Сделай секретом.

***

      Тишина. Ничего не происходит. Опять. ​Голова не гудит от мыслей, не раскалывается от боли — она пуста, как отшлифованный камень, что не способен впитывать воду. Лишь слабое, настойчивое поскрёбывание где-то под черепом, как немой вопрос, который не может оформиться в слова: что случилось? Но это его не сильно волновало. Это ощущение лишь поверхностно заполняло покой, будто после объяснения о случившемся это было бы для него обыденным, не стоящим эмоциональной реакции. ​Его голова никак не хотела ни о чём думать. Он пытался. Напрягал несуществующие мышцы разума, чтобы найти хоть что-то: имя, место, причину. Ответ был всегда один: пустота. Это было хуже, чем боль — это была немота собственного "Я". Он не забыл что-то, он будто никогда не знал. ​Он поднял руку, рассматривая пальцы. Чужие? Нет. Они слушались, они были его. Но стоило ему попытаться приложить к этим пальцам эпизод, воспоминание — рука оставалась просто рукой. Обычной, без личной истории. ​Время. Оно либо не двигалось, либо летело, но он не мог понять разницу. Был ли он здесь час? День? Это было не важно. Важно было лишь то, что в этом стерильном покое ему не на что было опереться, кроме этого странного, нейтрального вопроса под черепом. Покой, который он только что ценил, лопнул. Не громко, не резко. Он рассыпался в воздухе, будто кто-то резко включил неправильный свет. ​Внезапно вокруг стало шумно до одури, но шум был не тот. Это был гул десятков голосов, но ни один из них не был достаточно четким, чтобы его можно было осмыслить. Это была голосовая каша, сваренная из десятка языков и интонаций. ​И они появились. Сначала один — низенький человек в старомодном дафлкоте, держащий в руках живую рыбу, которая никак не могла быть тут, не могла дышать. Потом — женщина с лицом, которое показалось ему невыносимо знакомым, но он не мог назвать даже цвета её волос. Она была одета в нечто вроде римской тоги, но говорила о какой-то «сверке отчетов». ​Они постоянны. Они пришли не разом — они всегда были здесь, просто его мозг только что решил их заметить. Они текли мимо, как неровная, пульсирующая река, сотканная из абсурда. ​Они выглядели странно. Слишком разнообразно, слишком пестро. Он чувствовал, как его пустая голова впервые заполнилась — но не мыслями, а информационным мусором, который невозможно рассортировать. ​«Кто ты? Кто я?» — его немой внутренний вопрос наконец обратился к одному из них, к тому, что в фольге. Но человек в фольге прошел сквозь край больничной койки и не обернулся. ​Он не понимал ничего. ​Они были его отголосками. Каждый из этих странных, нелепых людей тащил за собой осколок памяти: интонацию, обрывок одежды, чужую эмоцию. Его мозг, лишенный логического центра, не мог сложить их в единое целое, поэтому он просто выбросил их все сразу, наружу, в виде этой абсурдной толпы. ​Он чувствовал, как реальность даёт трещину где-то на уровне затылка. И самое страшное: он не мог отличить, где заканчивается его личный кошмар и начинается окружающий мир. ​Может, я всегда жил здесь, среди них? Может, это и есть моя жизнь, которую я просто забыл? ​Вместо имени он теперь носил внутри себя эту толпу. После первого, всепоглощающего взрыва абсурда, жизнь вернулась к стерильному, белому нулю. Тишина. Голова снова пуста. Он почти скучал по тому неправильному покою, который был до этого. ​Но этот покой стал лживым. Теперь он был не просто отсутствием мыслей, а долгим, мучительным ожиданием. Он знал, что это вернется. Не сейчас, не через час. Он не знал точного времени, но чувствовал его приближение с точностью маятника. Это был его ежедневный максимум. ​Обычно это случалось, когда сиделка приносила еду, или когда солнце падало на стену под определённым