Принцип суперпозиции.

«Дазай-сан, такой некорректный вопрос, но какого Вам жить с мыслью, что Ваш близкий человек

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Мертв?»

Это вранье, череп, скелет, коса. Дазай закрывает глаза и давит на них указательным и большим пальцами. Его кофе остыл и ему забыли добавить ореховый сироп, поэтому он слишком горький, ледяной и противный в его руках. Галстук сильно пережимает глотку, он почти забыл, какого это — выглядеть официально. И вести себя хоть сколько-то подобающе. Его брючины открывают своей длиной взор на острые костяшки щиколоток, возвышающиеся над немного пыльными кроссовками. Ни за что в жизни он не наденет туфли, даже, если смог натянуть на свою дряную голову рубашку. И ни за что в жизни он не привыкнет к таким вопросам. Прошло уже много лет. Слишком много. Осаму больше не пытается прятать седину. И он не совсем старый, не подумайте — ему только двадцать шесть полных лет. Если, конечно, считать его возраст в той точке, когда он только-только отправился в космос. Словно двенадцать лет планета стояла на паузе и эти бессмысленные года не капают в копилку его здоровья и внешних изменений. Только в официальные документы, удостоверяющие личность. Осаму выдыхает слишком глубоко. Да, много лет. Произошло слишком… Слишком много. Кладбища в Японии весьма однообразны. Там сложно найти нужную тебе плиту, даже, если точно знаешь ее местоположение. Свежие цветы. Всегда свежие, даже сейчас, в начале февраля, когда с серого неба едва ли срывается снег. Дазай убирает слегка кудрявую прядь за ухо. Снежинки моментально тают на его волосах. Мороз кусает за выступающие костяшки музыкальных пальцев, когда он заботливо ставит цветы в вазочку и поднимается с колен. Его снова мучают магнитные бури на Солнце, головные боли, импульсы, которыми пронизано все его тело. Иногда Осаму все еще кажется, что любое изменение вселенной (будь то запущенный новый спутник или умершая звезда), непоправимо влияют на его самочувствие. Словно Дазай есть эта черная дыра, пуп всего мира, к которому все сводится. И который болит. Сильно. Но уже легче, чем было раньше. Бледные губы трогает ласковая улыбка. Он смотрит на надгробие в последний раз, прежде чем отправиться в машину. В прогретом салоне приятно пахнет лавандой и мятой. Соседнее кресло как всегда отклонено немного больше, чем водительское. Осаму кусает сигарету в пачке за фильтр, прежде чем закурить и плавно выехать с кладбища вовсе. Ему уже продувает шею, но он забыл куртку в конференц-зале. Ранние подъемы всегда выбивали из колеи, особенно, когда сон стал настоящей проблемой и хотелось спать как можно дольше. Мозг плохо соображал. Он прыгал по квартире в одних штанах, пытаясь вспомнить, где оставил ключи от машины, прежде чем выскочить и направиться в университет. Не то чтобы Дазай нашел свою отдушину в работе лектором, нет — до конца своих дней он гордо восседает на льготах и пенсии, предоставленными государством. Ему не за чем работать. Просто иногда старые знакомые организовывают конференции, где можно задорно поболтать про Пузырьковую Топологию, Кротовые норы, суперпозицию и прочие вещи, холодящие кровь. И где, конечно, можно встретиться с такими откровенно тупыми вопросами робких студентов. Формулировки бывают разные. Все зависит от того, каким образом юноша с блестящими глазами узнал о том забавном факте, который выясняется сам собой чисто логическим путем. Причина-следствие. Пузырьковая Топология подразумевает собой наличие двух людей. Если Дазай ее основоположник. Если он ее создал, объяснил и доказал, значит, она была.

Значит, где-то там был и второй человек.

Иначе все теряет смысл.

Чисто логически, до этого очень легко додуматься, если твой интеллект чуть выше, чем у болотной лягушки. С другой стороны, в учебниках и научных статьях упоминается только одно имя. В прочем… Он все равно под стражей. Так глупо. Куда завела его жизнь? Такие вопросы принято не озвучивать в научном обществе и принимать их минутой молчания. Дазай едва ли сдерживает улыбку, когда вспоминает траурные рожи студентов, которым удалось сегодня побывать на его конференции. Осаму осознает, что оставил стаканчик с остывшим кофе у надгробия Мори Огая.

Блять.

***

И если бы у твоих глаз был бы не только цвет,

А голос, сила горения, донны, примы,

Я разбился бы на атомы от столкновения с ними.

