🩲
23 октября 2025 г., 02:04
Тишина.
Вот что разбудило меня. Не крики умирающих, не зловещий шепот моего демонического дворецкого Скелеритаса Гнуса о славе, что ждет меня на троне из черепов. Даже не храп Лаэ’зель, похожий на скрежет точильного камня о зазубренный топор.
Меня разбудила полная, противоестественная тишина.
В нашем лагере тишина — это не покой. Это прелюдия к катастрофе. Это затишье перед тем, как Астарион обнаружит новую морщинку и устроит трагедию вселенского масштаба. Это молчание перед тем, как Гейл случайно прочтет не то заклинание и превратит наш котел в проход на План Вечной Скуки. Тишина в нашем лагере — это громкий, оглушительный сигнал тревоги.
Я медленно села на своем спальнике, рука инстинктивно легла на рукоять меча. Мои темные соблазны, обычно гудящие в черепе тихим, кровожадным хором, тоже притихли, словно в замешательстве. Они чуяли неладное. Воздух был неподвижен. Слишком неподвижен. Не было слышно даже обычного утреннего ворчания Шедоухарт или бодрого, раздражающе жизнерадостного смеха Карлах.
Выбравшись из палатки, я замерла. Картина, представшая передо мной, была одновременно статичной и наполненной таким концентрированным напряжением, что, казалось, сам воздух вот-вот треснет.
Весь мой отряд стоял полукругом в центре лагеря. Они не двигались. Они почти не дышали. Они напоминали скверно изваянную групповую статую под названием «Коллективное Осуждение». Астарион, приложив тыльную сторону ладони ко лбу, застыл в позе трагической героини из дешевой пьесы. Лаэ’зель стояла, скрестив руки на могучей груди, ее желтые глаза горели холодным огнем, а ноздри хищно раздувались. Карлах… о, Карлах выглядела так, будто только что увидела, как убивают последнего на свете щенка. Ее лицо, обычно сияющее, как раскаленная наковальня, было воплощением вселенской скорби. Даже Гейл, вечно витающий в своих магических эмпиреях, выглядел озадаченным и слегка раздосадованным.
И все они смотрели в одну точку. В центр своего молчаливого полукруга.
Я проследила за их взглядами и увидела его.
Сначала мой мозг отказался это классифицировать. Это было нечто. Конструкция. Произведение искусства, созданное безумцем. Монумент, воздвигнутый во славу хаоса и дурного вкуса.
Это было гнездо.
Раскидистое, нелепое гнездо, свитое не из веток и мха, а из самых личных, самых ценных и самых компрометирующих вещей, которые только можно было найти в нашем лагере. Мой взгляд методично, с нарастающим ужасом, сканировал это творение.
В основании этого архитектурного кошмара лежал любимый походный платок Карлах — большой, мягкий, некогда ярко-розовый кусок ткани, который она использовала, чтобы вытирать пот, слезы и кровь врагов. Теперь он служил грязной подстилкой. Из-под него торчал начищенный до зеркального блеска боевой сапог Лаэ’зель, лишенный пары. Я знала, что на его полировку она тратила больше времени, чем на заточку своего меча. Рядом валялась полупустая серебряная фляга — несомненно, та самая, в которой Гейл хранил свое эльфийское вино двадцатилетней выдержки для «особых случаев». Похоже, «особый случай» настал для того, кто решил использовать ее как элемент декора.
Выше, на втором ярусе этого святотатства, покоилась раскрытая тетрадь в кожаном переплете. Даже с расстояния я видела витиеватый, полный самолюбования почерк Астариона. Его сокровенные, ужасающе бездарные стихи, которые он читал вслух луне, когда думал, что никто не слушает. Теперь они были открыты всему миру. Или, по крайней мере, нашему небольшому коллективу.
Я видела ремешок от сумки Шедоухарт, из которой вывалилось несколько странных амулетов с символикой Шар. Видела стопку карт Таро Уилла, разбросанную в художественном беспорядке. Видела почти всё, что составляло интимный мир моих спутников, собранное в одну унизительную кучу.
В центре всего этого, как король на своем уродливом троне, сидел Совух. Он был непривычно тихим, гордо распушив перья, и выглядел так, будто только что закончил свой magnum opus. Рядом с ним, виляя хвостом с энтузиазмом идиота, сидел Шкряб. В его зубах была зажата сменная повязка на глаз Уилла, которую он счастливо мусолил, оставляя на черной ткани мокрые следы. Они были преступниками. Архитекторами этого унижения. И они даже не пытались это скрыть.
И тут мой взгляд поднялся на вершину. На кульминацию. На вишенку на этом торте из позора.
Там, на самом верху, словно знамя, брошенное победителю, лежало нечто из тончайшего черного шелка, отделанное замысловатым серебряным кружевом в виде паутины. Сомнений быть не могло. Это было белье. Изысканное, дорогое, несомненно принадлежащее той единственной в этом лагере, кто мог позволить себе такую вещь и носить ее с королевским презрением ко всему миру.
Шелковые трусики Минтары.
И прямо рядом с ними, почти касаясь нежной ткани, лежало мое. Мой личный трофей. Мой артефакт. Отрубленная человеческая рука, которую я подобрала некоторое время назад и с тех пор таскала с собой в качестве сувенира и удобного инструмента для чесания спины. Совух, очевидно, счел ее идеальной жердочкой и теперь с интересом поклевывал костяшки пальцев.