углом. ​Сначала приходила предвестница: резкий, почти болезненный запах (старого трюфеля, или ржавой меди), которого никто другой не чувствовал. Затем — звук, который нельзя было списать на больницу. Тонкий, высокий, похожий на крик птицы или визг тормозов. ​И ровно в тот момент, когда он пытался моргнуть или пошевелить рукой, чтобы проверить реальность, они приходили. ​Толпа. Вся та абсурдная, пестрая, кричащая река из обрывков его жизни. Но на этот раз они не текли постоянно. Они вырывались в его сознание, как вода, прорвавшая плотину, ровно на одну минуту. ​Человек в фольге, женщина в тоге, кричащий на зонт — они сжимались вокруг него, их гул усиливался до невыносимого рева, их глаза, полные чужих и незнакомых эмоций, прожигали его насквозь. Они толкались, шептали имена, которые он не мог расслышать, и махали руками в знаках, которые он не мог прочесть. ​Он замирал, ощущая, как его мозг перегревается, пытаясь вместить этот безумный объем нелогичной информации. Каждый день одно и то же: мозг, который не хотел ни о чём думать, ровно на одну вспышку в день вынужден был думать обо всём сразу. ​А потом, так же внезапно, как и началось, всё рушилось обратно. ​Запах исчезал. Звук обрывался. Толпа схлопывалась обратно в небытие. Оставались только потеющие ладони и полное, оглушающее, изматывающее одиночество. ​Вот и всё. На сегодня хватит. ​Он знал. Следующие двадцать три часа и пятьдесят девять минут он будет в безопасности, в своей белой, пустой палате. Но он также знал, что за эти часы его внутренняя пустота будет заполнена только ужасом ожидания завтрашнего визита. В тот первый день, когда он только проснулся в палате, до того как появилась Толпа, был абсолютный ужас. Он попытался поднять голову — не смог. Пошевелить пальцами — тщетно. Он лежал, пригвожденный к матрасу невидимой, неодолимой силой. Его сознание работало, кричало, пытаясь вырваться, но тело было глиной. Он слышал каждый шорох простыней, чувствовал грубое дыхание в своих легких, но не мог контролировать ни единой мышцы. Это была полная, нечеловеческая беспомощность. Ему казалось, что кто-то сидит у него на груди, тяжелый и бесформенный, вдыхая его воздух. Этот первый паралич был чистым, незамутнённым страхом. Страхом физического плена, который усиливался его амнезией. Сонный паралич приходил почти каждую ночь, иногда днём, когда он задремывал. Это было повторение того же самого механического ужаса. Но очень быстро, его отношение к этому изменилось. Тело продолжало кричать об опасности, сердце — колотиться, но его мозг, уже перегруженный Толпой, перестал реагировать. Сонный паралич стал обыденностью. Он лежал обездвиженный, слыша, как его собственное сердце колотит по рёбрам, и думал: «Ну, вот опять». Он не боролся, не паниковал. Это было как неисправность механизма, как пролитый стакан воды. Просто физический факт. Его онемевший разум, потерявший способность к сильным эмоциям, теперь приоритезировал угрозы. Физическое бессилие, когда ты лежишь пригвождённый к постели, было меньшим злом. Это было реально и ожидаемо. Это было даже в каком-то смысле уютно и понятно. По сравнению с ежедневным, однократным визитом абсурдной, орущей Толпы, которая рвала его реальность и его самоидентификацию, сонный паралич был отдыхом. Это был просто неподвижный, немой ужас, который не требовал от его мозга разбирать кричащую ложь. Тело оставалось в плену, но его внутренняя пустота сохраняла свой покой. Он ждал, пока отпустит. Он не мог это терпеть. Не после того, как пережил очередной ежедневный максимум, когда кричащая женщина в тоге едва не заслонила ему свет. Это было слишком реально, чтобы быть просто сном. После того как Толпа схлопнулась, оставив его в привычной, влажной пустоте, он дождался