Сделай секретом.

***

      Харрис сидел на жестковатой кушетке, обтянутой холодным и слегка липким дерматином. Он плотно прислонился плечом к прохладной стене кабинета, чувствуя, как её твердая поверхность помогает хоть немного унять гул в голове. Воздух в помещении был тяжелым и застоявшимся, наполненным тем самым специфическим медицинским коктейлем, который невозможно спутать ни с чем другим: резкий, бьющий в нос запах хлорки, стерильность спиртовых салфеток, дешевый пластик и едва уловимый металлический привкус, который, казалось, оседал прямо на языке. Он находился здесь в полном одиночестве уже добрых десять минут, а может и значительно больше — в стерильной тишине этого места ощущение времени начало предательски размываться, превращаясь в тягучую серую массу. Ноющая, пульсирующая тяжесть прямо под глазами не давала забыться ни на секунду. Боль была тупой, изматывающей, она словно ввинчивалась в скулы при каждом глубоком вдохе. Доктор только что покинул кабинет, оставив Джона наедине с его собственными безрадостными мыслями. За дверью, в бесконечных коридорах больницы, слышался приглушенный гул: торопливые шаги медперсонала, металлический грохот проезжающих тележек с бельем, неразборчивые голоса в регистратуре. Весь этот хаос создавал фон, который не вызывал явного раздражения, но и не позволял сознанию окончательно расслабиться. На небольшом металлическом столике рядом с ним лежала скомканная бумажная салфетка и маленькое круглое зеркальце в дешевой пластиковой оправе. Ему давали его пару минут назад, чтобы он сам оценил масштаб катастрофы на своем лице. Джон снова мельком глянул на своё отражение — ничего утешительного. Отёк спал лишь частично, оставив переносицу припухшей, а синяк под глазом начал приобретать тот самый характерный зеленовато-желтоватый оттенок, который неизменно появляется на вторые сутки после удара. Нос выглядел скверно, он был явно больше своего обычного размера, но по крайней мере теперь Джон точно знал: кость не раздроблена и ставить её на место заново не придётся. Эта новость была, пожалуй, единственным светлым пятном за всё утро. Он по привычке коснулся лица пальцами, проверяя чувствительность кожи. Телефон в его кармане снова завибрировал. Это было короткое, злое дрожание, почти невыразительное, но отчетливо ощутимое через тонкую ткань брюк. Джон на несколько секунд задержал взгляд на закрытой двери, словно ожидая, что кто-то войдет и прервет этот момент, а затем медленно, с явной неохотой достал устройство. Экран озарил его лицо мертвенно-бледным светом. Имя контакта не отображалось — только набор цифр. Впрочем, этот номер он уже видел сегодня. И не один раз. И даже не пять. Он резким движением сдвинул плашку на экране вбок, сбрасывая вызов, и положил телефон рядом с зеркальцем на столик. Экран мгновенно погас, погрузив кабинет в полумрак, но буквально через несколько мгновений вспыхнул снова — всё тот же номер, та же настойчивость. Он снова сбросил. А потом ещё раз, стиснув зубы. Когда ситуация повторилась в четвертый раз, Джон не выдержал и перевел телефон в режим полной тишины — теперь уведомления будут беззвучно всплывать на экране, но хотя бы эта раздражающая вибрация перестанет сверлить ему ногу. — Вторые сутки пошли, — подумал он, не произнося ни звука. Мысль была спокойной, почти лениво-констатирующей. — Вот уж точно у кого-то либо нервы железные, либо в жизни совсем ничего не происходит. Удивление, которое он испытывал по этому поводу, было слабым и чисто формальным. Ещё вчера, сразу после инцидента, можно было ожидать, что кому-то захочется влезть в эту историю, что-то выведать, задать глупые вопросы или «прояснить ситуацию». Институт, драка, разбитые лица — в таких местах это всегда становится главным поводом для бесконечных пересудов. Люди обожают втягивать