Мое. И ее. Вместе. На самом верху. И, чтобы добить меня окончательно, на черном шелке ее белья, прямо на кружеве, я разглядела темное, влажное пятно. Пятно слюны. Собачьей. Наверное. Я очень, очень хотела верить, что собачьей.
Обвинение повисло в воздухе, плотное и удушающее, как споры ядовитого гриба. Это была не просто шалость животных. Это была подстава. И все улики, от отрубленной руки до виляющего хвоста моего пса, указывали прямо на меня.
Мой взгляд медленно оторвался от этого монумента моему падению и скользнул по лицам моих спутников.
Астарион больше не был трагической героиней. Его лицо исказила гримаса такого оскорбленного эстетического чувства, будто он увидел, как кто-то пьет дешевое вино из бокала для шампанского. Его глаза метали молнии не в животных, а в меня.
Лаэ’зель перевела свой яростный взгляд с сапога на меня. Я услышала тихий звук «Чк!» — ее излюбленное выражение презрения. Для нее это было не просто нарушение порядка. Это было оскорбление воинской чести.
Карлах, моя бедная, милая Карлах, смотрела на меня с таким глубоким разочарованием, словно я только что при ней лично придушила котенка. Эта молчаливая скорбь была хуже любого крика. Она верила в меня, в ту часть меня, которая боролась с соблазнами. И теперь эта вера трещала по швам.
И тут я встретилась с ее взглядом.
Минтара.
Она единственная не смотрела на гнездо. Она смотрела прямо на меня. Через всю поляну, через головы остальных. В ее темно-красных глазах не было ни ярости Лаэ’зель, ни драмы Астариона. Там был только холод. Чистый, арктический, острый, как замерзшая сталь. Она не осуждала. Она анализировала. Препарировала меня своим взглядом, вынося вердикт. В ее глазах я была не просто безответственной хозяйкой. Я была варваром. Жалким, примитивным созданием, чьи животные инстинкты (и животные) вырвались наружу самым унизительным способом.
Тишина продолжала давить, становясь все более плотной, более тяжелой. Казалось, она вот-вот сконденсируется в нечто осязаемое и раздавит нас всех.
<...ЗВУК ГРОМКОГО ИККАНИЯ СОВУХА, ИЗРЫГАЮЩЕГО ПЕРО. КАДР ЗАМИРАЕТ...>
Все застыло.
Хвост Шкряба завис в воздухе на полпути своего виновато-радостного маха. Перо, извергнутое из недр Совуха, замерло, нарушая все известные мне законы баллистики. Астарион так и застыл со своей оскорбленной гримасой, Лаэ’зель — с раздутыми ноздрями, Карлах — со вселенской скорбью на лице. И взгляд Минтары. Этот ледяной, препарирующий взгляд застыл, впившись в меня, словно пара хирургических скальпелей.
Да-да. Вот эта клятвопреступница с амнезией, с отрубленной рукой в качестве сувенира и с собакой, очевидно имеющей фетиш на белье дроу, — это я. Дитя Баала, потенциальный тиран всего Фаэруна, лидер этой дисфункциональной труппы спасителей мира.
И прежде чем вы спросите себя, как я докатилась до жизни такой, позвольте заверить: это даже не в первой тройке самых унизительных вещей, что случались со мной за последние пару месяцев. Моя амнезия, возможно, стерла мое прошлое, но последние дни с лихвой компенсировали это, вписав в мою историю новые, яркие страницы позора. Под тяжестью этого коллективного, молчаливого обвинения мой мозг, этот жестокий и услужливый механизм, решил устроить ретроспективу. Парад моих самых громких провалов и нелепых оплошностей.
(Вспышка. Воздух густой и влажный, пахнет гнилью и несбывшимися надеждами. Болотная хижина старой карги, тетушки Этель.)
Картинка вспыхивает с такой четкостью, что я чувствую фантомную вонь ее дыхания. Я стою напротив этой морщинистой, древней, как само зло, ведьмы. Ее улыбка обнажает гнилые зубы. А я... я слушаю ее предложение. Оно абсурдно. Оно чудовищно. Оно звучит как начало очень, очень плохой сделки с дьяволом.
«Всего лишь твой глазик, милочка», — скрипит она, ее собственный глаз вращается в глазнице с неестественной скоростью. — «Я его вырежу, а взамен вытащу этого твоего головастика. Честная сделка, не так ли?»
И самое страшное не то, что она это предложила. А то, что я. Почти. Согласилась. Я, чей разум должен быть острее любого кинжала, чей скепсис должен был сжечь ее на месте, всерьез обдумывала это. В моей голове шла активная дискуссия. «С одной стороны, лишиться глаза — это тактическое неудобство. С другой стороны, эта штука в черепе может превратить меня в кальмара. Возможно, одноглазый паладин лучше, чем двуглазый иллитид». Меня спасла лишь внезапная вспышка здравого смысла, помноженная на то, что ее нож выглядел подозрительно ржавым. Я смотрела на это ржавое лезвие и понимала, что умру скорее от столбняка, чем от ее хирургии. Но я почти согласилась. Добровольно отдать свой глаз старой болотной карге. Минтара бы на моем месте вырвала глаз ведьме и заставила бы ее съесть его. Без соли.