медсестру. Он знал, что она настоящая — она пахла чистящими средствами и скучной реальностью. Он не мог спросить прямо: «Почему люди ходят сквозь мою кровать?». Он боялся, что его сразу изолируют, и его единственная попытка установить истину провалится. Он выбрал окольный путь, пытаясь придать своим галлюцинациям видимость внешнего факта. — Скажите... — его голос был сухим и чужим. — Эти люди... они... постоянные? Что сюда заходят? Медсестра, пожилая женщина с усталым, нечитаемым лицом, даже не повернулась полностью. Она просто перекладывала карточки, двигаясь по своему реальному графику, не нарушенному хаосом. — Какие люди, милый? — Голос её был ровным, без тени подозрения. — Здесь только дежурный персонал и санитары. И врач, если обход. И ты один в палате. Ты же это знаешь. — Но... — он напрягся, стараясь вспомнить. — Тот мужчина, в зелёном. Он приходил… Он что-то искал. Медсестра наконец повернула голову, но её взгляд был скучным. — Молодой человек, никто в зелёном сюда не ходит. Мы не на маскараде. Отдохни, тебе нужно поспать. Её спокойствие стало для него окончательным приговором. Её безразличный, реальный голос словно воздвиг невидимую, стеклянную стену между его сознанием и внешним миром. Он откинулся на подушку. Не стоило пытаться. Вся эта пестрая, кричащая, безумная галерея — часть его, и только его. Они внутри, в трещинах его собственной памяти, которая превратилась в его личного, ежедневного палача. После того как медсестра своим скучным голосом заперла его по ту сторону реальности, персонаж сдался. Он перестал пытаться выяснить, кто он и что произошло. Ответы были не в стенах этой больницы, а в его расколотом сознании. Сутки для него делились на три неизменных акта. Большую часть времени его голова оставалась пустой. Это была не свобода, а механическое существование. Он мог смотреть на трещину в потолке часами, не думая о ней, не давая ей имени, не связывая с ней ни одного воспоминания. Сонный паралич, этот ежедневный физический плен, стал лишь частью фона. Когда он наступал, он просто ждал, отстраненно отмечая, как его тело задыхается, но разум уже не паникует. Его нервная система, измотанная ментальным хаосом, уже не тратила сил на этот второстепенный, телесный ужас. Примерно за час до «Часа Икс» приходила тревога, физически ощутимая, как перепад давления. Это было не ожидание гостя, а ожидание взрыва. Он начинал ощущать те самые предвестники, которые говорили только ему: острый запах ржавой крови или озона, невидимая глазу, но ощутимая у висков вибрация. В эти минуты он становился предельно внимательным. Все его существо, лишенное прошлого, фокусировалось на единственном будущем — следующей минуте хаоса. Он сидел, вцепившись в одеяло, пытаясь подготовить пустой мозг к тому, чтобы принять в себя реку безумия. И, наконец, Толпа. Они не приходили — они вырывались. Ворвавшись в его реальность, они мгновенно доводили тихий гул в его голове до грохота. Теперь он не просто паниковал; он изучал. Это стало его единственной, извращенной работой. Он старался зацепиться за каждую деталь, пытаясь найти нить, которая выведет его из лабиринта. Он пытался, приложив невероятное ментальное усилие, вспомнить имя хотя бы одного из них, пока они находятся здесь. В момент наивысшего напряжения, когда Толпа стояла вокруг него плотным кольцом, он протягивал внутренний крик к женщине в тоге: «Кто ты?». Но в ответ получал лишь волну нечленораздельного гула и скорбного взгляда. Каждый день он проваливался в эту пропасть и каждый день вылезал из нее, измотанный, но с одним и тем же результатом: нулем новой информации. Он не мог контролировать появление Толпы, не мог контролировать её состав. Он был пассивным зрителем на премьере собственного безумия.

