особняка, и Чонгук с холодной улыбкой ступает следом.       Интерьер, выполненный в традиционном стиле, пестрит предметами искусства. По документам половина — реплики, на деле же, от позолоченных ваз периода Мэйдзи до пожелтевших эмакимоно, всё — исключительно оригиналы.       Однако главное достояние этого дома неизменно идёт впереди. И острые плечи под тканью льняной рубашки настолько прямы, будто родные стены не привносят в состояние их обывателя никакого покоя. Чонгук едва заметно замедляет шаг, давая мальчишке немного пространства, но тот словно и не чувствует себя хозяином положения: нервно отодвигает дверь в кабинет и с видом человека, которому всё происходящее ужасно претит, жестом приглашает мужчину войти.       Завидев стоящий на дубовой поверхности футляр, Чонгук подходит к столу и с задержкой проводит пальцами по крышке, щёлкая расположенными по бокам замками.       Внутри, на подушке из бирманского шёлка, лежит спрятанный в ножны клинок. Руки на секунду замирают, прежде чем обнажить сверкнувшее во мраке кабинета лезвие. Сталь тёмная, почти чёрная, как если бы катана и правда могла впитать в себя тьму всех своих предыдущих владельцев.       — Это то, что вам нужно? — раздаётся совсем близко, и Чонгук оборачивается, кивая.       Невозможно.       Он держит в руках древнейшую реликвию, но по-прежнему засматривается совсем не на неё.       — Что такого в этом мече, раз вы заставили отца украсть его для вас с другого конца света, да ещё и заплатили втрое больше, чем могли бы? — спрашивают без скептицизма, однако Чонгук замечает, с какой небрежностью его собеседник говорит о собственном родителе.       — Как тебя зовут?       — Тэцуо.       — Цену некоторых вещей не измерить деньгами, Тэ, — объясняет терпеливо. Сбоку возмущённо фыркают. — Когда-то за мечи, подобные этому, отдавали жизни. Теперь понимаешь, насколько его цена относительна?       — Да, но я всё ещё не понимаю, что в нём особенного.       — Это клинок Мурамасы. — Глаза Тэцуо поражённо расширяются, когда он вновь бросает взгляд на меч в руках мужчины. — Пятнадцатый век. Подлинник. Многие из них давно потеряны или переплавлены до неузнаваемости, но этот, — Чонгук разворачивается, вручая оружие в робкие руки, — в таком виде он когда-то появился в руках мастера.       — Ходят слухи, что мечи Мурамасы сводят с ума. Они жаждут кровопролития и крадут души погибших. — Тэ щурится, не торопясь возвращать клинок новому владельцу. — Разумно ли отдавать его вам?       Чонгук усмехается. Пальцы касаются чужих ладоней, и те вздрагивают, буквально роняя катану ему в руки.       Под внимательным взглядом он вынимает лезвие из ножен и, насладившись мелодией стали, делает резкий шаг назад, взмахивая мечом. Описав три полных окружности по диагонали, тот замирает ровно над чужой макушкой, потоком ледяного воздуха тревожа небрежно уложенные кудри.       Тэцуо застывает, но в бескрайних зрачках абсолютный штиль.       Змеи на плечах восторженно шепчутся.       Среди всех людей, пропахших страхом, от него тянет солью и чем-то древесным.       На мгновение Чонгуку и вправду хочется оказаться к мальчишке опасно-близко. Сумасшествие. И дело тут вовсе не в мече.       — Должно быть, невинные души его не интересуют.       Зато среди владельцев серпентариев на них предельно высокий спрос.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      За окном стремительно темнеет, и никто не замечает, как плотные тучи обрушиваются на землю гневным потоком, а Чонгук оказывается сидящим на просторной кухне. Светло-ореховые оттенки делают её гораздо уютней остальной части дома, в то время как занимающий центральное место пруд с небольшим водопадом и растущим подле бонсаем добавляет обстановке экзотики.       Босой мальчишка в своём неподдельном негодовании смотрится здесь как нельзя гармоничнее. Забравшись на стул вместе с ногами, сложив те на манер читающих мантры монахов, он наполняет свою чашку лишь для проформы, метая молнии в сидящего напротив Чонгука, что непоколебимо наслаждается чайной церемонией, на которую, надо признать, он бессовестно напросился.       — Разве у вас сегодня больше нет дел, Чонгук-сама? Никуда не торопитесь? — спрашивают бесстыдно.       У Чонгука на языке крутится слово. Красивое и до боли подходящее этому змеёнышу, который не делает решительно ничего, чтобы ему понравиться, даже не подозревая, что привлекает его одним лишь фактом своего дыхания.       — Дождусь твоего отца. Пожалуй, у меня будет для него ещё одно поручение, — отвечает Чонгук, располагая чашку на подставке. — К тому же, мне редко выпадет шанс попить чай в столь приятной компании.       — Увы, не могу сказать того же. — Изящным движением Тэ откидывает с лица чёлку, но глаз не поднимает, наконец делая глоток рисового чая.       Сообразительный. Понимает, что дышит на остриё, и то чудом (на самом деле, титаническим терпением) не касается его длинного языка, но разыгрывать любезность не желает.       Чонгук хмыкает. Отсутствие в их диалоге слепого подобострастия только сильнее будоражит его интерес.       — Почему же? Настолько неприятно моё общество?       — Ваши руки на нашем столе по локоть в крови. — Тэцуо кивает, и взгляд Чонгука опускается к собственным сцепленным в замок ладоням, будто на тех и вправду могут проступать багряные разводы. — Отец связан с вами не первый день, и я прекрасно знаю, чем вы занимаетесь.       — А ты у нас, стало быть, пацифист.       — Я человек.       — Я тоже, — невозмутимо произносит Чонгук, глядя в губительные омуты.       Тьма всматривается во тьму. Слушает.       — И кровь на моих руках людям не принадлежит.       Или, вернее сказать, принадлежит нелюдям.       — Мы — то, что мы едим. Или убиваем.       — Не припомню такого у Гиппократа.       — Я так считаю. Убивая, вы уподобляетесь им.       — Спорное утверждение. — Чонгук склоняет голову к плечу. Видит: с ним не согласны. — Не против, если я закурю?       — Мне будет всё равно, даже если вы застрелитесь, — бросает от чистого сердца. Отзывчивого, мягкого, ещё не запятнанного серостью морали.       Чонгук позволяет себе хрипло рассмеяться. Вынимает из внутреннего кармана пиджака портсигар.       — Тоже собственного сочинения? — уточняет, вкладывая меж губ сигарету и откидывая крышку гербовой зажигалки. Пламя любовно лижет бумажный кончик, когда Чонгук подносит ту к лицу.       Тэ встаёт, чтобы отодвинуть дверь, ведущую в сад, и стук разбивающихся о крышу капель заполняет кухню одновременно с густым табачным дымом.       — Подсмотрел на просторах интернета, — отвечает, усаживаясь на место.       Чонгук качает головой, уже в следующую секунду становясь совершенно серьёзным:       — Однажды ко мне пришёл мужчина. Он очень просил нас найти его дочь. Девочке было восемь на момент пропажи. Я видел фотографии. Красивая такая, улыбчивая, совсем ещё малютка в милом розовом платье с бантиками. Когда мы нашли её, ей могло быть девять. Но, увы, в тот день мои парни собирали её по частям, — обрубает безжалостно.       С лица напротив сходят все краски. Тэ тяжело сглатывает, сдерживая морские порывы, готовые обрушится на волнорезы ресниц.       — Как ты считаешь, — расставляет акценты Чонгук, — тот, кто сделал с ней это, предварительно долго и со вкусом надругавшись, заслужил жить?       — Нет, — озвучивает Тэцуо, задумчиво уставившись в годичные кольца кедра на обеденном столе.       — Стало быть, мы с тобой в одной системе счисления, — подводит итог Чонгук, делая очередную затяжку.       