(Новая вспышка. Запах сена, скотного двора и... животной страсти. Деревянный сарай в разоренной деревне.)
Картинка меняется. Я на задании. Тихо, как тень, крадусь по деревне. Моя цель — припасы, информация, что угодно, что поможет нам в нашей безнадежной миссии. Впереди — большой, крепкий сарай. Двери приоткрыты, изнутри доносятся странные звуки. Ритмичное сопение, тяжелые удары, скрип дерева. Я готовлюсь к бою. Возможно, там гоблины устроили засаду. Возможно, кто-то пытает пленника. Я вышибаю дверь ногой, врываюсь внутрь с мечом наперевес, готовая обрушить на врагов праведный (или не очень) гнев.
И замираю.
На горе сена. Два огра. Точнее ого и барбер. Женщина и мужчина, если эти термины вообще применимы к этим существам. Они... заняты. Очень заняты. В процессе, который можно описать только как акт грубого, неуклюжего, но, очевидно, обоюдного соития. Весь сарай ходит ходуном. Они замирают, как и я. Самка огра, с волосатой грудью и выражением тупого удивления на лице, смотрит на меня поверх плеча своего партнера. Самец, чьи ягодицы можно использовать в качестве тарана, медленно поворачивает свою уродливую голову.
Три секунды абсолютной тишины, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием. Я смотрю на них. Они — на меня. Это была самая долгая, самая неловкая и самая сюрреалистичная минута во всей моей жизни, включая те, что стерты из памяти. Я медленно, не опуская меча, попятилась назад и аккуратно прикрыла за собой дверь. Я до сих пор не знаю, что было хуже: то, что я их увидела, или то, что они увидели меня. Я уверена, теперь они рассказывают эту историю своим друзьям-ограм. «А помнишь, как та мелкая с мечом зашла в самый неподходящий момент?» Моя репутация грозной воительницы, вероятно, уничтожена в радиусе пятидесяти миль.
(Новая вспышка. Холодный камень, запах крови и ладана. Подземелье в лагере гоблинов.)
Еще одна блестящая идея. Жрец, поклоняющийся Ловиатар, богине боли. Абдирак. Он обещает «благословение» через страдание. И снова мой отряд, в своей бесконечной мудрости, решает, что это отличный план. «Попробуй, вдруг поможет от паразита!»
И вот я стою в темной, сырой комнате, без доспехов, спиной к этому фанатику. Он замахивается своей плетью, и я, вместо того чтобы вырвать эту плетку из его рук и обмотать ее вокруг его тощей шеи, просто стою и жду. Удар. Боль, острая, обжигающая, вспыхивает на моей спине. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. Не от боли. От унижения. Мои соблазны внутри ревут от ярости. «Убей его! Выпотроши! Покажи ему, что такое настоящая боль!» А я стою и терплю. Потому что это «план». Потому что я лидер, и я должна подавать пример. Когда все закончилось, я получила свое «благословение» — незначительный бафф к спасброскам. Цена — мое самоуважение и несколько некрасивых полос на спине. Астарион потом смотрел на них с таким голодным интересом, что мне захотелось ударить его. Просто так.
(Вспышка меняется. Темнота, липкая паутина, запах разложения. Подземелья под Лунными Башнями.)
Задание было простым: найти информацию. Она привела меня к трупу дроу, завернутому в кокон. Рядом — записка. Чтобы понять ее скрытый смысл, нужно было, цитирую, «познать вкус тьмы». И мой отряд, эти гении стратегии, коллективно решили, что это означает... именно то, что означает.
— Ну, кто будет пробовать? — спросил Гейл с чисто научным любопытством.
Все посмотрели на меня. Конечно, на меня.
Я до сих пор чувствую этот вкус. Смесь гнили, яда и вековой пыли. Я лизнула тушу гигантского, мертвого, паукообразного существа. Во имя правосудия. Во имя нашей миссии. И да, я получила информацию. А еще, я почти уверена, пару-тройку новых, неизвестных науке заболеваний. Ночью, когда я просыпаюсь от кошмаров, этот вкус возвращается. Он преследует меня. Иногда мне кажется, что я лучше бы отдала глаз той карге.
(И последняя вспышка. Самая яркая. Самая жгучая. Мерцающий свет астральной призмы.)
Он. Мой так называемый «хранитель». Император.
Он является мне во снах, в этом уютном, безопасном уголке моего сознания. Он принимает облик, созданный из моих самых глубоких, самых потаенных желаний. Высокая, стройная фигура, идеальные черты лица, глаза, в которых можно утонуть. И этот голос. Томный, бархатный, обещающий защиту, понимание и... близость.
И в тот вечер, после очередного тяжелого дня, полного унижений и разочарований, я была уязвима. Он говорил мне правильные слова. Он обещал, что я не одна. Он приблизился, и его рука легла мне на плечо. И я… я поддалась. На долю секунды. Моя оборона рухнула. Я была готова поверить, готова принять это утешение, раствориться в этих сильных, надежных объятиях.
А потом до моего затуманенного от усталости и одиночества мозга дошло. Этот идеальный образ — всего лишь маска. Иллюзия. Под ней — склизкая, холодная, амфибиеподобная туша. Щупальца. Четырехпалые руки. Бездушные глаза иллитида.
