Сделай секретом.

***

      Тяжелая дверь главного корпуса поддалась с неохотой, выпустив Тима в сырые сумерки. Он не пошел к парковке, где обычно кучковались студенты. Вместо этого, повинуясь внезапному, почти звериному инстинкту, он резко свернул влево, углубляясь в лабиринт университетского парка. Его целью была старая ротонда, прятавшаяся в густой тени вековых кленов, — место, где в это время года царило меланхоличное запустение. Сейчас ему жизненно требовалось именно это: пространство, очищенное от посторонних глаз и, что важнее, от стеклянных зрачков вездесущих камер наблюдения. Последние трое суток эти объективы, казалось, обрели собственный, злобный разум: Тим физически ощущал, как они поворачивались вслед за каждым его шагом с неестественной синхронностью. Эти часы, отделявшие его от назначенной встречи в парке Косол, не стали передышкой. Напротив, они превратились в изматывающую, кропотливую работу старателя, пытающегося в грязи слухов найти крупицы золотой истины, отделяя факты от плевел нарастающей, удушливой институциональной паранойи. Память услужливо подбросила события первого часа: душный, пахнущий пылью и старым клеем библиотечный архив. Тим провел там вечность, склонившись над подшивками «Вестника биохимии». Для случайного наблюдателя он был прилежным студентом, но на самом деле его взгляд скользил мимо строк. В голове, скрежеща от напряжения, выстраивалась хронология того самого, проклятого дня, когда Джон с Уильямом исчезли, не оставив ни следа, ни записки. Ближе к трем часам, когда от тишины архива начало звенеть в ушах, Тим решился на отчаянный шаг. Он спустился в кафетерий. Ему удалось зажать в углу у автомата с газировкой старого Марка, лаборанта-обходчика. Надежда на инсайд разбилась о стену. Марк, обычно словоохотливый, в этот раз выглядел затравленным. Он старательно прятал бегающие глаза в пластиковом стаканчике с чаем и, казалось, хотел стать невидимым. — Без понятия, парень, — буркнул он, и в этой короткой фразе сквозило желание оказаться где угодно, только не здесь. А потом, словно вспышка, вспомнилась Амелия. Тим столкнулся с ней в бесконечно длинном коридоре административного этажа. Она летела навстречу, чеканя шаг, но ее взгляд был расфокусирован, направлен в пустоту. На ее тонкой шее, чуть ниже линии волос, белел свежий, странный пластырь. Амелия нервно, почти навязчиво касалась его пальцами каждые несколько секунд, будто проверяя, на месте ли он, или пытаясь унять фантомную боль под ним. Этот жест врезался в память Тима тревожным якорем. Последний час перед выходом в город Тим провел на лавочке у самого входа в институт, превратившись в слух и зрение. Сидя там, он внезапно осознал, что звук города изменился. От административного крыла, обычно гудящего как растревоженный улей, исходила мертвая, ватная тишина. В это время там должны были хлопать двери, звенеть телефоны, слышаться споры деканов. Но сегодня окна кабинетов зияли темными, безжизненными глазницами, словно здание затаило дыхание в ожидании удара. Тим медленно, стараясь не привлекать внимания, достал из сумки старый потертый плеер. Надел наушники, но музыку не включил. Это была его маленькая хитрость — создание иллюзии полной отстраненности от мира. Сквозь плотную тишину амбушюр до него долетели обрывки фраз двух охранников, куривших у турникетов. Их голоса звучали сухо, по-военному отрывисто: — ...пятый этаж всё еще на жесткой блокировке? — До особого распоряжения сверху. И Харриса велено «отметить», если нарисуется на горизонте. Ледяная волна прокатилась по позвоночнику, заставив волоски на руках встать дыбом. Они ждали Джона. Не как пропавшего сотрудника, о котором беспокоятся, а как беглый объект. За пятнадцать минут до часа «Х» Тим совершил последнее действие в стенах кампуса. Он вырвал из середины своей тетради исписанный лист — ту самую мучительную попытку составить «хронологию катастрофы». Нести этот компромат с собой в парк было бы верхом безумия. Методично, мелкими, резкими движениями он разорвал бумагу в клочья, превращая улики в горсть бессмысленного конфетти. Клочки отправились в разные урны по пути к выходу — словно хлебные крошки, которые никто и никогда не сможет собрать воедино. Взглянув на свои руки, он с неудовольствием заметил предательскую дрожь в пальцах. Тим с силой сжал кулаки, вгоняя ногти в ладони до боли, и глубоко вдохнул сырой, пропитанный запахом прелых листьев воздух. Ему предстояло пересечь город, добраться до парка Косол, и каждый метр этого пути обещал стать испытанием под прицелом чьего-то невидимого взгляда. Он