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      В следующий раз глава восточного клана появляется на пороге дома Хатисука спустя две недели.       Тэ замирает, когда слышит, как открываются входные двери. Коридор оживает мужскими голосами, среди которых слышны голоса управляющего и охраны. Со второго этажа спускается отец, сразу же предлагая гостю выпить, но тот, в свою очередь, отказывается.       Поднявшись, Тэцуо подхватывает под живот чернявого щенка и расправляет смятые от валяний по полу штаны, стратегически ретируясь в сад.       Ему неизвестно, что за дела у оябуна с отцом. И в этом неведении Тэ пребывает добровольно, потому что… Так бывает, наверное? Когда чьи-то ценности тебе не близки. Куда реже такое бывает в семьях, но их ячейка общества, очевидно, особый случай.       Старший Хатисука не разделяет «наивных» увлечений сына, а больше делить их, собственно, и не с кем. Родители подали на развод, когда Тэцуо только исполнилось пять, и отец сделал всё, чтобы он как можно реже пересекался с матерью. Сомнительное решение со стороны человека, максимально непричастного к понятию родительской любви.       Так что Тэ предпочитает держаться от грязного бизнеса и жизненных взглядов отца как можно дальше. Примерно вот как сейчас. Чтобы радиус их влияния не пересекался с ним даже в пределах общего дома. Какое-то время старший ещё пытался наладить контакт, строил на сына великие планы, пока в начале второго курса Тэцуо не дал понять, что на эту жизнь у него уже имеются свои.       Знакомиться с «деловыми партнёрами» отца в эти планы точно не входило.       Однако не проходит и часа, как Тэ слышит за спиной шаги. Он как раз пытается впихнуть в вертлявого питомца лекарство, когда в воздух просачиваются тяжёлые ноты табака и сандала, а сердце пропускает удар, распознавая аромат гораздо раньше хозяина.       Тэ пытается выглядеть непринуждённо, но едва ли может пошевелиться. Под внимательным взглядом мужчины из раза в раз превращается в каменное изваяние. Прекрасная греческая статуя, украшающая живописный пруд, на поверхности которого плавает стайка карпов.       Тэцуо точно знает, что среди них есть два исключительно красивых: белый в чёрное пятнышко и чёрный в белое. Инь и ян, дополняющие друг друга. Так он их зовёт…       Сторонние мысли не помогают.       Щенок на его коленях задорно тявкает и, выворачиваясь, шустро даёт дёру до того, как выронивший шприц Тэ успевает его поймать.       За него это делает Чонгук.       Он подхватывает щенка на руки и наконец-то появляется в поле зрения, разглядывая гиперактивное животное.       Тэ тут же вскакивает, волнуясь о том, как питомец отреагирует на незнакомого человека, но тот совсем не выглядит испуганным. Поверив в себя, щенок без стеснения кусает Чонгука за палец, возмущённо фыркая, когда за такую дерзость небольно получает по носу.       — Это тот, которого ты подобрал на дороге? — заговаривает старший, передавая собаку в утешающие руки.       Тэ молча кивает и аккуратно прижимает кроху к футболке. И плевать, что шерсть пыльная, а ткань — белая. Ему с появлением в доме питомца вообще добрая половина мира стала безразлична.       — Выхаживаешь его? На ветеринара учишься? — продолжает допрашивать Чонгук, медленно шагая с ними между густо насаженных деревьев.       — На бизнес-управлении, — отвечает неохотно.       — Вот оно как, — на строгом лице не дёргается ни одна мышца.       Тэ поднимает глаза. До него доходит.       Чонгук всё знает.       И об отце, и о фантомно присутствующей в его жизни матери, и о вытекающем из этого желании позаботиться о каждой букашке, из-за которого он когда-то мечтал поступить на ветеринара, но отец не поленился съездить в университет и забрать документы. Всё понятно по одному лишь взгляду, что нависает над ним, накрывая Тэ чёрной пеленой звёздного неба. На секунду из пространства пропадает всё: есть только он и гипнотизирующий танец комет в чужих вселенных. И в этом интимном уединении кажется, что Чонгук знает его даже лучше него самого.              В пять, сразу после новости о разводе родителей, Тэ намеренно сломал себе палец. Он не помнит точно, какой, потому что не выбирал. Просто хлопнул по руке дверью, надеясь, что травма заставит старших сплотиться, и мама передумает уходить. С годами воспоминания об этой боли выцвели и износились, как изнашиваются старые вещи, которые давно пора бы выкинуть, — мешает только ностальгия.       Однако Тэ уверен: в том досье, что имеет на него Чонгук, указано буквально всё.       — Как назвал?       Кроме, пожалуй, этого.       В голосе, тем не менее, звучит нечто похожее на искреннее любопытство.       Тэ пожимает плечами:       — Симба. — Он не может сдержать улыбки. — Я давно хотел собаку, — и это Чонгук, конечно же, знает тоже, — так что он что-то вроде долгожданного ребёнка. Мы даже сделали пародию на ту сцену из «Короля льва», — смеётся Тэ, поднимая щенка на вытянутых руках, как делал в мультфильме Рафики.       — Почему не взял породистого? — задаёт логичный вопрос Чонгук.       Тэцуо хмурится.       — Любви заслуживают не только породистые, — отвечает он, и во взгляде Чонгука проскальзывает нечто, неподвластное дешифрованию. Нечто личное. — Пускай у него есть некоторые проблемы со здоровьем и нет родословной, мне он нравится. У Симбы своё очарование…       — Вабисаби…       — Что? — Тэ запинается на полуслове, растерянно хлопнув ресницами.       Чонгук чему-то сдержано усмехается. Стоит, не вынимая рук из карманов, и пристально взирает на него с высоты своего роста.       — Умение замечать прекрасное в несовершенстве. Аутентичность внешнего вида, эмоций и чувств. Искусство искренности. Ты его воплощение. Сверкаешь внутренним светом, подобно тому, как блестит на солнце неогранённый алмаз.       Румянец касается щёк Тэ лепестками давно отцветшей сакуры. Ослабевшими руками он обнимает крошечного Симбу, теряясь от контраста неизменно ровного тона с тем, что ему говорят:       — Невыносимо красив.       Выдерживать проникновенный взгляд не хватает мóчи. Тянет отвернуться, оборвать изнуряющий зрительный контакт, но его тело ему словно не принадлежит. С распахнутых в удивлении губ не срывается ни единого звука. Цепенеет не от страха — от властной, подавляющей ауры, в которой абсурдно чувствует не угрозу, а безопасность. Никогда и ни у кого такой не видел. Живя в тени своего отца, Тэ не раз становился свидетелем лицемерия и ушлых человеческих игр. Прямота чужой силы в таком контексте кажется ему глотком пресной воды посреди Атлантического океана.       — Босс, — пытка прекращается голосом возникшего на тропинке телохранителя.       Тэцуо наблюдает, как Чонгук отдаёт приказы подчинённому, и неловко отводит взор, часто моргая в надежде прогнать внезапное наваждение.       Безопасность — мираж. Жажда — быстрая погибель.       — Ещё увидимся, — обращается тот уже к нему, — вабисаби.       Ту-дум.       