Я отшатнулась от него так, будто меня ударило молнией. Я сбежала из своего собственного сна, крича от ужаса, омерзения и, что хуже всего, от стыда за собственную минутную слабость. Я почти. Меня. Соблазнил. Кальмар-переросток.
Картинка возвращается в настоящее. Хвост Шкряба снова начинает вилять. Перо падает на землю. Взгляд Минтары все так же сверлит меня насквозь.
Так что да. Вы спрашивали, как я докатилась до такой жизни? Легко. Моя жизнь — это не героическая эпопея. Это комедия ошибок. Фарс. И обвинение в краже трусов с использованием собаки — это даже не кульминация. Это просто очередной заурядный вторник.
***
Так как же, спрашиваете вы, я докатилась до такой жизни? Как я, существо, рожденное из самой темной сущности этого мира, стала центром этого жалкого фарса? Ответ прост и отвратителен. Я потеряла память, но не свое эго. А это, как выяснилось, взрывоопасная комбинация. На бумаге, в теории, в той славной версии реальности, что я прокручиваю в голове, чтобы не сойти с ума, я — лидер этой разношерстной группы спасителей мира. Загадочная, трагическая фигура с темным прошлым, которое я не помню, и паразитом в голове, которого я не могу извлечь. Моя задача — грандиозна и благородна, даже если методы ее достижения включают в себя шантаж, воровство и периодические вспышки неконтролируемой жажды крови. Я должна быть страхом, летящим на крыльях ночи. Антигероиней в сияющих (пусть и порядком поцарапанных) доспехах. Я должна внушать трепет. По крайней мере, так я говорю себе по утрам, глядя на свое отражение в луже. На практике же моя основная функция — менеджер кризисных ситуаций в этом бродячем цирке уродов. Я — пастух для стада неврастеничных, травмированных эгоистов, каждый из которых обладает разрушительной силой и эмоциональной стабильностью испуганного гоблина. Пока мой личный демонический дворецкий, Скелеритас Гнус, нашептывает мне в ухо грандиозные планы по захвату власти через ритуальные жертвоприношения («Просто начни с малого, госпожа! С гнома, например! Они такие хрустящие!»), я вынуждена решать, чья сегодня очередь убирать за Совухом. Моя жизнь — это не героическая сага. Это череда унизительных выживаний. Я пережила встречу с кровожадными красными шапочками, которые были замаскированы под безобидных овец, и чуть не была съедена проклятым сундуком-мимиком, потому что поленилась хорошенько его пнуть перед тем, как открыть. Мои темные соблазны теперь не столько о великих убийствах во славу Баала, сколько о непреодолимом желании просто сжечь весь этот лагерь и уйти в закат. Или хотя бы в ближайшую таверну. Мои соблазны уже не темные. Они просто очень, очень уставшие. А еще они все. Чего-то. От меня. Хотят. И я говорю не только о спасении мира. Нет, все гораздо хуже. Возьмем, к примеру, Астариона. Ходячий театр одного актера. Его трагическое прошлое столь же утомительно, сколь и его бесконечные попытки соблазнить все, что движется. Он — павлин, скрещенный с пиявкой. Каждый его комплимент — это прелюдия к тому, чтобы вцепиться мне в шею, и он даже не слишком это скрывает. Его нарциссизм достиг таких космических масштабов, что я уверена, он пытался флиртовать с собственным отражением в начищенном доспехе Лаэ’зель, пока та не пригрозила отрубить ему то, чем он, собственно, и флиртует. Он раздражает. Он выводит из себя. Но, вынуждена признать, в его цинизме есть что-то честное. А вот Гейл… О, Гейл. Он — прямая противоположность. Ходячая библиотека. Занудный ботаник, чье тело — это всего лишь временное вместилище для нестабильного магического артефакта. Его идея романтики, я уверена, включает в себя чтение лекций о правильном плетении заклинаний при лунном свете и обсуждение соматических компонентов магии иллюзий. Каждый его разговор — это потенциальный экзамен. Он умен, да. Но его ум лишен искры, огня, опасности. Он безопасен. А безопасность — это худший вид скуки. Или Уилл. «Клинок Границ». Герой из детской книжки. Весь такой правильный, такой благородный, что у меня зубы сводит. Он предсказуем до тошноты. Спасти котенка, защитить невинного, произнести пафосную речь о справедливости — вот его стандартный распорядок дня. Если бы я хотела предсказуемости, я бы стала бухгалтером. Но под всей этой мишурой из героизма скрывается его маленькая грязная тайна — контракт с демоницей. Мизорой. Ах, Мизора. Вот она — совсем другое дело. Каждый раз, когда эта дьяволица является из клубов серы, вся такая из себя со своим обезоруживающим декольте, с рожками и улыбкой, обещающей тысячу лет изысканных мучений, что-то во мне откликается. В отличие от своего скучного «подчиненного», она честна в своей порочности. Она — воплощение власти, манипуляции и нескрываемого сексуального магнетизма. С ней бы я да, с удовольствием переспала. Заключила бы с ней пару-тройку нерушимых контрактов, просто чтобы посмотреть, кто кого переиграет. В ней есть искра, которой