себя в драмы, которые к ним не имеют ни малейшего отношения. Но напор этого конкретного абонента был чрезмерным. Такая настойчивость прямо говорила о том, что за звонками стоит нечто большее, чем просто праздное любопытство. Он, конечно, не собирался проверять свои догадки — он не ответил ни на один звонок. Да и желания вступать в какой-либо диалог не было абсолютно. «Если им действительно так приспичило,​ — подумал он, глядя на экран, который в очередной раз осветил пластиковую поверхность стола, — значит, наберутся терпения и подождут». Телефон лежал неподвижно ровно три секунды, после чего снова последовала вспышка — уведомление о пропущенном вызове. Джон даже не шелохнулся. Дверь кабинета открылась, и доктор вернулся. В его руках была тонкая картонная папка, а под мышкой он прижимал небольшой пластиковый контейнер, который тут же с негромким стуком водрузил на стол. Его движения были лишены малейшей суеты — размеренные, четкие, как у человека, который привык делать свою работу в одном и том же ритме десятилетиями. Огромный опыт давал ему эту ауру спокойствия и хирургической точности. — Ну что ж, — начал врач, раскрывая папку и вчитываясь в снимки. — Можете выдохнуть. Перелома нет. Есть довольно обширный остаточный отёк мягких тканей и классическая гематома, но костные структуры остались целыми. Картина типичная для сильного точечного удара, который не привел к разрушению. Джон молча кивнул. Ответ был предсказуем, внутренне он и сам склонялся к такому выводу, хотя этим утром, когда нос ныл куда болезненнее обычного, а в переносице поселилось ощущение вбитого гвоздя, тень сомнения всё же промелькнула. — Я выпишу общие рекомендации, — продолжил доктор, не поднимая глаз от бумаг. — Холодные компрессы можно продолжить ещё сегодня, но без фанатизма: не дольше десяти минут за один сеанс. Самое главное — старайтесь не тереть эту область, избегайте любого давления и физических нагрузок. Через пару-тройку дней отёк должен сойти почти полностью, останется только след от удара. Никаких сложных или сверхсекретных инструкций не прозвучало. Всё это Джон уже когда-то слышал и вполне ожидал услышать сейчас. Доктор говорил так, словно всё в полном порядке, словно перед ним сидел обычный человек, угодивший в самую заурядную бытовую перепалку. Такая манера общения вполне устраивала Джона. Он протянул руку и взял бумагу, которую ему передал врач — стандартная медицинская памятка. Джон сложил её пополам, затем ещё раз, превратив в узкий прямоугольник, и засунул в глубокий карман брюк. Он запомнил каждое слово в этом списке ещё до того, как листок окончательно скрылся в ткани. — Припухлость пока будет заметна, — заметил доктор, проверяя что-то в компьютере и щелкая мышкой. — Если вам некомфортно из-за взглядов окружающих, можете прикрывать лицо, пока гематома не начнет бледнеть. Людям так будет проще, да и вам спокойнее. Джон коротко кивнул. Он не стал объяснять врачу, что именно этим он и занимался с самого раннего утра. Врач выглядел вполне довольным своим заключением и проведенным осмотром, и, честно говоря, вступать в споры или что-то обсуждать дальше не было никакой необходимости. — Если вдруг заметите, что боль усиливается, или появится сильная заложенность, чувство распирания в пазухах, — добавил доктор уже более формальным тоном, — сразу приходите. В любое дежурное отделение, но лучше сразу ко мне, чтобы я мог наблюдать динамику в сравнении. — Хорошо, — ответил Джон просто, и его голос прозвучал в тишине кабинета неожиданно хрипло. Доктор кивнул в ответ, его взгляд задержался на лице Джона лишь на долю секунды дольше обычного, словно он хотел добавить что-то ещё, возможно, спросить о причинах травмы, но в последний момент передумал. Подхватив пустую папку, он вышел из кабинета. Дверь закрылась, и помещение снова