Пылающее смущением сердце — камнем на дно пруда. Шипит и исходит паром, остужаясь. Когда спина мужчины почти скрывается за поворотом, слова бросаются следом:       — Чонгук-сама!       Названный останавливается, неспешно поворачивая голову в сторону звука.       — На руке пять пальцев, какой лишний?       Издалека не видно, но Тэцуо готов поклясться, что на лице Чонгука мелькает оскал.       — Мизинец, конечно.       Совпадение? Возможно.       Однако, пересматривая на ночь семейные альбомы, он и правда находит фото пятилетнего мальчика с перемотанным, пятым по счёту, пальцем.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Воздух в главном зале густой и сладкий. Запах благовоний перемешивается с запахом дождя, что ещё пятнадцать минут назад бушевал снаружи.       Опускаясь на подушку посреди пустого хондо, Тэцуо скрещивает ноги, растирая ладонями заледеневшие ступни. Лоферы с заломленными пятками, в которых скопилась вода из каждой встречной лужи, остаются при входе вместе с университетской сумкой.       Время близится к закрытию. Но даже после изнурительного учебного дня — особенно после него — душа просится сюда.       Единственный свет, исходящий от трёх масляных лампадок у алтаря, колеблется, отбрасывая танцующие тени на лицо Будды. Его позолоченные черты то появляются, то исчезают в таинственном полумраке, как отражение в ночной реке. В тишине храма становится спокойно.       Но тишина обнажает мысли.       Ладони складываются в почтительном гассё. Тэ прикрывает веки.       Чем ближе экзамены, тем сильнее натягиваются нервы. Шелест губ сливается с шёпотом притаившихся за окном деревьев, унося божествам просьбы о внутренней силе и собранности. С каждым словом напряжение медленно покидает плечи, стекает по позвоночнику, растворяясь в щелях в деревянном полу, уходит под землю. Но тревога не покидает. Между тихим дыханием и мерцанием лампадок в груди вспыхивают бесконтрольные чувства. И причина им — не экзамен по макроэкономике, а чужой пристальный интерес.       Он не даёт ему покоя. И хотя Тэ не испытывает неудобств из-за давления или иных посягательств, всё равно лишний раз не произносит его имя даже мысленно, чтобы ненароком не призвать.       Потому что тянет.       Обходительный демон куда страшнее любого другого. К нему нутро рвётся, даже если знает, кто перед ним. Демон говорит «я человек», и оно верит. Изначально его не боится. Наверное, чувствует.       Демон ведь и правда Человек.       Ухаживает ненавязчиво, не нарушая границ, если не считать пару сообщений, отправленных на незаконно добытый номер. Но и те были в рамках приличия.       «Знай, что всегда можешь       обратиться ко мне за помощью».       «Даже если сейчас ты этого       не планируешь, вабисаби».       Всё предугадал. И недоумение в глазах получателя, и очевидный порыв заблокировать контакт. И день, когда Тэ действительно к нему обращается…       Точнее, ночь.       Проснувшись от шумного дыхания и увидев перед собой едва стоящего на ногах Симбу, он, кажется, за доли секунды вылетает на улицу. Слёзы застилают лицо, а от страха за самое дорогое сердцу существо из головы враз вылетают все знания, надёжно хранимые там на случай чрезвычайной ситуации. Перед глазами лишь горящий экран телефона и чужой номер. А уже через каких-то десять минут и сам Чонгук, открывающий перед ним дверь серебристой феррари.       Не обманул. Без лишних вопросов приехал и помог, ни разу не разозлившись за слёзы и не назвав его просьбу глупой, как это обязательно сделал бы отец.       Избегать после такого становится в тысячу раз сложнее.       Однако намерения мужчины прозрачны, как папиросная бумага над пламенем свечи, а Тэцуо всё ещё недостаточно глуп, чтобы не знать, какая это незавидная участь — быть любовным интересом оябуна.       В особенности, если этот интерес взаимный.       Тяжело вздохнув, Тэ опускает руки и приступает к медитации. Они всегда помогают разуму очиститься и взять контроль над чувствами. Жаль, никто не предупреждает, что пресловутое «всегда» теряет всякую силу, стоит только этим чувствам разрастись до чего-нибудь значимого.       В случае вчерашнего ребёнка, недополучившего родительской любви, это требует пары встреч.       Одного одержимого взгляда, протянутой на выходе из машины ладони, чистосердечного «красивый» и хриплого, вкрадчивого, убеждённого, беспрестанного и трепетного:       «вабисаби».       Хватает фантомного образа длинноволосого мужчины, его рук и горячего дыхания над ухом в ту роковую ночь, чтобы волны внутри забили и заметались, сталкиваясь в противоречии.       — Подпустить или не рисковать? Если бы существовал знак… — шепчет, веруя в то, что духи укажут ему верный путь.       Где-то в дальнем углу зала скрипит половица. Древнее дерево, помнящее шаги сотен монахов и мирян, натуженно стонет под тяжестью чёртовой дюжины тел.       Вздрогнув, Тэцуо медленно поворачивает голову и вновь невольно коченеет.       На Чонгуке чёрный деловой костюм и такая же чёрная рубашка, плотно обтягивающая сильную грудь. Волосы собраны в тугой пучок, обнажая острые линии напряжённых скул, что внешне делает его на несколько лет моложе. И на сотню градусов холоднее.       Воздух теперь сухой, колючий.       — 71 по Цельсию.       Волны внутри застывают ледяными глыбами. Где-то между ними и сердце. Бьётся из последних сил, когда глава проходит мимо, не обращая ни капли внимания на единственного позднего посетителя.       Зато тот не отрывает прилипчивого взгляда, внимательно всматриваясь в суровое лицо, чтобы после скользнуть глазами к перемотанной и подвязанной у груди правой руке. Белоснежный бинт в приглушённом свете режет по сетчатке и состраданию.       Они словно поменялись местами. Разница лишь в том, что Тэ со своей стороны не может предложить Чонгуку ничего, кроме искреннего сочувствия.       О перестрелке на границе двух территорий уже шептались в городе. Все знали, что глава восточного клана потерял в ней немало людей. Но сам погубил гораздо больше.       Выжившие сейчас идут за ним, сохраняя дистанцию в два шага. Вместо оставленного за порогом оружия они несут свечи, еду, тонкие палочки благовоний, которые в крепких, привыкших к стали пальцах смотрятся странно и зловеще.       Процессия останавливается перед алтарём. В унисон, без единого слова, члены группировки возносят на него подношения. Последним становится толстый конверт с деньгами и сложенная вчетверо записка с печатью Медузы, которую Чонгук кладёт сверху в качестве послания для отошедшего по делам монаха. Завтра утром тот проведёт для погибших полноценный ритуал.       По едва заметному кивку оябуна двенадцать человек синхронно склоняются в низком, почти девяностоградусном поклоне перед статуей, отдавая почтение павшим.       Тэ задерживает дыхание, про себя надеясь, что их души смогут избежать страданий в следующей жизни.       Когда церемония заканчивается, Чонгук поворачивается к стоящему справа мужчине корейской наружности. Он что-то негромко ему говорит, и тот кивает, в свою очередь передавая информацию ожидающему его японцу. Зал пустеет за считанные секунды, и Тэцуо неловко встаёт, оглядывая утопающие во тьме колонны, золотые узоры на стенах, дышащий ладаном алтарь…       Взор останавливается на чужой перебинтованной руке.       Больно ли Чонгуку? Способен ли он вообще чувствовать боль после стольких вооружённых столкновений? Тэ не знает.       Знает лишь то, что сам чувствует её отголоски, даже будучи Чонгуку совсем никем.       Готов ли он умирать от этой боли, став кем-то?       — Не смотри на меня так, вабисаби. Это всего лишь царапина, — низко хрипит мужчина.       — Это карма, — хмыкает Тэ, попадая в плен завораживающей игры свечей в чёрных глазах.       «Ты — моя, а я — твоя».       Как же духи, оказывается, жестоки.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