***

      Недели превратились в месяцы. Он похудел, его взгляд стал отстраненным, но его разум, как ни странно, укрепился. Он научился сосуществовать с ужасом. Он понял, что его амнезия — это не просто потеря памяти. Это защитный механизм. Его мозг, столкнувшись с травмой, которая была хуже смерти, выбросил всё личное, оставив только базовые функции. А Толпа — это токсичные отходы той травмы, которые организм регулярно выводит наружу в строго дозированных количествах. Медперсонал, видя, что он тих, спокоен, не агрессивен, но при этом абсолютно неконтактен и не идет на поправку, перестал его активно лечить. Он стал «интересным случаем» — идеальным пациентом-призраком, который не требует внимания, но и не выздоравливает. В его жизнь вернулась только одна фигура из реального мира: Доктор Н.. В отличие от медсестер, Доктор Н. не был скучным. Он был заинтригован. Однажды, после того как очередной Ежедневный Максимум прошел, и комната снова наполнилась чистым, безопасным воздухом, Доктор Н. сел рядом. У него в руках была его старая, потертая папка. — Привет, — сказал доктор, и это прозвучало странно. Не как обычный обход. — Ты прекрасно знаешь, что мы не знаем, кто ты. Он невольно кивнул. Отсутствие имени было его самой старой, самой пустой истиной. — Мы прогнали тебя через все базы данных, отпечатки пальцев, ДНК. Ничего. Ты буквально появился из воздуха. Нет ни одного родственника, нет пропавших без вести, которые подходят под описание. Ты, мой друг, единственный в своем роде. — Я знаю, — Почти прошептав сказал он. Ему не нужно было видеть Толпу, чтобы понимать, что он не вписывается в этот мир. Доктор Н. вздохнул, его взгляд был смесью профессионального любопытства и легкого страха. — У нас была последняя встреча с полицейскими, которые вели твое дело, — он открыл папку, листая страницы. — И с водителем. Водитель — простой работяга. Он не пьянствовал, у него не было превышения скорости. Он был в шоке. Доктор впервые посмотрел на него с серьёзностью. — Я не могу это объяснить, и они не могут это объяснить. Но водитель... Он настаивает, что ты просто резко появился посреди дороги. Прямо перед его машиной. Ниоткуда. Он не видел тебя идущим по обочине. Он не видел тебя стоящим. Авария произошла ночью, на пустой трассе. Он сказал... — Доктор Н. понизил голос, как будто делясь секретом, который не должен покинуть эту комнату. — Что сначала была вспышка. Яркая. Довольно редкая. Словно кто-то внезапно включил очень мощный прожектор. И когда его глаза сфокусировались, ты уже был там, на земле. Доктор Н. захлопнул папку. — Ты очень, очень странный случай. С такой амнезией, с такой странной историей... мы не знаем, кто ты. И что еще страшнее, — он указал пальцем на потолок. — Мы не знаем, откуда ты взялся. Тишина накрыла палату. Внезапно, все его переживания — сонный паралич, кричащая Толпа — обрели жуткий, внеземной смысл. Они были не просто плодом больного разума. Они были доказательством того, что его реальность началась не здесь. — Выходит, я не просто забыл, кто я, — голос персонажа был пуст, но впервые в нем появилась доля понимания. — Я... не отсюда? — Мы не можем этого утверждать, — сказал доктор. — Но мы можем утверждать, что ты появился. И что твоя амнезия — не просто защита. Возможно, результат того, что тебя сюда привело. А то, что ты видишь... — Может быть шумом, который возник при переходе.

***

      Таких разговоров больше не было. Доктор Н. продолжал свои обычные обходы, но его профессиональный интерес к нему, кажется, угас. Он заходил, кивал, измерял пульс — и уходил. Никаких новых догадок о «внезапном появлении», никаких новых данных о «редкой вспышке». История о том, что он «не отсюда», осталась висеть в воздухе, словно нелепый, ничем не подкрепленный слух. Ничего не менялось. Больница продолжала быть царством скучного, белого факта. Его тело продолжало лежать, иногда попадая в механический плен сонного паралича, что теперь казался еще более незначительным. Физический ужас был просто шумом по сравнению с той экзистенциальной загадкой, которую он теперь носил внутри. Но самое страшное: Цикл не сломался. Информация о том, что Толпа может быть «шумом перехода», придала его ежедневной пытке новое, жуткое значение. Он больше не видел в них просто фрагменты памяти. Теперь он видел в них остатки энергии, инородный мусор из другого места, что он покинул в ту ослепительную ночь. Тревога приходила с прежней силой, но теперь это была не просто боязнь сумасшествия, а страх перед тем, что они