так отчаянно не хватает ее ручному герою. Она — настоящий вызов. Уилл же — просто… мебель. Полезная в бою, но удручающе статичная. А мои женщины… Если мужчины в этом отряде — просто разные сорта головной боли, то женщины — это изощренные формы психологической пытки. Шедоухарт. Ходячий ребус, завернутый в загадку и приправленный сомнительной стрижкой. Десять лет она поклонялась богине потерь, а теперь искренне удивляется, что потеряла все, включая собственную память. Она то язвит и отталкивает меня своим сарказмом, то смотрит с такой уязвимостью, что мне хочется… сделать что-то. Утешить? Защитить? Или просто встряхнуть ее как следует, чтобы шестеренки в голове встали на место? Ее постоянные перепады от «я тебе не доверяю, отойди от меня» до «пожалуйста, не смей меня оставлять одну» вызывают у меня мигрень. Наши с ней отношения — это как попытка собрать головоломку из тысячи кусочков, которые постоянно меняют свою форму. Утомительно. И, что самое ужасное, затягивает. Карлах. Она — прямая противоположность всей этой сложности. Огромная, сияющая (буквально), ходячая доменная печь с адским двигателем вместо сердца и душой золотистого ретривера. Ее бесконечный оптимизм вызывает у меня почти физическую боль. Она — тот редкий тифлинг, который прошел через настоящий ад, но почему-то решил, что лучшая месть — это быть до тошноты счастливой. Ее привязанность ко мне искренняя, почти детская, и от этого еще более невыносима. А еще ее нельзя трогать. Ну, можно, конечно, если ты готов пожертвовать своими гениталиями и кожным покровом. Ее адский двигатель раскален до такой степени, что любое прикосновение — это гарантированный ожог третьей степени. Романтика с ней — это игра в «не урони мыло», только вместо мыла — твои собственные конечности. Одно неосторожное движение в порыве страсти, и ты рискуешь остаться без очень важных органов. Это вносит в потенциальные отношения определенную, скажем так, напряженность. И Лаэ’зель. О, моя дорогая, прямолинейная, как удар боевого молота в лицо, гитьянки. У нее нет полутонов. Нет намеков. Ее флирт — это военная операция. «Твои боевые навыки впечатляют. Я хочу испытать твою выносливость на моем спальнике», — заявила она мне однажды после особенно кровавой битвы. Никакой прелюдии, никакой романтики. Просто констатация факта и прямое предложение к спариванию. Это откровенно пугает. Я не уверена, что переживу ее прелюдию, которая, вероятно, включает в себя спарринг на настоящих мечах. Но в ее грубой прямоте есть что-то освежающее. По крайней мере, с ней всегда знаешь, чего ожидать. Чаще всего — удара. Вот мой гарем. Мой бродячий цирк из сломанных игрушек, и я — его невольный директор. Каждый из них тянет меня в свою сторону, требует внимания, решения своих проблем, одобрения. И я иду, решаю, одобряю. Я стала для них якорем. Островом стабильности в море хаоса. Я, чья собственная душа — это бушующий шторм, чей единственный верный спутник — демонический дворецкий, шепчущий об убийствах. Ирония настолько густая, что ее можно резать ножом. И среди всего этого зоопарка, среди всех этих проблем и потенциальных романтических катастроф, есть она. Минтара. Она — не такая, как остальные. Она не ищет во мне спасителя или жилетку, чтобы поплакаться. Она не пытается меня соблазнить ради крови или из любопытства. Она не предлагает мне свою незамысловатую дружбу или прямолинейную похоть. Она просто… смотрит. Наблюдает. Она единственная в этом лагере, кто смотрит на мир с таким же холодным, усталым презрением, как и я. Она прошла через предательство, пытки, потерю себя — и вышла из этого не сломленной, а закаленной. Она — клинок, откованный в самом темном пламени. И этот клинок видит во мне то же. Она не видит во мне героя или монстра. Она видит силу. И она хочет понять ее природу. Каждый ее взгляд — это вызов. Каждое слово — это тест. Каждая язвительная ремарка — это шахматный ход. Она считает меня хаотичной, непредсказуемой, возможно, даже слабой в моей борьбе с соблазнами. Но в ее глазах я вижу нечто большее. Она пытается понять, является ли мой хаос недостатком или самым опасным оружием в моем арсенале. Является ли моя амнезия проклятием или чистым листом, на котором можно написать историю завоевания всего мира. И, к моему ужасу, к моему абсолютному, паническому ужасу, мне отчаянно хочется доказать ей второе. Мне хочется заслужить ее одобрение. Ее. Одобрение. Это чувство — новый, неизведанный вид соблазна, куда более коварный и опасный, чем все, что нашептывает мне Скелеритас Гнус. Потому что он хочет моей души. А она, боюсь, может получить ее, даже не попросив. А еще она бывшая моей названой сестры, Орин Красной. Той самой психопатки, что пыталась вырезать мне внутренности и занять мое место. И мне с горечью приходится признать, что в одном наши с ней вкусы, к сожалению, полностью совпадают. Вот так я и докатилась до такой жизни. Моя главная проблема — не паразит в голове и не культ фанатиков. Моя главная проблема — это то, что посреди всего этого хаоса я, кажется, нашла единственное существо во всем Фаэруне, чье мнение мне небезразлично. И именно ее нижнее белье сейчас лежит в одной куче с моей отрубленной рукой, под пристальным взглядом всего лагеря. Баал, должно быть, умирает со смеху.***