      Ночь. Время навязчивых идей и необдуманных действий.       Чонгуку подобное не свойственно. Он не подвержен внезапным порывам и скачкам настроения. Но склонен прислушиваться к тихому шипению прячущихся за ухом змей: те всегда знают, где границы, что им нужно, кто чужой, а кто — его собственный.       Сегодня их песнь звучит особенно убедительно, и Чонгук поддаётся, решив, что игра хоть и стоит свеч, но уже слишком затянулась.              Жёлтый свет уличных фонарей выцепляет в темноте две стоящие у ворот фигуры. Из тени переулка, где припаркована подъехавшая феррари, их хорошо видно.       У Чонгука грёбаное дежавю.       Вот Тэцуо зябко передёргивает плечами и над чем-то смеётся. На нём чёрные джинсы и в тон к ним — рубашка с короткими рукавами. Неудивительно, что тот снова мёрзнет. Вот Харуко, как и тогда, протягивает к нему руки, обхватывая заледеневшие пальцы. Делает шаг навстречу, целует…       Целует?       Чонгук сминает в ладони недокуренную сигарету, раскрашивая ту в пыль.       Змеи шипят и злятся. Нервничают. Тычутся головами в щёки и впиваются клыками в затылок, нашёптывая на ухо инсинуации.       О том, как, должно быть, приятно касаться персиковых губ, лишённых искусственного блеска, но не лишённых мягкости. Как повезло другому держать в руках изогнутую талию и чувствовать на себе дыхание моря. Как наверняка трогательно Тэ жмётся к нему в поисках ласки…       И как на его месте мог быть сам Чонгук.       Он бы отнёсся к этому должным образом. Прикасался бы к чужим губам, как подобает прикасаться ко всему бесценному — с благоговением и ответственностью за каждый оставленный отпечаток. Дарил бы голодному существу столько нежности, сколько захочет. Возносил бы его к небесам, заставляя стонать от удовольствия, пока сам пьянеет от одного лишь вида…       Сердито распахнув дверь, Чонгук оставляет машину открытой, направляясь прямиком к знакомым воротам.       — Харуко, не стоит… — долетают до него обрывки диалога.       — Но почему?       — Просто не нужно, ладно? — звучит скомканно. Тэцуо стоит спиной, но Чонгук замечает, как тот отталкивает парня нетвёрдой рукой, и в ту же секунду что-то внутри приятно на это отзывается.       — Если я… Скажи мне, Тэ…       — … поздно. Езжай домой.       Заметно расстроенный, Харуко послушно отступает, садясь за руль стоящего на обочине шевроле.       Как только машина скрывается за поворотом, Чонгук покидает укрытие тени:       — Почему отказал? — погруженный в собственные мысли Тэцуо дёргается от пробравшегося в тишину голоса, разворачиваясь. Испуг на его лице сменяется какой-то странной обречённостью.       — С каких пор вас это как-то касается? — он гордо вскидывает нос.       Змеиный король сужает глаза, давясь смертельным ядом, что парализует внутренности.       Есть у таких, как Чонгук, — взрослых и искушённых, но тем не менее одиноких, — очень яркая, повторяющаяся черта: если им что-то приглянулось, оно достанется им любой ценой.       Так было с должностью главы, которую он — рождённый от кореянки — выгрыз из рук, тянущихся к власти, пока позиции клана ослабли из-за «позорного» смешения кровей. Так было с мечом Мурамасы, который пополнил его коллекцию пару месяцев назад.       Так стало с мальчишкой, который чудесным образом затесался в скудном списке его желаний между влиянием и проклятым клинком.       Мальчишкой, который ещё не знал, что для змей Чонгука он — неприкосновенный.       Свой от слова «собственность».       Тёплая ткань пиджака окутывает ссутуленные плечи, и Тэцуо уже было посылает мужчине смягчённый взгляд, когда Чонгук дёргает за лацканы, рывком притягивая его к себе.       — С тех пор, как ты смотришь на меня этими глазами, — под стать своим питомцам шипит Чонгук, вглядываясь в кристально чистую водяную гладь, в которой предвкушение мешается с азартом.       Он ощущает мятное дыхание своим подбородком. Тихое и глубокое. И сразу же корит себя за три выкуренные подряд сигареты. Потому что вабисаби его дыхание чувствует тоже. Чувствует и едва заметно дрожит, но уже не от холода.       Напряжение обостряется вслед за обонянием.       — Мне не дозволено на вас смотреть?       — Тебе многое дозволено, — отвечает, напоминая о всех неосторожно брошенных фразах. — Но когда пользуешься этим, помни, что я — не тот, кому можно отказывать.       Тэцуо открыто усмехается.       — И что же вы сделаете? Запрёте меня в своём особняке? Посадите на цепь?       Должно быть, одобрение мелькает во взгляде Чонгука слишком явно, раз Тэцуо мгновенно осекается, выдавая своё волнение дрейфующими бусинами зрачков.       — Если потребуется, — скалится довольно. Яд отравляет сердце, земная красота дурманит рассудок.       Движение стремительное, неумолимое, как бросок смертоносной змеи. Чонгук впивается в распахнутые в подчинении губы, параллельно кольцуя руками хрупкое тело. В его поцелуе помимо ласки — ревностная горечь и клеймо. Он глубокий, властный, наполненный вкусом табака и ментола. Чонгук в нём ведёт, языком уверенно прокладывая путь прямо к главной аорте, заявляя на сердце морского принца свои права.       Левая рука перемещается с талии на затылок, вплетаясь в пропитанные солью волосы.       Поначалу Тэ замирает. Стройное тело каменеет в ладонях, после разбиваясь о губы Чонгука сдавленным стоном, что теряется где-то на грани между их ртами. Руки, бесцельно висевшие по сторонам, вдруг находят точку опоры — Тэцуо хватается за рубашку мужчины, не отталкивая, а цепляясь, словно дитя океанов вдруг разучилось плавать.       Тонет.       Тонет в поцелуе, не имея в любовных штормах никакого опыта. Отвечает неумело, отчаянно, с той самой обречённой страстью, что копилась в нём, должно быть, все двадцать с небольшим лет.       Доверяет себя капитану, корабль которого так же теряет курс, стоит губами почувствовать загнанно бьющийся пульс на лебединой шее.       Кораблекрушение неизбежно. Было бы, если бы тот не был потомком Горгоны, чьи змеи шипят предупреждающе. Напоминают:       неприкосновенный.       Так и стоят под жёлтым светом фонаря — змеиный король и его новая, самая противоречивая собственность. Чонгук её теперь от себя не отпускает, предупреждая на берегу:       — С этой минуты, вабисаби, ничьи ладони, кроме моих, тебя не согреют.