принесут. Что, если в этот раз они принесут не просто абсурд, а ответ — ответ, который он не сможет вместить в свое человеческое сознание? Когда Толпа вырывалась, он изучал их с удвоенной интенсивностью, ища нелогичные, неземные детали. Но каждый раз, когда минута истекала, и Толпа схлопывалась обратно, он оставался наедине с прежней пустотой. Чистая, стерильная тишина. Никаких следов межпространственного путешествия, никаких ключей, кроме его собственного, неподвижного тела и пустой головы. Он стал пленником своего ожидания. Единственной движущей силой его жизни стало предчувствие того короткого, ежедневного периода, когда его реальность треснет по швам. Он знал, что никто больше не придет с ответом. Он был своим собственным экспериментом. И этот эксперимент, судя по всему, был обречён на вечное повторение. Среди всех абсурдных явлений, с которыми он свыкся — от паралича до Толпы — было одно, но, что постоянно напоминало о его физическом существовании: его сломанная нога. Она висела в шине, подвешенная на тросах и грузах — громоздкий, неудобный, реальный факт аварии. По всем законам физиологии, он должен был чувствовать адскую, постоянную боль. Этого требовала логика: раздробленная кость, ушибы, сотрясение мозга. Он должен был стонать. Он должен был требовать обезболивающее. Но он ничего не чувствовал. Была лишь тяжесть, тупое ощущение веса, неудобство шины. Но той жгучей, пульсирующей боли, которая должна была быть, не было. Как будто его тело, столкнувшись с двумя катастрофами, решило, что ментальная травма важнее. Сознание, целиком поглощенное ежедневным ожиданием, заглушило все сигналы от сломанной плоти. Он попытался поговорить об этом с медсестрой во время утреннего обхода, когда она проверяла его капельницу. — Моя нога, — начал он, глядя на её безразличное лицо. — Я должен чувствовать боль, правда? Очень сильную. Но... я не чувствую. Вообще. Медсестра, не отрываясь от капельницы, кивнула: — Вы очень рано. Это нормально. Шок проходит, а сильные обезболивающие мы вам даём регулярно. Вы просто еще не чувствуете, как следует. — Нет, вы не поняли. Я не чувствую вообще. Я должен был проснуться в агонии. Она наконец оторвалась от капельницы, посмотрела на него устало, но не зло: — Милый, тебе нужно время. У тебя был очень сильный шок. Твой организм защищается. Рано тебе еще, молодой человек. Рано. Вот когда начнёшь чувствовать острую боль — тогда и поговорим. Её ответ, клинически-поверхностный и успокаивающий, был для него очередным ударом. Она снова отвергла его правду. С этого момента он понял, что его тело, как и его разум, стало чужим. Он был физически искалечен, но его тело было немым, не способным кричать. Вся его боль, вся его энергия сосредоточилась в ежедневном, однократном всплеске сознания, когда появлялась Толпа. Физические мучения были отменены, чтобы освободить место для метафизического ужаса.

***

      Прошло еще несколько дней, что ничем не отличались от предыдущих. Мир оставался запечатанным в своем ежедневном, белом цикле. Откровение Доктора Н. о «вспышке» и «появлении» стало лишь еще одним неперевариваемым кусочком информации, который его пустой мозг отложил в сторону. Он не мог ни подтвердить это, ни опровергнуть. Он был живой загадкой, которую никто не хотел разгадывать. Он продолжал существовать в нейтральной зоне. Но однажды, рутина была нарушена. Прежде чем в палату вошел новый человек, изменилась сама атмосфера больницы. Утро было не просто тихим — оно было напряженным. Санитары стали передвигаться тише, медсестры избегали прямого зрительного контакта, а Доктор Н., обычно расслабленный в своих обходах, выглядел собранным и даже нервным. Его постель была перестелена с излишней аккуратностью. Лампы протерты. Неуловимый запах формальности заменил привычную смесь антисептиков и скуки. Всё так-же пригвожденный к койке, он мгновенно это почувствовал. Это было похоже на предвестник Толпы, но идущий извне. Ровно в полдень дверь открылась, и вошли двое. Первым был Доктор Н., его проводник. А вторым… Вторым был человек, что выглядел как инородный объект в этой больничной стерильности. Это был Доктор Алистэр Торн. Он был высок, безупречно одет в дорогой, идеально сидящий темно-серый костюм, что казался слишком плотным для здешнего климата. Его светлые волосы были коротко стрижены, а черты лица — резкие, как будто высеченные из холодного камня. Глаза — невероятно светлого, почти серебряного цвета — смотрели не на пациента, а сквозь него. Он не держал папку с записями. Он держал