<...ЗВУК СНОВА ВКЛЮЧАЕТСЯ. ТИХИЙ, ЖАЛОБНЫЙ ПИСК ШКРЯБА, ПОНЯВШЕГО, ЧТО ОН В ЦЕНТРЕ ВСЕОБЩЕГО НЕГОДОВАНИЯ, РАЗРЫВАЕТ ЗВЕНЯЩУЮ ТИШИНУ...> Мир обрушился на меня лавиной. Замороженная сцена взорвалась движением и звуком. Шкряб, мой верный и непроходимо глупый пес, поджал хвост и виновато заскулил, уронив повязку Уилла на землю. Этот жалкий звук стал спусковым крючком. Тишина взорвалась какофонией обвинений, такой громкой и хаотичной, что мои темные соблазны, до этого тихо дремавшие, взревели в черепе, требуя крови. «УБЕЙ ИХ! ВСЕХ! НАЧНИ С ЭТОГО БЕЛОБРЫСОГО ПАВЛИНА! ВЫРВИ ЕМУ ЯЗЫК, ЧТОБЫ ОН БОЛЬШЕ НЕ СМОГ ОСКВЕРНЯТЬ ВОЗДУХ СВОИМИ ЖАЛОБАМИ!» Я проигнорировала внутренний голос. Убийство — это грязно. Неэстетично. А главное, оно не принесет того глубокого, изысканного удовлетворения, которого требовала моя оскорбленная душа. Нет. Унижение — вот истинное искусство. — Мои сонеты! — взвизгнул Астарион, театрально бросаясь к гнезду, но тут же брезгливо останавливаясь в паре шагов. — Мои сокровенные мысли! Моя душа, вырванная на бумагу! Превращены… в подстилку для гигантского медвесыча! Это варварство! Это… это артистическая травма! Я требую возмездия! Он ткнул в меня своим изящным пальцем, на котором красовался перстень с огромным камнем. — Это все ты! Твои неуправляемые звери! Твоя… аура хаоса! Ты осквернила мое искусство! — Чк! — раздался резкий звук справа от меня. Лаэ’зель сделала шаг вперед, ее мускулы напряглись под доспехом. — Мой сапог. Он был идеально начищен для утренней тренировки. Теперь он пахнет мокрой псиной и… разочарованием. Лидер, не способный контролировать свой лагерь, — не лидер, а помеха. Даже Карлах, моя милая, простодушная Карлах, смотрела на меня с таким глубоким укором, что это было больнее удара. — Я думала, Шкряб хороший мальчик, Солдат, — тихо проговорила она, и в ее голосе звенели слезы. — А он… он вор. Как ты могла его этому научить? Они сыпали обвинениями, как градом. Мои заслуги, битвы, которые я выиграла для них, раны, которые я получила, защищая их задницы, — все было забыто. Стерто. Потому что собака и гигантский совомедведь устроили бардак. Я ощущала, как волна холодной, звенящей ярости поднимается из глубин моей души. Мне хотелось улыбнуться. Улыбнуться так, чтобы у них кровь застыла в жилах. Хотелось рассказать им, кем я была. Рассказать о том, что мой темный соблазн сейчас шепчет мне десятки способов, как можно использовать их же личные вещи, чтобы заткнуть им глотки навсегда. Но я молчала. Я ждала. Потому что знала, что главный удар еще не нанесен. И он последовал. Шум стих, когда Минтара медленно, с грацией пантеры, отделилась от группы. Она не кричала. Она не жестикулировала. Она просто шла ко мне. Каждый ее шаг был выверен, наполнен тихой, смертоносной угрозой. Она остановилась в метре от меня, заставив даже Астариона заткнуться. Она проигнорировала гнездо. Она проигнорировала всех остальных. Ее темно-красные, как запекшаяся кровь, глаза смотрели прямо в мои. — Мое… белье, — ее голос был тихим, почти шепотом, но он прозвучал в мертвой тишине лагеря, как удар колокола. Она произнесла это слово — «белье» — так, будто оно было самым грязным ругательством, оставляющим во рту привкус яда. Она сделала паузу, давая мне в полной мере насладиться моментом моего унижения. — И твоя отрубленная рука. Вместе. В одной куче мусора. Ее взгляд был острым, как игла, проникающим под кожу, в самую душу. — Это какая-то примитивная метафора, которую я должна понять? Или это просто самое жалкое покушение на кражу фетиша, которое я когда-либо видела? Вот оно. Удар нанесен. Прямой, точный, безжалостный. Она не просто обвинила меня в халатности. Она предложила два варианта, каждый из которых выставлял меня либо идиоткой, либо извращенкой. Шах и мат. Толпа затаила дыхание, ожидая моей реакции. Убегу ли я в слезах? Брошусь в драку? Начну оправдываться? Я медленно перевела взгляд с ее холодного, насмешливого лица на гнездо, потом на Шкряба, который уже успел улечься у моих ног и делал вид, что он просто мимо проходил. Затем я снова посмотрела на Минтару. И я позволила себе легкую, едва заметную улыбку. — Во-первых, Минтара, — мой голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, в нем не было и тени паники. — Если бы я захотела твое белье, поверь, ты бы об этом никогда не узнала. Я действую куда изящнее. На ее лице не дрогнул ни один мускул, но я увидела, как в глубине ее глаз промелькнула едва заметная искра. Интерес. — А во-вторых, — я обвела ледяным