end of flashback

             За всё это время никто так и не рискнул прикоснуться к сокровенному в подобной манере.       Никто, кроме Харуко Судзуки, в объятиях которого Тэцуо оказался меньше часа назад.       И Чонгук бы не знал об этом, если бы не внимательная охрана. Он своему мальчику бесконечно доверяет, не считая разумным устраивать детсадовские игры в слежку.       Но это нисколько не умаляет одержимости, с которой оябун защищает самое ценное.       Подобно алчному корыстолюбцу не желает делиться ни с кем своим человеком.       — Харуко вышел покурить, я составил ему компанию… — начинает было Тэ.       — Ты не любишь запах табака.       — Тебе ли не знать, кто взрастил во мне терпимость, — он стреляет глазами, заканчивая с манжетой, прежде чем расстегнуть брюки. — Это было просто объятие. Не надо преувели-       — Кажется, ты забыл, кому принадлежишь, — обрывает Чонгук. Ревность течёт по венам наперегонки с алкоголем. Дно опустевшего стакана громко ударяется о поверхность стола, тревожа стоящую на нём хрустальную пепельницу.       Тэцуо вздрагивает, медленно убирая руки от распахнутой молнии.       Знает, что за этим последует, и потому с затаённым дыханием облизывает губы, продолжая куда покорнее:       — Хозяин…       — К ноге.       Неоспоримый приказ повисает в воздухе.       Чонгук смотрит неотрывно, приструняет хлёстким взглядом, и ему всецело внемлят, опускаясь на холодный ламинат.       В бездонных глазах — обоюдная страсть к подчинению. Не совсем здоровая, но кто из нас ничем не болен?       На коленях, со сложенными перед собой руками, Тэцуо напоминает Чонгуку нашкодившего щенка. Гордого и вместе с тем больше всего жаждущего наказания, в то время как сам он нуждается лишь в очередном подтверждении, что расставит по местам буквы.       Из ревности сделает верность.       Что то, что другое — яд, неизлечимая болезнь. Но друг для друга они — антидот.       Сквозь плотно сомкнутые зубы доносится едва слышный скулёж, заставляющий Чонгука скептично вскинуть бровь:       — Я сказал: «к ноге». Ты что, плохо меня слышишь?       Настороженный, Тэцуо привстаёт, опираясь на четвереньки. Его ладони мягко касаются пола, пока он грациозно огибает стол и, глядя Чонгуку прямо в глаза, ступает в проём между мебелью. Остановившись от него по левую руку, Тэ вновь садится на пятки и молча ластится к чужому колену.       Покоряет и покоряется.       Льнёт, восполняя недостаток в касаниях, по которым скучал весь день. Трётся и выпрашивает внимание, как делает всякий раз, возвращаясь домой. К Чонгуку, для которого в двадцать семь он по-прежнему «мальчик».       К своему анклаву спокойствия в океане взрослых проблем.       Чонгук только на нём и сосредотачивается. Тянется рукой, оглаживая песочные дюны щёк подушечкой большого пальца, а после цепляет узел шёлкового платка, стягивая тот с шеи. Он сминает его в кулаке, вдыхая остатки парфюма, что своей свежестью напоминает о родине неземного создания, и на мгновение прикрывает глаза, борясь с желанием поднять Тэ с пола и сжать в руках, пропитываясь этим ароматом с ног до головы.       За отсутствием карманов Чонгук оставляет платок лежать в стороне. Он встаёт, под любопытным взглядом начиная следом развязывать пояс своего чёрного кимоно. Полы одеяния распахиваются, являя полумраку абсолютно нагое тело, на котором почти не осталось места, свободного от чернил. Вся кожа мужчины, включая ноги и грудь, покрыта нескончаемым полотном ирэдзуми: щиколотки омываются волнами, которыми так пахнет его мальчик и которые неизменно относят его в Пусан — на родину матери. В гребнях проступают обломки — веера, маски, тонкие линии сакуры. Выше, на бёдрах, в волны врезаются карпы кои. Чёрный и белый. Их тела выгнуты в вечном движении против течения.       Позвоночник оплетает восточный дракон, из пламени которого рождается силуэт корейского тигра. От плеч до запястий — сцены битв, фрагменты легенд, обрывки храмовых крыш, узоры брони и крови, сведённые в один холст без начала и конца. Композиция подчиняется анатомии, и рисунок будто оживает, двигаясь вместе с перекатывающимися под кожей мышцами.       За семь лет Тэцуо изучил её от и до, но это вовсе не мешает ему приставать к Чонгуку с просьбой заново рассказать о каждой татуировке, когда вместо медитации на ночь ему вдруг хочется послушать любимый голос.       Даже сейчас, он в миллионный раз восхищённо оглядывает покрытый выцветшими письменами живот, голодно сглатывая, когда глаза спускаются ниже.       Чонгук усмехается.       — Не смотри так. Ты должен кончить минимум дважды, если хочешь, чтобы я дал его тебе.       Тэ вскидывает на него возмущённый взгляд. Его брови заламываются в мольбе:       — Пожалуйста…       — Я давал команду голос? — милость сменяется на гнев. Чонгук накидывает на чужую шею лоснящийся пояс, затягивая петлю до тех пор, пока давление не перекрывает кислород. Тэцуо приоткрывает губы в рефлекторном вздохе. — Два раза, вабисаби, — повторяет твёрдо. — Ты понимаешь, за что я тебя наказываю?       Хватка ослабевает и Тэ тут же понятливо кивает. Чонгук смягчается:       — Хорошо себя чувствуешь?       Тэцуо слегка склоняет голову в бок.       — Можешь ответить, — дёргает уголком губ мужчина.       — Всё в порядке, я не пил много. — Он вновь скашивает взгляд на ещё не налитую плоть.       — В таком случае, рвотных рефлексов возникнуть у тебя не должно, — однотонно произносит Чонгук.       Тэцуо заметно оживляется. Будь у него хвост, он бы наверняка им завилял. Но импровизированный поводок вновь давит на шею, остужая пыл:       — Будешь работать только ртом. И не вздумай трогать себя.       В ответ снова кивают.       — Можешь приступать. Вылижи его как следует.       Если бы открывшейся Чонгуку картине нужно было подобрать название, он бы нарёк её «Пороком».       Потому что сидящий на коленях Тэцуо дожидается команды и только с разрешения наклоняется ближе, вжимаясь носом в низ подтянутого живота. Чонгук знает, что после бритья пахнет любимым для Тэ ментолом, и позволяет беспрепятственно себя обнюхать, прежде чем кожи касается прохладный язык. Мышцы напрягаются непроизвольно. Он тяжело выдыхает и запрокидывает голову, когда Тэцуо пикирует в направлении дёрнувшегося члена, оставляя за собой след из робких, чувственных поцелуев.       