наполнилось тем самым ровным, безликим гулом больничной среды. Телефон на столе завибрировал молча — экран вспыхнул новым уведомлением: ещё один пропущенный вызов. Буквально через секунду последовал второй — уже от другого номера, тоже неизвестного, но с другим кодом. Джон медленно потянулся к устройству, взял его в руки и пролистал бесконечный список вызовов. Десяток одинаковых номеров, пара новых и, наконец, текстовое сообщение — короткое и сухое: «Позвони, важно.» Стиль письма был максимально простым, без приветствий, без имен и лишней фамильярности. Точка в конце предложения выглядела как приговор. Это могло быть сообщение от кого угодно: от тех, кто знал Харриса, от администрации кампуса или от людей, занимающихся вопросами дисциплины. В любом случае, Джон не собирался торопиться с ответом. При желании он мог бы прямо сейчас вернуться, найти администрацию и всё детально объяснить. Но желания объясняться не было. Как не было и реальной необходимости оправдываться перед кем-либо. Он заблокировал экран, окончательно прерывая поток света, и убрал телефон обратно в карман. Планировать что-то на остаток дня он не собирался — по крайней мере до тех пор, пока не покинет это здание. Он медленно встал с кушетки, движения его были осторожными, лишенными всякой резкости. Перевёл дыхание, расправил плечи. Выходя из кабинета, он краем глаза заметил, как молодая медсестра у поста мельком взглянула в его сторону. Это не был пристальный взгляд — просто дежурное движение глаз, после чего она снова уткнулась в свои бесконечные отчеты и документы. В длинном коридоре пахло всё тем же стерильным воздухом. Свет из ламп на потолке был ровным, хирургически холодным и резким. Пол блестел так сильно, что в нем отражались линии ламп, создавая иллюзию бесконечного туннеля. Джон шёл неспешно, прислушиваясь к звуку собственных шагов. На пути к выходу ему встретился мужчина в помятой спортивной одежде и девушка с наложенной на руку повязкой — они о чем-то негромко и сосредоточенно спорили. Мимо прошел санитар, толкая перед собой пустую каталку; ритмичный стук её колес по стыкам линолеума напоминал удары метронома. Дойдя до массивных стеклянных дверей, Джон толкнул их и вышел на улицу. Свет дня был не слишком резким, но после больничных коридоров он показался слепящим — солнце ярко отражалось в отполированных бортах припаркованых автомобилей. Воздух на улице был уже заметно теплее, чем ранним утром, но ветер всё ещё оставался лёгким и прохладным. Он коснулся лица Джона, словно проверяя его состояние. Внешний шум города отсюда казался едва различимым — редкие машины проезжали мимо, не создавая плотного потока. Людей вокруг было совсем немного, и это дарило странное ощущение простора и какой-то особенной, почти звенящей пустоты. Она была приятной и совсем не давила на плечи. Он сделал пару шагов от дверей больницы и остановился, просто чтобы вдохнуть полной грудью. Солнце коснулось его щек и висков, согревая кожу. Чувствовалось, что этот день, несмотря на всё произошедшее, будет совершенно обычным. Не хуже и не лучше сотен других дней. Телефон в кармане снова мигнул — пришло ещё одно уведомление. На этот раз Джон всё же достал его и глянул на экран: «Ты где?». Следом, без паузы, прилетело второе: «Ответь хотя бы». Джон задумался на мгновение. В нем не было раздражения — скорее легкое, оценивающее безразличие ко всему происходящему вне его текущего пространства. — Где надо, — тихо, почти одними губами произнес он себе под нос. Ответа писать он не стал. Не сейчас и не этим людям. Он аккуратно поправил воротник куртки и двинулся по бетонным ступенькам вниз, к асфальтовой дорожке, которая вела прочь от территории больницы. Выйдя на тротуар, он снова почувствовал на лице движение ветра, и от этого простого ощущения на душе стало немного легче.