взглядом весь остальной отряд, задержавшись на Астарионе. — Вы все — идиоты. Вы смотрите на сцену, но не видите спектакля. Это же очевидно. Это не хаос. Это — перформанс. Я сделала шаг к гнезду, заставив всех невольно отступить. — Давайте проанализируем улики, — сказала я, мой голос приобрел интонации следователя, ведущего допрос. — Что у нас в центре композиции? Не сапог, не платок и, уж точно, не чьи-то трусики. В центре, на самом видном месте, — тетрадь. Тетрадь с жалкими стихами. Самый кричащий, самый драматичный, самый… претенциозный предмет в этой куче. Кто из нас отчаянно жаждет внимания? Кто готов устроить трагедию из-за сломанного ногтя? Кто часами репетирует свои язвительные реплики перед зеркалом? Все взгляды медленно, как по команде, переместились на Астариона. Его лицо начало менять цвет, от аристократической бледности к пятнисто-красному. — Это… это возмутительно! — прошипел он. — Какое это имеет отношение… — Прямое! — отрезала я, не давая ему договорить. — Кто мог натренировать Шкряба таскать вещи? Тот, кто постоянно подкармливает его со своего стола, когда думает, что я не вижу. Кто мог уговорить Совуха свить гнездо именно здесь? Тот, кто говорит с ним на своем сюсюкающем диалекте, называя его «мой пушистый маленький критик». Кто из нас мог инсценировать эту жалкую кражу, чтобы потом устроить сцену и заставить всех слушать о его «поруганной душе»? Кто-то очень, очень хочет быть в центре внимания. Я остановилась прямо перед вампиром. Я возвышалась над ним. — Какой прекрасный спектакль, Астарион, — проговорила я тихо, чтобы слышал только он. — Браво. Жаль только, что режиссура ни к черту. В следующий раз, когда решишь подставить меня, убедись, что твои мотивы не так очевидны. Он открыл рот, потом закрыл. Его обычно острый язык, казалось, прилип к небу. Он мог спорить, мог отрицать, но я посеяла семя сомнения. Я видела это во взглядах остальных. Лаэ’зель уже смотрела на него с новым, оценивающим прищуром. Карлах выглядела совершенно сбитой с толку. Гейл задумчиво потирал подбородок. Я отвернулась от Астариона, чувствуя себя победителем. Я отразила атаку. Перевела стрелки. Посеяла хаос в их рядах. Это было изящно. Я снова посмотрела на Минтару. Она все так же стояла, не изменив позы. Но на ее губах, на долю секунды, я увидела нечто. Тень улыбки. Почти незаметное, мимолетное движение, полное циничного одобрения. Она не поверила ни единому моему слову. Но она оценила маневр. Она оценила жестокость и эффективность моей лжи. — Расследование объявляю открытым, — громко заявила я, обращаясь ко всем. — А пока, я бы посоветовала нашему поэту придумать себе хорошее алиби. Я развернулась и пошла к своей палатке, чувствуя на спине ее взгляд. Он больше не был холодным. Теперь он был… заинтересованным. И это, к моему ужасу, было в тысячу раз опаснее. Хаос — удивительный инструмент. Стоит лишь направить его в нужное русло, и он сделает всю грязную работу за тебя. Мой блицкриг произвел именно тот эффект, на который я рассчитывала. Лагерь взорвался. Астарион, оправившись от первого шока, начал яростно и, надо признать, весьма красноречиво защищаться, обвиняя меня в клевете, паранойе и отсутствии вкуса. Лаэ’зель, которой идея обвинить Астариона в чем-либо всегда казалась привлекательной, немедленно включилась в перепалку, требуя от него признания и немедленной полировки ее сапога в качестве компенсации. Гейл попытался призвать всех к логике, чем, естественно, только подлил масла в огонь. Карлах металась между ними, пытаясь всех примирить, и выглядела как огромный, печальный, раскаленный докрасна миротворец. Это было прекрасно. Это был тот самый сладостный, упорядоченный хаос, который я так любила. И пока они были заняты пережевыванием брошенной мной кости, я могла спокойно ретироваться. С достоинством, разумеется. Я развернулась и медленно, неспешной походкой, направилась к краю лагеря, туда, где начинался лес. Я не просто уходила от шума. Я ставила финальный акт в своем спектакле, прекрасно зная, что один зритель обязательно пойдет за мной. И я не ошиблась. Я не слышала ее шагов. Дроу умеют двигаться бесшумно, как тени. Я просто почувствовала ее присутствие за спиной. Оно было как внезапный холодный сквозняк в теплый день. Как легкое падение атмосферного давления перед грозой. Я остановилась у старого, покрытого мхом валуна и сделала вид, что с глубоким интересом изучаю лишайник. Пару секунд она молчала, давая тишине сделать свое дело. Затем раздался ее голос. Тихий, низкий, с легкой хрипотцой, которая, как я с отвращением признавала, действовала на мои нервы каким-то странным, будоражащим образом. — Твои методы примитивны, но эффективны. Я не обернулась. Я продолжала ковырять мох кончиком ножа. — Я просто указала на самого очевидного виновника любой драмы. Статистическая вероятность была на моей стороне. Я услышала тихий, короткий