был уверен: если Амелия запретила Джону включать телефон, значит, любой гаджет в кармане теперь — это предательский маяк. Тим рывком поднялся, поправил лямку сумки, врезавшуюся в плечо, и, не позволяя себе обернуться на массивные дубовые двери института, быстрым шагом направился к метро. Путь до парка Косол превратился в изощренную пытку для нервной системы. Едва он покинул территорию кампуса, как ощущение относительной безопасности испарилось. Улица казалась открытым, заминированным полем. Тим быстро сбежал по гулким ступеням в подземку. В этот час пик станция напоминала гигантский муравейник, охваченный паникой. Тяжелый, спертый воздух, густой от запаха сотен мокрых пальто и усталости, сдавливал грудь бетонной плитой. Тим намеренно занял позицию у самого края платформы, плотно прижавшись спиной к холодному мрамору колонны — единственная возможность гарантировать, что никто не дышит ему в затылок. В темном стекле прибывающего поезда, как в черном зеркале, он лихорадочно сканировал отражения лиц, выискивая знакомые черты или тех, кто смотрел на него слишком пристально. Когда двери с шипением распахнулись, он не двинулся с места. Выждал секунду, другую. И только в последний момент, когда динамики уже объявили о закрытии, Тим скользнул в вагон, едва не оказавшись зажатым резиновыми створками. Этот дешевый трюк из шпионских фильмов, который раньше вызывал у него лишь ироничную усмешку, теперь дарил крохотное, болезненное чувство контроля над ситуацией. Поезд дернулся и набрал скорость, унося его в темноту туннеля. Тим стоял, до белизны в костяшках вцепившись в поручень, и чувствовал, как вибрация состава отдается в каждом зубе. Напротив него сидел мужчина в невзрачном сером дождевике, уткнувшийся в газету. Тим поймал себя на том, что уже три перегона гипнотизирует его ботинки — грязные, грубые, совершенно не подходящие ни к костюму, ни к погоде. Мелочь, но в воспаленном мозгу Тима она разрасталась до размеров улики. На пересадочном узле он почти бежал по эскалатору, лавируя между медлительными пассажирами, словно лосось, идущий против течения. Его сердце колотилось в горле, сбиваясь с ритма, как сломанный метроном. Выйдя на нужной станции, Тим не сразу направился к выходу. Сначала он заскочил в туалет, где просто стоял у раковины, подставив руки под струю ледяной воды, пытаясь смыть с себя липкий налет страха и унять внутреннюю вибрацию. До парка оставалось около пятнадцати минут пешком через старый жилой квартал. Здесь улицы сужались, превращаясь в каменные ущелья, а свет фонарей был болезненно-желтым, тусклым, едва разгоняющим тьму. Тим шел рвано, постоянно меняя темп. Он то ускорялся почти до бега, то резко замирал у темных витрин закрытых лавок, делая вид, что поправляет шнурок, а сам жадно ловил отражения в стекле, проверяя «хвост». Ветер в узких переулках стал злее. Он выл между кирпичными домами, швыряя в лицо Тиму пригоршни колючей ледяной измороси. Когда впереди наконец проступили черные контуры кованых ворот парка Косол, Тим почувствовал не облегчение, а новую волну липкой тревоги. Огромные деревья парка, почерневшие от сырости, выглядели как застывшие великаны, готовые в любой момент сомкнуть свои ветви-руки за его спиной, отрезая путь к отступлению. Он перебежал дорогу на тревожно мигающий зеленый и ступил на гравийную дорожку. Парк в шесть вечера был практически вымершим. Тишина здесь была густой, почти осязаемой субстанцией, которую нарушал только далекий, приглушенный гул города и его собственное, слишком громкое, сиплое дыхание. Тим поправил сумку и двинулся вглубь, ориентируясь на силуэт старой беседки у пруда — их новую, оговоренную полунамеками точку сбора. Гравий предательски хрустел под подошвами, каждый шаг казался громовым раскатом в этой тишине. Чем ближе он подходил к беседке, тем отчетливее проступал в сумерках силуэт Джона. Тот сидел на краю деревянной скамьи с пугающей непринужденностью: расслабленно откинулся назад, закинул ногу на ногу, словно находился на светском приеме, а не под прицелом невидимых врагов. Тим невольно замедлил шаг, когда до беседки осталось всего несколько метров. Его поразила разительная перемена в облике друга. Он привык видеть Джона другим: вечно в белом, слегка помятом халате с пятнами реактивов, с растрепанными волосами и в неизменных оранжевых очках, которые тот носил как щит от ярких лабораторных ламп. Сейчас перед ним сидел незнакомец. На Джоне были строгие темные брюки и идеально выглаженная коричневая рубашка, поверх которой было небрежно наброшено просторное, по-осеннему уютное