что-то, похожее на тонкий, металлический планшет, который светился слабым, синим светом. — Добрый день, — голос Торна был негромким, но звучал как сталь. Он говорил с легким, но отчетливым иностранным акцентом, который был одновременно сдержанным и властным. — Вы наш объект изучения. Доктор Н., благодарю вас за содействие. Доктор Н. нервно кивнул, словно школьник, сдающий работу строгому профессору. — Доктор Торн, это наш… пациент. Случай, о котором я вам говорил. — Пациент, — холодно повторил Торн, будто произнося устаревший, неточный термин. — Я полагаю, мы будем называть его Аномалия класса P. Доктор Торн не стал задавать вопросов о самочувствии, боли или настроении. Его интересовала только суть. Он подошел к койке, и персонаж, впервые за долгое время, почувствовал не ужас, а острый, холодный страх — страх перед тем, что его поняли. — Меня зовут Алистэр Торн. Я Директор Института Аналитической Биохимии и Транс-Технологий. Мы занимаемся тем, что ваш коллега называет «не естественным». А то, что вы пережили, молодой человек, является абсолютно неестественным. Он кивнул на металлическую шину на ноге, но без сочувствия, лишь как на побочный эффект. — Ваше тело — это просто сосуд, поврежденный при столкновении. Его мы оставим местным врачам. Нас интересует груз, что этот сосуд перевозил. Торн провел планшетом в воздухе, не касаясь пациента. На экране планшета мелькнули диаграммы, которые не имели никакого отношения к медицине. Это были графики, линии, иероглифы, похожие на энергетические следы. — Мы изучили отчеты. Вспышка. Резкое появление. Амнезия, граничащая с полной потерей идентичности. Это не травма, а системный сброс. Как если бы вы были электронным устройством, которое резко отключили от сети, а затем снова включили в другой. Тело не двигалось. Он смотрел на Доктора Торна, как на одного из Толпы, но этот был реальным. Он был логичным, пугающе логичным. И он говорил о шуме перехода с такой научной уверенностью, с какой медсестра говорила об обезболивающих. — Доктор Н. упоминал, что вы видите галлюцинации? — Торн не ждал ответа, продолжая говорить, анализируя его лицо. — Мы предпочитаем называть это Остаточным Энергетическим Шумом. Ваш мозг, пытаясь заполнить пустоту, полученную при «сбросе», вытягивает и материализует осколки информации и энергетические следы, оставшиеся от вашего предыдущего местоположения или состояния. Слова Торна были бальзамом и ядом одновременно. Они объясняли ужас, но делали его еще более личным и неотвратимым. Впервые за долгое время он почувствовал не просто страх, а интеллектуальный трепет. Доктор Торн резко отошел от койки, его серебряные глаза остановились на Докторе Н. — Наш Институт — это единственное место, где мы можем адекватно проанализировать этот феномен. Местная больница не располагает оборудованием для работы с Транс-Субстанциональными Аномалиями. — А что… что будет со мной? — Резкий вопрос. Вопрос был не о лечении, а о судьбе. Торн улыбнулся — улыбка была скорее демонстрацией мускулов лица, чем выражением радости. — Выбор прост. Вы остаетесь здесь, в иллюзии покоя, где продолжаете деградировать и сходить с ума. Что рано или поздно ваша нервная система не выдержит, и «Максимум» станет постоянным. Он посмотрел на Доктора Н., что старался не моргать. — Или вы едете с нами. Мы даем вам имя. Мы даем вам ответы. Мы даем вам контекст для ваших «галлюцинаций». Мы можем даже научить вас контролировать этот шум. — А что вы хотите взамен? — Он понимал, что он не пациент, а ценный ресурс. Торн подошел к окну и посмотрел на унылый двор. — Вы становитесь частью нашей Программы Анализа. Мы сможем изучить механизм вашей амнезии и вашего появления. Вы станете ключом к области, которая для нас сейчас закрыта. Вы будете нашим мостом в неизведанное. Вы будете единственным человеком, что способен материализовать информацию, которую мы не можем получить через приборы. — То есть, я стану подопытным кроликом. — Вы станете первооткрывателем, — поправил Торн. — С гарантией того, что ваш разум не будет разрушен. Мы дадим вам возможность жить с этим знанием, а не умирать от него. Он повернулся, положил свой светящийся планшет на прикроватную тумбочку — этот жест был как закладная на душу. — Я возвращаюсь через три дня. К тому времени вы должны принять решение. У вас нет родственников, нет имени, нет прошлого. У вас есть только мы и ваш ежедневный кошмар. Выбирайте. Доктор Алистэр Торн не попрощался. Он просто кивнул Доктору Н. и вышел, оставив за собой запах дорогой кожи и нервозности.