***

      В подъезде пахло влажной тканью, старой пылью и чем-то тёплым — как будто кто-то совсем недавно гладил белье в одной из квартир. Дверь захлопнулась за спиной Джона мягко, почти бесшумно — лишь тихий, едва слышный щелчок автоматического замка оповестил о том, что он дома. Комната встретила его привычной, густой тишиной. Воздух здесь стоял неподвижный и прохладный. Сквозь полуоткрытую занавеску просачивался дневной свет, который дробился на четкие золотистые полосы на полу и мебели. Джон стянул с себя куртку и привычным жестом повесил её на спинку тяжелого деревянного стула. Дышать сразу стало как-то легче, словно вместе с верхней одеждой он сбросил и часть больничного груза. Он подошел к столу и положил телефон рядом с ключами. В этот момент из глубины квартиры, со стороны ванной комнаты, донёсся тихий, но отчетливый звук — как будто какой-то металлический предмет ударился о керамику раковины. Затем последовал короткий плеск воды и звук осторожного движения. Харрис не стал реагировать мгновенно. Он замер на месте, уставившись в ту сторону, и ему потребовалась пара секунд, чтобы окончательно вынырнуть из своих мыслей и вспомнить: в этой квартире он сейчас не один. Через мгновение дверь ванной со скрипом открылась. На пороге стоял Уильям. Его вид был, мягко говоря, необычным. Волосы были влажными, кое-где сбившимися в пряди на висках, а на лице читалось странное выражение — смесь неловкости и вызова. Белая футболка, в которой он был утром, аккуратной стопкой лежала на стуле в коридоре. Сейчас на нем была только легкая майка, но взгляд Харриса мгновенно опустился ниже. Парень держал в руках скомканное полотенце, а на ногах у него были... штаны Харриса. Те самые, что лежали на полке. — Ты, случаем, не обнаглел? — спросил Харрис. Голос его был абсолютно ровным, в нем не было ни гнева, ни даже тени явного раздражения. Это был вопрос человека, который просто констатирует факт нарушения границ. — Или ты решил, что по моему дому можно шастать в чём угодно, что под руку подвернулось? Уильям резко вскинул голову, его плечи напряглись. Видимо, он совершенно не ожидал, что хозяин вернется именно сейчас. Лицо его мгновенно вытянулось, взгляд лихорадочно метнулся к штанам, которые были ему явно великоваты, а затем обратно к Харрису. — Я не... — он приподнял полотенце, словно прикрываясь им или оправдываясь. — Я просто постирал. Одежду свою. Всю. Она мокрая, понимаешь? Харрис молча, не сводя с него глаз, прошел к старому креслу в углу комнаты и тяжело опустился в него, до упора откинувшись на спинку. На его губах на мгновение появилась лёгкая, почти незаметная улыбка — в ней не было издевки, скорее просто констатация забавности момента. — Постирал, значит, — медленно повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ага. Очень похвально. И заодно решил устроить примерку моего гардероба, чтобы не так скучно было ждать? — Они... они просто рядом лежали, на виду, — огрызнулся Уильям, чуть сильнее сжав полотенце в руках. Было видно, что ему чертовски неловко, но признавать это или извиняться он явно не собирался. Харрис коротко и сухо хмыкнул. — Понятно. Значит, альтернатива пижаме найдена успешно. Он не стал продолжать эту тему, хотя ситуация выглядела комично. Ему почему-то стало даже забавно, и вместе с этим в комнате разлилось странное ощущение спокойствия. Тишина снова стала плотной, нарушаемая лишь едва слышным звуком воды, капающей из крана в ванной, и редкими гудками машин за окном. Харрис поднялся с кресла, прошел к узкой мини-кухне и налил себе полный стакан воды из графина. Уильям так и остался стоять в дверном проеме ванной, застыв как изваяние, словно не понимая, стоит ли ему вернуться обратно или можно пройти в комнату. — Ты вообще надолго тут решил заземлиться? — спросил