пальто шоколадного оттенка. Но главное — лицо. Без своих ярких очков Джон казался странно «голым», пугающе открытым и чужим. Это отсутствие привычного барьера на его лице сбивало Тима с толку даже больше, чем всё услышанное в институте. — Привет, — Джон первым нарушил вязкую тишину. Его голос звучал бодро, с той самой характерной хрипотцой и долей неуместного оптимизма, который всегда вызывал у Тима желание одновременно ударить его и обнять. — Ты пунктуален, как ни странно. Тим замер у входа под своды беседки, до белых костяшек сжимая лямку сумки. Он окинул Джона внимательным, почти сканирующим взглядом, ища следы страха или бессонницы. Но Джон выглядел пугающе свежим, словно только что вернулся с курорта. — Привет, Джон, — Тим попытался придать голосу твердость, но слова вышли немного скомканными, ватными. — Слушай, я... я тебя даже не сразу узнал без твоего вечного лабораторного вида. — Он сделал неуверенный шаг ближе, ощущая, как холодный воздух парка царапает легкие. — Ты... хорошо выглядишь, — произнес он, и сам почувствовал, как нервно и фальшиво прозвучал этот комплимент в данных обстоятельствах. — Несмотря на всё, что происходит... и на то, что тебя не было три дня. Тебе идет эта одежда. Джон небрежно повел плечом и позволил коротким, сухим смешкам сорваться с губ. Это был его обычный, слегка самодовольный смех, но в глазах оставался холод. — Знаю, — отозвался он, блеснув зрачками в полумраке. — Решил сменить имидж. А халат... халат мне немного надоел за последнее время, начал давить на плечи. — Джон похлопал ладонью по месту на скамье рядом с собой. — Ну, не стой как истукан, ты загораживаешь мне вид. Садись. Рассказывай, что там за список «алфавитных слухов» ты подготовил? Надеюсь, буква «А» в нем означает что-то веселое, а не аннигиляция. Тим медленно, с опаской опустился на скамью, чувствуя бедром пронизывающий холод дерева. Оптимизм Джона казался ему сейчас чем-то инородным, почти патологическим безумием, учитывая, что за черными стволами деревьев за ними могли наблюдать. Тим сидел на самом краю, готовый вскочить в любую секунду, его пальцы нервно перебирали ткань сумки. Он смотрел не на Джона, а куда-то в сторону замершего пруда, где черная вода казалась разлитой, густой тушью. — Послушай, — начал он, и его голос, поначалу сухой и официальный, постепенно осел до хриплого, настороженного шепота. — Я не буду лезть тебе в душу. Не буду спрашивать, в какой дыре ты пропадал эти семьдесят два часа и почему решил вернуться именно сейчас. Мы, в конце концов, не настолько близкие люди, чтобы я устраивал тебе допрос с пристрастием. У каждого есть право на свои... скелеты в шкафу. Джон ничего не ответил. Он лишь слегка склонил голову набок, сохраняя на губах ту самую легкую, почти безмятежную усмешку, которая так пугала Тима своей неуместностью. Эта тишина звенела в ушах. Тим вздрогнул, резко повернулся к Джону всем корпусом, и его слова ударили наотмашь, разрушая остатки напускного спокойствия: — Уильям в коме. Улыбка на лице Джона на мгновение скривилась, превращаясь в странную, застывшую гримасу. — Это случилось внезапно, — продолжил Тим, и его шепот стал более настойчивым, быстрым, словно он боялся, что их прервут. — Глен рассказывал... Что Дилан, Ричард и ильям просто решили выбраться вечером, прогуляться, проветрить мозги. Всё было нормально и вдруг просто... выключилось. Как будто дернули рубильник. Сначала он попал в городскую больницу. Ребята бегали туда на следующее утро. Он даже пришел в себя на пару минут — говорил что-то бессвязное, пытался встать. А потом снова провалился в темноту. Больше он не просыпался. — Тим судорожно сглотнул, оглядываясь через плечо на пустую аллею, ожидая увидеть тени. — А на второй день произошло странное. Приехали люди из Института. Официально, с папками бумаг, с печатями. Сказали, что забирают его под свой «полный контроль». Мол, «наш студент», «лучшее оборудование», «корпоративная ответственность». Его увезли в закрытый блок медцентра при кампусе. И с тех пор — полная тишина. Мы пытались узнать хоть что-то. Мы даже дошли до Фарагонды, думали, она как куратор уж точно в курсе. Тим сделал паузу, его голос задрожал от смеси гнева и растерянности. — Она сказала, что не знает. Представляешь? Она выглядела... абсолютно потерянной. Или она гениально притворялась. Джон открыл рот — он явно хотел что-то сказать, возможно, возразить или спросить о деталях, но Тим, подгоняемый собственным страхом, резко перебил его, не давая сбить себя с мысли. — Но это еще не всё. Послушай меня внимательно, — Тим подался