***

— Я дома! Застрели меня Шредингер, это невыносимо, — он продрог до костей. И он снова ноет. Ему и правда надуло шею. Дазай это почти ненавидит. Федор приходит не сразу. Теперь не потому что ему трудно идти, а потому что новая статья оказалась немного более интересной, чем вернувшийся невесть откуда муж. Он медленно выгибает бровь, и складывает руки на груди, пока Осаму стягивает с себя кроссовки и трясет пакетом с продуктами. — Ты забыл надеть курточку, когда уходил, — констатация факта. Дазай выглядит так, словно хочет закатить глаза, но знает, что по меньшей мере это ранит тонкую душевную организацию его Достоевского. Он ограничивается злостным рычанием, прежде чем освободиться из плена собственной обуви. — А я не заметил! Тоже хорош, блин, в феврале куртку забыть, — Осаму ругается сам на себя. Федор выдыхает, подходит, как всегда мертвенно бледный и белоснежно терпкий. Целует в шею и в угол острой челюсти, замечает то, как Дазай ежесекундно замирает, и миры рушатся в его коньячных глазах, поддаваясь этим холодным пальцам. Достоевксий с нажимом забирает пакет из уставших рук. Оставляет где-то под стенкой, проводя Осаму за руку в спальню, почти не отрываясь. Много изменилось. Уже в который раз. У Федора седина мешается с вороньим пером и он выглядит, как старый граф с удивительно молодым лицом. Только щеки совсем упали и синяки под глазами напоминают кратеры. А так… Остался тем же. Не только в памяти — каждой крупицей угловатого тела, каждым данным перед сном обещанием. Дазай шмыгает красным от мороза носом и смотрит на него недолго. Укладывает руки на кости таза и те не скатываются. Именно из-за этого он любит мужчин. Из-за этого он любит Достоевского — угловатого, не обтекаемого. Чтобы держать в руках было аж больно, а не мягко и плавно. Осаму проводит большим пальцем под нижним веком, касаясь длинных, выцветших на солнце ресниц. Нежно. Федор рефлекторно жмурится. Дазай почти не дышит. — У тебя морщины, — Достоевский наблюдает внимательно за каждым его действием, когда Осаму произносит это. Обычно люди боятся старости. Все-таки, конец красоты и безупречного здоровья, планов, целей. Для многих. Для них это доказательство седой вселенной, что они выжили. Выбрались. Обманули физику. Обманули чертов мир! И пусть для России Федор Достоевский официально признан мертвым. Пусть Дазай Осаму в учебниках и статьях единственный автор Пузырьковой Топологии. Это неважно. Неважно, потому что Федор берет лицо Дазая в свои холодные ладони и вынуждает его закрыть глаза, положив большие пальцы поод бровями. — У тебя тоже. А я говорил, ты слишком часто хмуришься, — в голосе Федора нет злости или неодобрения. Он любит в чужом теле, кажется, все. Его привычки, его невербальные проявления характера и травм. Его опыт. Его неровности. Осаму улыбается и Достоевский чувствует это запястьями, когда его руки скользят в волнистые, потускневшие от городской пыли, волосы. Нащупывают узелок бинтов где-то в районе затылка, и Достоевский начинает методично распутывать их, чтобы снять петлю с лебединой шеи. — Нет, ты не понял… Я про вот эти. Ну. Старческие… Хотя, боже, тебе всего двадцать девять, — он пытается подавить в себе смешок и склоняется, чтобы Федору было удобнее развязывать витки бинтов. Он не видит его лица, но почти уверен — тот закатил глаза. — Ты просто тупоголовый придурок, понял? — марля остается на краю постели. Достоевский принимается за руки. Пихает Осаму в грудь, чтобы он сел, и водружается рядом, уже не боясь касаться предплечий и обнаженной кожи. Когда-то давно это были открытые раны. Прямое доказательство того, сколько струн гитарной реальности Дазаю пришлось просто высечь, чтобы жила одна-единственная. Федор замирает в ступоре, но ненадолго, прежде чем его губы накрыли уже давно белые бугры старых шрамов. — И это я еще придурок? — голос Осаму сильно осип. Достоевский ему больше не отвечает. Помогает снять оставшиеся бинты и рубашку. Отправляет пинком под зад в ванную, заверяя, что немного позже Дазая будет ждать горячий какао на краю стола. Прямо там, где Фукудзава Юкичи оставил свою открытку и подарочный набор хорошего чая. Он заходил, но застал только Федора. Это не помешало ему остаться ненадолго, достаточно, чтобы понять — эти двое просто ходячий хаос, энтропия на две души. Миру очень с ними не повезло. Но друг другу — слишком сильно. Осаму шмыгает носом и зарывается в плед сильнее, наваливаясь всем своим весом на Федора, который скурпулезно выбирал фильм на новом ноутбуке. Горячая чашка со звездами приятно греет руки свежим какао внутри себя. Дазай опускаает на нее взгляд, потом поднимает — на точенный, четкий профиль Федора, который как и всегда безупречно красив в своем безмолвии. Когда начинает говорить, думаешь, что лучше бы он был немым. Концентрация желчи и алчности на один квадратный метр слишком высока. Но Осаму он говорит только:

— ‘Саму, а Венсдей мы смотрели? — он не поворачивается, но спрашивает, словно правда верит, что Дазай еще не заснул в своем комфортном коконе у него под боком.

— Нет, только не это дерьмо…

— Ты предлагаешь крутить ТБВ по кругу уже… Какой раз, седьмой?

— Я молчал! И вообще, ничего я не предлагаю…

— Но ты бы хотел, после того, как забраковал бы еще два варианта?

— Не правда! И вообще. У нас впереди вечность, мы еще все успеем.

— Значит, Венсдей.

— Нет, среда…