Харрис, не оборачиваясь и продолжая смотреть на стакан. — Или планируешь съехать, как только твои вещи высохнут? — Смотря сколько они будут сушиться, — коротко и отрывисто бросил тот. В его голосе проскользнула едва уловимая усмешка. Это не был открытый вызов, но и покорности в этом тоне не было ни на грош. Харрис медленно повернулся к нему, опершись локтем о столешницу. Стакан в его руке слегка запотел. Улыбка на его лице стала чуть шире и отчетливее. — А, вот оно как. Значит, действуем строго по обстоятельствам. Ну что ж, это хотя бы звучит честно. Он сделал долгий глоток. Вода была холодной, с легким привкусом хлорки — обычное дело для этого района. Уильям наконец решился и прошел мимо него в комнату, стараясь не встречаться взглядом. Он сел на самый край кровати, сложив руки на коленях в какой-то подчеркнуто официальной позе. Некоторое время в комнате не было слышно ни звука. Воздух словно застыл в неподвижности, но это не была напряженная тишина — скорее просто отсутствие необходимости в словах. Харрис отставил пустой стакан в сторону и подошел к окну. — Если бы ты действительно просто хотел постирать вещи, — произнес он спокойно, глядя на занавеску, — мог бы хотя бы предупредить. Я бы тогда не подумал, что ты решил устроить здесь показ мод в мое отсутствие. — Я бы сказал, если бы ты не испарился так быстро, — парировал Уильям, не меняя позы. — И вообще, откуда мне было взять твой номер? Ты его не оставлял. Харрис едва заметно кивнул, признавая логичность этого довода. — Ну да. Логично. Справедливо. Он запрыгнул на подоконник и уселся на него, свесив одну ногу. Окно было приоткрыто на узкую щель, и легкий сквозняк заставлял край шторы едва заметно колыхаться. — Тебе там не холодно в таком виде? — спросил он, глядя куда-то в сторону крыш соседних домов. — Нет, — ответил Уильям без задержки. — Вполне нормально. Харрису показалось, что в этом коротком «нормально» скрыто гораздо больше, чем просто отчет о температуре тела. В нем слышалось некое скрытое согласие, готовность принять правила этой странной игры, хотя парень никогда бы в этом не признался вслух. Он снова усмехнулся — на этот раз совсем легко, так что лишь один уголок губ пополз вверх. — Я, кстати, сразу заметил, что у нас с тобой размер практически одинаковый, — вдруг добавил Уильям, нарушая паузу. — И к чему мне эта бесценная информация? — поинтересовался Харрис, переводя на него взгляд. — Звучит так, будто ты обнаружил что-то сверхъестественное. — Ну не знаю. Просто решил озвучить факт. Чтобы ты знал. Тон парня был сухим, он явно не горел желанием развивать эту тему дальше. Харрис продолжал внимательно наблюдать за ним. В Уильяме чувствовалось некое постоянное напряжение, но оно не было похоже на обычную скованность гостя. Это была какая-то глубокая внутренняя собранность, как будто он каждую секунду контролировал каждое свое движение и слово, боясь выдать что-то лишнее. И всё же, когда Уильям на мгновение поднял на него глаза, Харрис уловил в этом взгляде короткую вспышку — то ли удивления, то ли странного облегчения. Было похоже на то, что парень действительно был рад его возвращению, но осознал это только в ту самую секунду, когда они встретились глазами. Харрис решил промолчать. Он лишь отметил про себя: «Ну вот и всё. Тот, кто усерднее всех корчит из себя равнодушного, всегда палится на первом же прямом взгляде». Он отвернулся обратно к окну, наблюдая за копошением людей внизу на улице. Несколько машин с шумом пронеслись по асфальту, солнце медленно опускалось к горизонту, оставляя на стенах домов длинные, неровные золотистые пятна. — У тебя полотенце уже насквозь промокло, — заметил он через минуту, кивнув на руки парня. — Оно для того и нужно, — отрезал Уильям, не меняя выражения лица. — Ну да, — согласился