вперед, почти касаясь плеча Джона, нарушая личное пространство. Джон заметно раздражился, дернулся. Его брови сошлись на переносице, он явно не привык, чтобы его так бесцеремонно обрывали, особенно когда речь шла о Уильяме. Он хотел было осадить Тима, но тот продолжал, выплескивая информацию потоком. — В Институте творится настоящая чертовщина. Глен места себе не находил эти дни, он обрывал мне телефон, пересказывая каждый шорох в коридорах. Слухи ползут как ядовитые змеи. Он говорит, что в административном крыле лифт работает без остановки, круглые сутки. Туда заходят люди, которых там быть не должно. Полицейские, какие-то серые чиновники, сам заместитель директора постоянно мечется между этажами с таким видом, будто у него под ногами горит пол. Глен видел, как целые группы людей в строгих костюмах заходили. Ночью. Через черный ход. Джон заметно напрягся. Его расслабленная, вальяжная поза исчезла, спина выпрямилась, как струна. Тим заметил эту реакцию и прищурился, чувствуя, что попал в точку. — И вот что я думаю... — Тим понизил голос до едва различимого шелеста. — Глен обмолвился, что ты вроде как работаешь именно там. В тех зонах, куда обычным студентам вход заказан под страхом отчисления. И всё это — твое исчезновение, кома Уильяма, эти группы в лифтах, закрытый четвертый сектор — всё это звенья одной цепи. Это не может быть случайностью. Слишком синхронно всё рушится. Тим замолчал, впиваясь взглядом в лицо друга, пытаясь найти в нем ответ или хотя бы намек на опровержение. — Джон, что, черт возьми, происходит? — выдохнул он. Джон молчал мучительно долго. Он смотрел на свои руки, которые неподвижно лежали на коленях, сцепленные в замок. Наконец, он медленно, тяжело выдохнул, и этот звук был полон такой свинцовой усталости, какой Тим никогда не слышал от вечно ироничного Харриса. — Честно? Не знаю. — голос Джона звучал глухо, будто он говорил из глубокого колодца, а не сидя рядом. — Ты думаешь, я сидел в засаде и строил коварные планы? Я сам пытаюсь понять. Он поднял глаза на Тима, и в них плескалась тьма — никакого оптимизма. — Зачем вообще ты мне это все говоришь? Тим на мгновение оцепенел, оглушенный этим ледяным, почти хирургически отстраненным вопросом. Он ожидал чего угодно: паники, признания, встречных вопросов о состоянии Уильяма, но не этой сухой, режущей дистанции. Взгляд Джона, лишенный привычных очков, теперь казался Тиму слишком проницательным, колючим и бесконечно далеким. Тим нервно сглотнул, чувствуя, как внутри него закипает странная смесь из обиды и того самого упрямства, которое заставляло его три часа сидеть в пыльных архивах. — Зачем? — Тим переспросил шепотом, и в его голосе прорезалась неожиданная для него самого сталь. — А затем, что я не хочу проснуться завтра и обнаружить, что стал следующим. Мне не нравится эта обстановка. Мне не нравится, что наши друзья падают замертво на прогулках, а кураторы внезапно «теряют память». Он подался вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь он видел в расширенных зрачках Джона свое отражение — бледное, испуганное, но решительное. — И разве тебе самому не хочется узнать правду? — Тим почти чеканил слова, вбивая их в сознание друга. — Если ты думаешь, что сможешь просто отсидеться, пока всё не утихнет, то ты ошибаешься. Тебе явно больше нечего делать. Ты на крючке. Тебя поджидают у входа, тебя ищут в списках, и, поверь мне, те люди в лифтах приехали не для того, чтобы выписать тебе премию за сверхурочные. Тим замолчал, тяжело дыша, хватая ртом воздух. Он выложил всё. Теперь он стоял перед Джоном морально обнаженным, осознавая, что только что перешел черту, за которой обычное студенческое любопытство превращается в опасное соучастие. Джон смотрел на него долго, не моргая, изучая как диковинный экземпляр. А потом... его лицо снова изменилось, словно он переключил тумблер. Напряжение в плечах спало, и та самая кривая, язвительная усмешка, которая была его визитной карточкой, снова тронула уголки губ. — Дерзко, Тим, — Джон негромко рассмеялся, и этот смех прозвучал в пустом парке странно, почти жутко, эхом отскакивая от деревьев. — Кто бы мог подумать, что под этой оболочкой параноидального студента скрывается такой самоотверженный борец за истину. Ты хоть понимаешь, в какое болото ты пытаешься влезть? Это не лабораторная работа по химии, которую можно пересдать в конце семестра. — Джон откинулся на спинку скамьи и посмотрел на верхушки черных деревьев, царапающих небо. — «Мне явно нечего делать»... Пожалуй, в этом ты прав. Ладно. Можно попробовать что-то выяснить.