Георгины завянут

Это лето должно было закончиться в среду. Микуни не уверен, для чего вообще отметил для себя эту деталь, пока листал календарь и делал пометки касаемо имеющегося у него в запасе времени. Ведь к лету он по сути ничего не испытывал, в какой бы день оно ни закончилось, это никоим образом не отобразилось на нём самому или на том, что он задумал. Информация, по сути, бесполезная. Но видимо стремился запомнить уже и нечто подобное, пока его неохотное пребывание в автобусе продолжалось на протяжении ещё нескольких часов. И почему только нужный ему оборотень обязан был жить едва ли не как затворник, в какой-то непонятной хижине в лесу, местонахождение которой вычислить оказывалось возможным лишь имея достаточно ума и, может самую малость, денег. Он мог бы пойти путём проще. Использовать для своих замыслов сервампа Зависти. Более того, он уже и имя у себя в мыслях прокручивал — Джиджи. Но всё сложилось иначе. Побег из дома Алисэйнов случился, вполне успешно, все необходимые фигуры были расставлены по своим местам. И для дальнейшего осуществления своего плана, где Микуни мог бы начать потихоньку сдвигать фигуры в необходимом ему направлении, ему не доставало одной детали. Контракта. Опять же, сервамп звучал как вполне хороший вариант, но… Хах, возможно Микуни просто мечтал о том, чтобы наткнуться на большее количество препятствий, которые его несомненно повеселят ещё больше. Собак он терпеть не может, но оборотень ведь и не совсем собака. А значит, обзавестись одним таким и приручить — не совсем плохая затея. Нет, идея в сути отвратительная, если бы Микуни нацелил свой взор на какую-нибудь обычную и скучную дворнягу, но нет, его интересовал один конкретный пушистый экземпляр (ну, он предполагал, что тот должен быть вполне пушистым и обязан везде раздражающе оставлять после себя шерсть, которая потом с трудом убиралась бы с одежды), неким образом связанный с прошлым сервампа Лени. Следовательно, полезным он мог быть исходя из этой маленькой детали, однажды попавшей в руки Микуни совершенно случайно. Честно-честно. Он никогда в жизни не подслушивал и никогда не рылся в засекреченных документах, что вы, не такой уж он и негодяй. Достаточно ведь посмотреть в его искренние глаза, чтобы поверить, что данные он добывал самыми разумными методами из возможных. По сути, ради сохранности всего мира, задумки Микуни никогда не стоило воплощать в реальность. Но вот, он здесь, слишком громко, чтобы считать это вежливым, стучит по двери и уже надевает на своё лицо самое невинное выражение лица из всех, что имелись у него в арсенале. Дверь распахнулась неожиданно, а его окатило взглядом золотистых, и выражающих раздражение их обладателя, глаз. — Вон отсюда. У меня нет времени нянчится с детьми. Брысь. Надеюсь, тебя загрызёт кто-нибудь в лесу, маленький нарушитель чужого спокойствия. И дверь захлопнулась. Нет, Микуни был в курсе, что характером этот Ноигиа Хатвелт обладал не простым. Однако к тому, что его моментально выставят прочь, он готов не был. Если бы улыбка могла треснуть точно так же, как стекло, она бы у него это наверняка сделала. Сдаваться рано, тем более, ощущение брошенного вызова только разгорячило Микуни сильнее и заставило хотеть добиться желаемого ещё сильнее. Не то чтобы взлом замка был чем-то новым в его практике, отмычки вытаскивались из его кармана с той же ловкостью, с которой и использовались после по назначению. Уворачиваясь от последовавшего удара и отскакивая от вновь открывшейся двери (уже его стараниями, отмычки свою работу выполнили прекрасно), Микуни с почти глупой улыбкой смотрел на когтистую… Руку? Корректнее было бы назвать всё же лапой. Чёрт, вот поэтому ему и не нравились псы, ведь по ходу их приручения приходилось терпеть рычание, лай и укусы. Какого-нибудь маленького ужика подавить явно проще. Но отступать уже поздно, Микуни успел навести шума и бардака, который теперь… Ладно, он не обязан разгребать, потому что ему не нравилось обременять себя обязательствами. Ровно как и правилами поведения в обществе. Да и с другой стороны, это всего лишь один оборотень, какое тут общество? — Вот мы и встретились, милый мой. Здравствуй, — он старается как можно приветливее помахать рукой, но вышло всё равно не очень. Пока ты бегаешь между деревьями от уже разбушевавшегося зверя, тяжело сохранять элегантность своих действий. Дразнить кого-то и без того разозлённого, на деле не самая умная тактика, но Микуни был не в состоянии отказать себе в подобном удовольствии, то и дело посмеиваясь, когда у него получалось увернуться от очередной