Харрис. — Главное, чтобы ты мне тут ковер не залил. — Да всё там сухо, не переживай, — бросил тот. Харрис чуть приподнял брови и снова усмехнулся, поражаясь этой непоколебимой уверенности. Пауза снова растянулась на добрую минуту. Оба понимали, что никакие дополнительные объяснения сейчас не требуются. Харрис неожиданно вспомнил про телефон, вытащил его из кармана и мельком глянул на экран — список уведомлений стал еще длиннее, номера были те же. Он нажал кнопку и полностью выключил устройство. — Кто это всё-таки? — спросил Уильям, кивнув на гаджет. — А кто это может быть по-твоему? Угадай. Даю тебе ровно три попытки. — Харрис с интересом уставился на призадумавшегося парня. — Полиция? — предположил тот. — Не, сомневаюсь. Им бы хватило одного раза. — Тогда... — Уильяма внезапно осенило, он посмотрел на Харриса с явным непониманием. — Погоди. Ты что, серьезно сам не знаешь, кто это названивает? — А зачем мне это знать? — Харрис безразлично пожал плечами. — Если у человека есть реальное дело — он напишет сообщение. А если нет — значит, просто скучает или хочет потрепать нервы. Зачем мне тратить время на пустой треп? Уильям скривился, словно от зубной боли. Снова воцарилось молчание. — Ты странный, — произнес он наконец, не меняя своего скептического выражения лица. — Это ты у нас странный, — с подчеркнутой, почти театральной грустью отозвался Джон. — Стрелочник, — буркнул Дейвисон в ответ. На что Харрис просто демонстративно проигнорировал его выпад. Однако про себя Харрис усмехнулся. В этом коротком «стрелочник» было гораздо больше правды, чем в любом длинном и логичном объяснении его поступков. Он спрыгнул с подоконника, подошел к кровати и уверенным движением забрал влажное полотенце из рук Уильяма. Сделав шаг в сторону, он небрежно бросил его на спинку стула. — Сядь нормально, — сказал он. — А то сидишь с таким видом, будто тебя сейчас вызовут к доске на самой скучной лекции в твоей жизни. Уильям покосился на него, помедлил секунду, но всё же послушно придвинулся ближе к центру кровати и откинулся назад, опираясь на локти. — Так лучше? — спросил он с вызовом. — Намного. Теперь ты хотя бы отдаленно напоминаешь человека, который решил отдохнуть, а не жертву инквизиции. Харрис вернулся к своему креслу и сел в него, чуть подавшись корпусом вперед и положив локти на колени. Некоторое время они сидели в полной тишине, просто глядя друг на друга. Первым не выдержал Уильям: — Слушай, ты всегда так разговариваешь? — Как «так»? — Как будто тебе абсолютно плевать на всё, что ты произносишь. Словно слова для тебя ничего не значат. — А зачем вообще придавать словам какой-то великий смысл? — Харрис усмехнулся. — Они же всё равно в конечном итоге ничего не решают и ничего не меняют. — Иногда они решают всё. — Это только в том случае, если их произносят люди, которые искренне верят в магическую силу звуков. Я к таким не отношусь. — Слишком самоуверенно звучит. — Скорее реалистично. Уильям снова замолчал, но Харрис заметил, как на его лице на мгновение мелькнула тень эмоции — что-то очень похожее на улыбку. Она не была до конца оформленной, но вполне читалась. Харрис зафиксировал это про себя и подумал, что именно этого он, возможно, и добивался — вытащить из этого парня хотя бы намек на живую, искреннюю реакцию. Он с удовлетворением откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. — В общем, слушай сюда: если есть желание — можешь оставаться здесь хоть до понедельника. Мне без разницы, в этой дыре всё равно никогда никого не бывает, кроме меня. — Да у тебя сейчас и выбора-то особого нет, — отозвался Уильям. — Это еще почему? — искренне изумился Харрис. — Потому что мои шмотки будут сохнуть вечность. Так что теперь ты заперт со мной не до понедельника, а до полной просушки гардероба. Терпи.