Стоит языку коснуться ствола, Чонгук нагибается, подбирая со стола зажигалку и сигарету. Он чиркает колёсиком, замечая недовольный взгляд снизу.       — Всегда мечтал закурить, глядя на то, как ты заглатываешь мой член. — Широкая ладонь вплетается в смолистые кудри, прочёсывая волосы. — И раз уж мы выяснили, что у тебя выработалась некая толерантность… Не вижу смысла отказывать себе в таком удовольствии, — произносит невозмутимо, затягиваясь. — Займись делом.       Ладонь направляет голову Тэ к паху, пока другая рука удерживает «поводок» вместе с тлеющей сигаретой.       Горячие губы смыкаются на основании члена, проходятся по всей длине и, задевая уздечку, устремляются вниз, оттягивая тонкую кожу мошонки. Чонгук низко мычит, выдыхая через нос, когда к умелым губам подключается язык. Подобно щенку, Тэцуо мелко облизывает ствол, мажет по головке и тычется кончиком в отверстие уретры, собирая выделяющийся предэякулят. Он намеренно пускает больше слюны и громко лакает, издавая заводящие обоих звуки. Широкими мазками Тэ обводит струящиеся под кожей вены, чтобы в конце концов накрыть верхушку вставшего члена губами. Он посасывает гладкую кожу, сдавливая плоть тугим кольцом, и вбирает в рот сантиметр за сантиметром.       Удобнее перехватив пояс, Чонгук приглушённо стонет, когда абсолютно мокрый ствол легко проскальзывает в тесную глотку.       — Вот так, хороший. Умница.       Тэ отзывается на похвалу протяжным мычанием, посылая по крепкому телу мелкие волны удовольствия, и насаживается глубже, принимая почти всю длину за раз. Резко начав, он давится прямо на члене, но даже не думает отстраняться. Сморгнув слёзы, часто дышит носом и постепенно берёт комфортный для себя темп, наслаждаясь неторопливыми движениями ничуть не меньше распаляющегося от его действий мужчины.       Всполохи камина выхватывают стекающие по прекрасному лицу ручьи, и Чонгук ненадолго зажимает сигарету меж губ, чтобы бережно стереть те с кожи. Тэцуо поднимает на него глаза, ёрзает на месте, втягивая щёки и старательнее двигая головой. Язык ощутимо надавливает снизу, прижимая головку к нёбу, и Чонгук гортанно мычит, хмуря брови от оглушительного желания.       Ни одной приличной мысли не остаётся при взгляде на заплаканное лицо.       За всю жизнь ничего красивее не видел. Никого так сильно не хотел.       Он снова затягивается, укладывая обе ладони на движущуюся макушку и самостоятельно толкаясь навстречу.       — Молодец, щеночек. Давай, возьми его полностью.       Младший податливо расслабляет горло, и Чонгук чувствует, как головка проходит глубже, упираясь в заднюю стенку. Он издаёт тихий грудной рык, вытаскивая член наполовину и заново входя в распахнутый рот. Увеличивает скорость, вбивается резко и отрывисто, вжимаясь пахом в мягкие губы, от чего Тэ тотчас сводит бёдра, параллельно зажимая между ними ладони, что так и норовят коснуться собственного нетерпения. Он тонко скулит, давая понять, что на грани.       Чонгук тушит сигарету и отодвигает его голову от члена, перемещаясь на диван.       — Ползи ближе, щеночек, — он откидывает края кимоно, хлопая себя по бедру. — Ты можешь тереться об меня, если хочешь.       Стерев с щёк раздражающую кожу влагу, Тэ усаживается рядом, вновь вбирая в рот член и со стоном прижимаясь к подставленной ноге.       — С-с, хороший мальчик, — шипит Чонгук, откидываясь на спинку, и сильнее давит на голову. Он наблюдает за Тэцуо из-под навеса ресниц, ощущая, как оргазм подкрадывается из темноты, пока гостинную заполняют хлюпающие звуки, а жар рта попеременно сменяется движениями языка, что атакует эрогенные зоны. Наблюдает, и желает только одного: чтобы каждый день заканчивался так — в уюте собственного дома и любви единственного человека, без присутствия которого уже жизни своей не представляет.       Устав, Тэ ненадолго отстраняется и тяжело дышит. Ниточки слюны паутиной тянутся от его губ к чувствительному члену, переливаясь на свету. Чонгук не сдерживает ненасытного влечения — обрывает все до единой требовательным поцелуем.       Тэцуо отзывчиво тянется навстречу, ловя горчащие от виски и сигарет губы. Позволяет захватывать свой язык, пока Чонгук наслаждается его покладистостью, поглощая всё, что дают. Лижет, оттягивает, кусает. Грубо наматывает «поводок», рыча в чужие губы в приступе собственничества. С ума сходит от мысли, что это всё — его. Не только телом — сердцем обладает. И в каждом вздохе, в каждом несдержанном всхлипе слышит эту простую истину.       Упивается любовью морского принца.       — Хозяин… — бормочут жалостливо, явно теряясь под натиском эмоций и ласковой силы.       — Продолжай, — говорит Чонгук, в последний раз прикусывая румяную щёку. — Я чувствую, как сильно у тебя стоит. Постарайся, я знаю, ты можешь это сделать.              Ладони Тэцуо вцепляются мужчине в бёдра. Он трётся о подставленную ногу, порывисто двигая тазом, и всё ещё плачет, не выпуская член изо рта. Чонгук убирает с его лица упавшие пряди, завороженно следя за тем, как распухшие губы скользят по стволу, и встречно давит на чужое твёрдое естество, из-за чего младший начинает мелко дрожать. Он жмётся ближе, ломается и скулит, абстрагируясь от существующего мира.       — Ещё немного, ты делаешь всё правильно, малыш, — прикрывает глаза Чонгук. Он стягивает волнистые пряди, подталкивая. — Готовься глотать.       Раздавшееся в ответ протяжное мычание прерывается очередным толчком в сокращающееся горло. Член погружается в него до самого конца, и Чонгук хрипло стонет, кончая глубоко внутрь, почти сразу слыша ответный стон со стороны Тэ, который вздрагивает и скребёт по его коже короткими ногтями.       Отстранив его от себя, Чонгук отбрасывает в сторону развязанный пояс и стирает с уставшего лица остатки слюны и смазки. Ещё раз целует сладкие губы, шепча заслуженную похвалу, и мельком кидает взгляд вниз, замечая виднеющуюся из-под кромки чужого белья головку и мокрое пятно спермы. Он ухмыляется, в очередной раз поражаясь такой чувствительности.       