звук, похожий на усмешку. — Ты лжешь. Ты даже не думаешь, что это он. Но ты блестяще столкнула их лбами, чтобы отвести подозрения от себя и своих… питомцев. Я впечатлена. Это был хороший ход. — Я не нуждаюсь в твоей оценке, Минтара, — холодно ответила я, хотя внутри что-то неприятно потеплело от ее похвалы. — О, я думаю, нуждаешься, — она обошла валун и встала передо мной. Теперь я была вынуждена на нее посмотреть. Она скрестила руки на груди, ее серебряные волосы отливали в утреннем свете, а красные глаза смотрели на меня с ленивым, хищным любопытством. — Ты жаждешь ее. Не меньше, чем этот твой вампир жаждет крови. Одобрение. Признание твоей силы. Ты ищешь его во всех нас, но только мое имеет для тебя значение. Потому что только я вижу тебя настоящую. Я сжала рукоять ножа. Ее слова были слишком близки к правде. Это бесило. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Я знаю, что ты носишь отрубленную руку как аксессуар. Я знаю, что ты лизала мертвого паука. Я знаю, что твой пес имеет склонность к моему белью, — она сделала паузу, и ее губы изогнулись в той самой тени улыбки, от которой у меня по спине пробегал холодок. — И все же… ты не ответила на мой главный вопрос. Почему Шкряб притащил именно это? Собаки обычно чувствуют… интерес своего хозяина. Вот оно. Она вернулась к этому. К самому унизительному аспекту всего этого утра. Я почувствовала, как к щекам приливает кровь, и прокляла свою бледную кожу, на которой любой румянец был виден за версту. — Мой интерес — выживание, — отрезала я, вкладывая в голос как можно больше стали. — Все остальное — лирические отступления, на которые у меня нет времени. Я занята спасением мира, если ты не заметила. — Неужели? — она медленно наклонила голову, ее взгляд стал еще более пронзительным. — А мне кажется, твои «лирические отступления» куда интереснее твоей основной миссии. Спасать мир скучно. Это предсказуемо. А вот наблюдать за тобой… наблюдать, как ты балансируешь на грани между своей жалкой попыткой быть героем и той восхитительной тьмой, что грызет тебя изнутри… Вот это — настоящее развлечение. Она сделала шаг ко мне. Инстинктивно я сделала шаг назад, упершись спиной в холодный, мокрый камень валуна. Ловушка. Я оказалась в ловушке. Не физической, но эмоциональной. — Не знаю, о чем ты говоришь, — прошипела я. — Конечно, знаешь, — ее голос стал еще тише, почти интимным. Она подняла руку и кончиком пальца, облаченного в перчатку, провела по моей щеке. Я вздрогнула от неожиданности. Ее прикосновение было холодным, как камень за моей спиной, но оно обожгло меня, как огонь. — Ты хочешь доказать, что можешь контролировать тьму. Но ты не понимаешь. Тьму не нужно контролировать. Ею нужно наслаждаться. Использовать ее. И я вижу, как сильно ты этого хочешь. Ее лицо было в нескольких дюймах от моего. Я видела отражение своего собственного растерянного, злого лица в ее темно-красных глазах. Мое сердце колотилось, как боевой барабан гоблинов, и я ненавидела себя за это. Мои темные соблазны, до этого требовавшие крови Астариона, теперь требовали чего-то совершенно иного. Чего-то, что пугало меня гораздо больше. Она усмехнулась, увидев смятение на моем лице. Она видела все. — Не волнуйся, — прошептала она. — Твой секрет со мной. Пока что. Она отстранилась так же внезапно, как и приблизилась. Развернулась и, не сказав больше ни слова, пошла обратно в лагерь, где шум перепалки как раз начинал стихать. Она ушла своей королевской, неторопливой походкой, оставив меня одну, прислонившись к камню, пытаясь восстановить дыхание и придать лицу свое обычное непроницаемое выражение. Я стояла так еще долго, глядя ей вслед. Вы спрашивали, как я докатилась до такой жизни? Я окружила себя хаосом и теперь вынуждена его организовывать. Скелеритас Гнус шепчет мне о троне из черепов, о славе, о власти, о крови. О простых, понятных вещах. А я… я трачу свой день, пытаясь не думать о том, что взгляд одной дроу на свои же шелковые трусики в зубах моей собаки вызвал у меня куда более сильный прилив крови, чем любая битва. Что ее холодное прикосновение обожгло сильнее пламени Карлах. Что ее тихое, циничное одобрение значит для меня больше, чем все героические подвиги, которые я совершила. Возможно, в этом и есть настоящая пытка Баала. Не в жажде крови. Не в темных соблазнах. А в том, чтобы дать мне амнезию, бросить меня в мир, полный идиотов и героев, и заставить меня найти единственное существо, чья душа так же темна и изломана, как моя. А потом смотреть, как я буду с этим справляться. Я медленно выпрямилась, убрала нож и пошла обратно в лагерь. Нужно было вернуть Минтаре ее белье. И, возможно, наконец, признать самой себе, что моя главная битва развернется не на полях сражений с Абсолют, а здесь, в этом жалком лагере. И враг в этой битве будет не культист или монстр. Врагом будет мое собственное, глупое, предательское сердце.