Тэцуо разнеженно моргает, привставая, чтобы забраться на диван, но Чонгук вовремя ловит его поперёк груди.       — Ц-ц, я не разрешал.       Тот недоумённо хмурится.       — На стол, малыш, — указывает перед собой Чонгук. — Комфорт нужно заслужить.       Тэ по-щенячьи скулит, но мужчина остаётся непреклонен.       — Живо, — отрезает ледяным тоном, выделяя скулы.       Фыркнув, Тэцуо всё же забирается на стол, «случайно» скидывая с него пустой бокал для виски. Тот падает, разлетаясь в дребезги у подножия камина.       Чонгук усмехается. Он поднимается на ноги, награждая чужую выходку громким шлепком.       — Ах!       — Раздевайся. Чтобы, когда я зашёл, на тебе уже ничего не было, — командует, скрываясь в коридоре.       Вернувшись, Чонгук застаёт Тэцуо вальяжно раскинувшемся на деревянной поверхности. Его ноги согнуты в коленях, лениво покачиваются в воздухе, а сложенные руки подпирают подбородок. Чёрные глаза тут же обращаются к мужчине.       Король подходит ближе, оглядывая свои владения. Пальцами повторяет амплитуды волн, пускает полчища змей по дуге плеч и талии. Засматривается на изящный прогиб в пояснице и краснеющий след от ладони чуть ниже. Молча извиняется, поглаживая пострадавшую ягодицу, на что стройное тело сразу же отзывается. Охотно льнёт, извиваясь и подставляясь под ласковые прикосновения.       Всё, как и семь лет назад, когда Чонгук прикоснулся к мальчишке впервые. Что тогда, что сейчас, чужая непосредственность по-прежнему сносит внутри все несущие стены, лишая его опоры и оставляя задыхаться под руинами самообладания.       Слаб и бессилен перед любимым существом.       — Сидеть, — произносит вполголоса, напоследок сминая мягкую половинку.       Тэ принимает вертикальное положение, с готовностью приподнимая голову. В руках мужчины звякает цепь. Он расстёгивает принесённый с собой кожаный ошейник — один из многих в их коллекции. Широкая полоска плотно обхватывает горло, сверкая инкрустированными в ряд кристаллами. Чонгук просовывает под ошейник палец, проверяя, не слишком ли он давит на дыхательные пути, и выпускает из рук цепь. Та свободно падает, заставляя Тэ вздрогнуть от обжегшего спину холода.       — В позу сучки, малыш, — шепчет на ухо Чонгук.       Тэцуо судорожно выдыхает, становясь на четвереньки. Его недавно опавший член заметно твердеет, раскачиваясь между расставленных бёдер.       — Подними колени, — требует Чонгук, подкладывая под ноги младшего небольшие диванные подушки, чтобы было не так жёстко. — А теперь, своенравный щенок, — произносит, склонившись к демонстрирующему полное подчинение загривку. — Я хочу увидеть, как ты послушно растягиваешь себя для моего члена, — он кладёт на стол смазку.       Тэ ловит его взгляд и разбито скулит, мимолётно сводя ноги, но Чонгук остаётся невпечатлённым. Он садится на своё прежнее место, сжимая в руках собственный полувставший член, и прожигает эту греховную картину глазами. Стискивает зубы, желая вонзить их в мягкие ягодицы.       — Не заставляй меня ждать, — рокочет, поторапливая.       Тэцуо меняет положение. Ложится грудью на поверхность стола, заводя руки за спину, и коротко шипит от трения чувствительных сосков о лакированную поверхность. Он хватается пальцами за округлые половинки и разводит те в стороны, дразняще повиливая бёдрами.       Чонгук ускоряет движения рукой, поощряя:       — Вот так, умница. Покажи Хозяину, как ты умеешь просить.       Тэ бархатно стонет, сильнее выгибаясь в спине. Он быстро окунает пальцы в принесённую Чонгуком смазку и, оттянув рукой одну ягодицу, касается сжавшегося колечка мышц. Неторопливо кружит у входа, слегка надавливая, но не проникая. Специально играет с чужой выдержкой.       Чонгук перехватывает его шкодливый взгляд из-за плеча и раздражённо толкается языком в щёку, но ничего не говорит, молча размазывая по головке члена выделившуюся каплю предэякулята.       Первая фаланга входит легко. Тэцуо закусывает губу и проталкивает палец глубже, забавно пыхтя от неудобной позы. Этого мало. Катастрофически мало, чтобы почувствовать хоть каплю удовлетворения, и он спешит добавить второй, роняя скромный стон от долгожданного растяжения.       — Тебе это нравится? Нравится трахать себя у меня на глазах? — намеренно смущает его Чонгук, ускоряя движения рукой по члену.       — Да-а… — стыдливо тянет Тэ, прокручивая пальцы и хныча от слабого давления на стенки.       — Когда ты закончишь, я возьму тебя прямо на этом столе. Обнажённым ты выглядишь на нём превосходно.       Лакомый кусочек для изголодавшихся змей.       Чонгук тяжело выдыхает, пожирая взглядом блестящие от испарины бёдра, что так красиво подсвечиваются алым пламенем камина. Он грубо сжимает в ладони яйца, когда на очередном толчке Тэ стонет, кольцуя рукой собственный член и начиная мелко надрачивать в такт движущимся в заднице пальцам, к которым вскоре прибавляется третий.       Он ёрзает, проскальзывая по столу и мелко дрожит от перенапряжения в бёдрах. Прерывистое дыхание заполняет гостиную наравне с низкими стонами и чавканьем смазки.       — Хозяин, пожалуйста… — Тэ скулит, вытаскивая пальцы и хватаясь за ягодицу скользкой рукой. Оттягивает ту в сторону, чтобы продемонстрировать Хозяину растянутое колечко мышц, и сильнее выгибается в попытке задобрить.       — Что такое, малыш? Чего-то хочется? — открыто издевается Чонгук.       — Вас. Прошу, Хозяин, воспользуйтесь мной, — хнычет Тэцуо, из последних сил терзая изнывающий член.       — Ты знаешь правила, вабисаби. Кончи, и я дам тебе то, о чём ты просишь.       — Не могу, не получается, — заламывает брови Тэ, вновь проникая в себя пальцами и раздвигая их на манер ножниц. — Пожалуйста, Хозяин, я- ах!       Чонгук встаёт, добавляя к чужим пальцам свои. Два за раз, они исчезают в Тэцуо по костяшки, безошибочно проходясь подушечками по чувствительному местечку на передней стенке.       — Боже-е, да, — Тэ натурально воет, почти не двигая своей рукой. Просто держит пальцы внутри, умирая от предельного растяжения и принимая жёсткие толчки.       Каменное возбуждение Чонгука упирается ему в бедро, и мужчина сжимает челюсть, притираясь ближе. Он добавляет смазки, пальцы легко скользят внутри, массируя стенки и буквально выдавливая из младшего второй оргазм.       Ведомое лаской тело пробирает судорогой. Тэцуо упирается лбом в поверхность стола и вскрикивает, сжимаясь на узловатых пальцах, которые Чонгук тут же вытаскивает и, не дожидаясь, пока Тэ отойдёт от оргазма, хватается мокрой рукой за свисающую цепь, с рыком входя в раскрытое нутро.       — Ах, стой, подожди!       Тэцуо дёргается, пытаясь соскочить с распирающего задницу члена, но Чонгук лишь сильнее натягивает поводок.       — На место. — Он врезается бёдрами промеж ягодиц, наваливаясь на Тэ тяжестью мышц. — Будь хорошим мальчиком и прими меня, малыш. Хозяин тоже хочет кончить.       Толстый ошейник давит на горло, заставляя Тэцуо захлебнуться очередным вскриком и максимально просесть в спине. Чонгук берёт его безжалостно, врываясь во влажную от смазки дырочку мощными, сокрушающими толчками, покидая раскалённое нутро почти полностью, прежде чем снова удариться о покрасневшие ягодицы звонким шлепком.       Длинные пряди его волос выбиваются из слабого пучка и липнут к вспотевшей шее, но Чонгук их полностью игнорирует. Перед его глазами лишь гибкое, желанное тело, из которого рвутся развязные стоны, пока он насаживает младшего на немаленькую длину.       Тот вытягивает вперёд руки, хватаясь ими за угол стола и на этот раз действительно случайно сталкивает коленом пепельницу, на которую уже никто не обращает внимания.       Лишь друг на друге сконцентрированы, на взаимном удовольствии и приятном жжении в месте, где соединяются пылающие тела.       Острые ощущения разгоняют адреналин, рождая по-настоящему животное желание.       Гадюки перебивают друг друга. Шепчут: больше, дольше, сильнее.       Чонгук закусывает губу, проталкивая рядом со своим членом большой палец. Тэ надрывно всхлипывает, замирая и пытаясь расслабиться, и он степенно замедляется, проникая в него с тягучей медлительностью.       — Устал? — спрашивает Чонгук, видя, как Тэцуо обессилено льнёт животом к столу.       Тот часто кивает, и мужчина незамедлительно отстраняется. Отпускает поводок и тянет своего мальчика на руки, перемещаясь с ним на диван.       Они ложатся лицом к лицу. Чонгук облокачивается на подушки позади себя, укладывая Тэ сверху. Сочащийся смазкой член проезжается по прессу, с губ младшего срывается неконтролируемый вздох.       — Ты снова возбужден, — обличает очевидное Чонгук. Тэцуо жмурится, пряча лицо в изгибе его шеи. — Неугомонный, — усмехается. Взяв в руку член, он направляет его к колечку мышц, плавно толкаясь.       Змеи сползают и скручиваются кольцами в паху, в тот момент, когда влажный язык неожиданно касается рисунка медузы на левой груди. Тэцуо обводит татуировку по контуру, после широким мазком проходясь по мощной шее, и Чонгук мычит, дёргая за цепь, чтобы уже в следующую секунду ворваться в чужой рот жарким поцелуем. Сильные бёдра движутся, подкидывая Тэ вверх, пока он вылизывает гладкое нёбо, терзает искусанные до крови губы и покрывает щедрыми поцелуями скулы. Вытрахивает из мечущегося в агонии тела душу, что никакой бог не убережёт.       Тому это, кажется, и не требуется. Только теснее прижимается к своему палачу и молит совершенно о другом:       — Ещё, пожалуйста… Прошу, не останавливайся.       Следующий поцелуй находит своё место в раскидистых ветвях ключиц, в то время как рука, не удерживающая поводок, находит зажатую между животами плоть, оглаживая влажную головку. Мышцы с каждым разом плотнее сжимают член, вынуждая Чонгука балансировать на грани ослепительного оргазма, и заполошный жалобный шёпот на ухо лишь нагнетает. Его мальчик раскаивается, ублажает, просит. С вымученными стонами встречает грубые толчки и коротко вскрикивает, когда Чонгук, не сдерживаясь, сцепляет зубы на его шее. Кусает и метит, слизывая со смуглой кожи трепетную дрожь.       Тонкие пальцы зачёсывают гладкие волосы, оттягивают и массажируют затылок. В другой день Тэ обязательно поигрался бы с ними, собирая в хвост и манипулируя поддающимся ему мужчиной, заливаясь при этом счастливым смехом. Но сейчас он быстро оставляет длинные пряди в покое, в приливе чувств до красных полос царапая татуированную грудь, и насаживается до очередного звонкого шлепка.       Обхватив лицо Чонгука руками, разбито скулит в родные губы:       — Я сейчас кончу. — И следом ещё более жалобно: — Можно? Пожалуйста…       Парой слов разносит терпение в щепки.       — Кончай, щеночек. Я разрешаю.       В ту же секунду Тэцуо выгибается до хруста позвонков и всплеска волн. Разливается на грудь Чонгука, дыша через раз, точно выброшенный на берег, и выглядит при этом настолько разморенным и удовлетворённым, что одного лишь взгляда на это зрелище хватает, чтобы последовать за ним.       Чонгук проводит рукой по влажной спине, прижимая младшего ближе, и напористо целует приоткрытые губы, с низким рыком кончая внутрь. Почти сразу щёлкает застёжка. Он отбрасывает снятый с Тэцуо ошейник и возвращает ладони на выступающие крылья лопаток. Гладит, прикосновениями успокаивает и губами выводит на коже благодарности.       Они сидят так долгие минуты. Предаются остывающей страсти и неторопливо целуются, в перерывах умиротворённо наблюдая за горящим камином.       — Набрать джакузи? — предлагает Чонгук и целует в макушку лежащего на нём детёныша.       — Только если сам донесёшь меня дотуда.       — А как иначе? — усмехается, втягивая носом аромат секса и покоящегося в собственных руках моря.       — Можно я тебя заплету? — спрашивают спустя минуту комфортного молчания.       — Конечно.       Тэцуо поднимает на него полный обожания взгляд.       — Мне приятно. То, что ты мне даёшься.       — А как иначе? — вновь произносит мужчина, прикасаясь своим лбом к чужому.       Ведь ревность — та же верность, но с нарушенным порядком.