атаки. Попутно молясь, что его выносливости хватит на то, чтобы успеть договориться. — Что тебе было не понятно в слове «прочь»? Довольно простое. Или тебе для того, чтобы уйти, нужны слова и действия грубее? — голос Гиа звучал теперь ниже, от чего у него по спине пробежали мурашки. Срочно надо что-то придумать. Что-то, способное выбить оборотня из колеи, вынудить остановиться, а в идеале ещё подтолкнуть его выслушать, что там надумала бедовая голова Микуни. Он не был уверен в результате, когда резким движением выскочил из-за веток куста, до этого успешно в нём прячась, заодно успев поцарапать себе руки и, кажется, порвать немного рукав рубашки. Если после всего этого бега Микуни чувствовал себя грязным и дёргался при мысли, что где-то по коже у него теперь точно бегает хотя бы один муравей, то после того, как ухватившись за Гиа, он кубарем вместе с ним прокатился по земле, о чистоте точно не могло быть и речи. Тяжело дыша, он отчего-то не мог перестать улыбаться. Может, из ума выжил раньше положенного или от захлестнувшего тело адреналина всё вдруг стало казаться таким поразительно живым. Ещё бы под собой он не продолжал слышать рычание. По взгляду Гиа было заметно — наверняка он думал, что наткнулся на какого-то юродивого. Убивать уже даже жалко, но и рядом оставлять не хотелось бы. Не настолько его переполняла жалость к убогим. Или настолько?.. — Чудак, — выплёвывая всего одно слово, вместо оскорбления, он как будто случайно сделал Микуни комплимент, если судить по тому, как его губы растянулась в ещё более довольной улыбке. — Этому чудаку очень нужно с тобой поговорить, — не сбавляя напора, Микуни, словно чувство страха перед смертью являлось для него чем-то неведомым, пальцами прошёлся по золотистой серёжке. Та успела привлечь его внимание ещё в самом начале, при первом взгляде на Гиа. — Мне казалось, я довольно ясно выразился, что не намерен вести с тобой никаких бесед, наглец. Микуни вроде бы собакой не был, а всё равно заскулил, когда его скинули с себя на землю. Причём весьма грубо. — За что? Я же так и не ответил, нравится мне погрубее или нежнее. Мог бы и потерпеть, пока скажу, — но даже очевидная угроза не смогла заставить его заткнуться. И откровенно говоря, не было у Микуни никаких предпочтений. Откуда ему вообще было знать, что ему нравится, если получение подобного рода опыта он отложил на… Даже не на будущее, а на события другого мира. Но Гиа в таком разбираться пока было не обязательно. К тому же, чутьё уже подсказывало Микуни, что прикрыть рот на замок на некоторое время придётся. Иначе его серьёзно выставят куда подальше от леса, оставив ночевать где-нибудь на безлюдной трассе. Замолчав, он кое-как сел, кривясь от боли в теле. В каких именно местах болело, он не уверен, но казалось, словно по каждой косточке прошли молотком, не обделяя вниманием ещё и пару внутренних органов. Тошнило, всё болело, одежда помята, грязная, а ещё местами порванная ветками. Микуни лишь притворялся, что он не замечает, как Гиа внимательно его осматривал. Благо, переигрывать не приходилось, ему и впрямь было больно после таких жестоких и звериных догонялок. В голове он уже отсчитывал секунды до того момента, когда сердце не такого уж равнодушного оборотня, дрогнет и тот… — Вставай. Тебе нужно привести себя в порядок. Однако идти будешь сам, с этим помогать не стану. Бинго! Правда вышло так, что Гиа неохотно солгал. Идти сам Микуни как раз-таки не мог, во время бега он умудрился подвернуть лодыжку. И он бы ругал себя за такую неосмотрительность, если бы случайная травма не помогла выяснить одну приятную деталь. Оказывается, собаки не так уж и плохи. По крайней мере, если они большие и могут катать тебя на спине. Да и мех Гиа был мягким, тело тёплым. Это создавало чувство своеобразного уюта, отчего, укачиваемый темпом чужого шага, большую часть «поездки» Микуни провёл в полудрёме. Придя же в сознание после довольно крепкого сна (он готов поклясться, в такой усталости виновата даже не пробежка, а дрянной и душный автобус, забитый кучей незнакомцев и принёсший ему столько стресса), Микуни обнаружил себя на мягкой кровати. Хотя, кожу руки по какой-то причине неприятно щипало. Скосив взгляд влево, он всё-таки увидел причину. Гиа сидел рядом, держал его руку и, к сожалению, делал он это не для того, чтобы создать какой-то драматичный момент, сидя у кровати больного и плача по нему, как было бы, живи они в мелодраме, которую частенько крутили по странным каналам вечерами. Кто их вообще смотрел, кроме пожилых людей и Микадо? Что ж, Микуни предпочитал не вспоминать, как однажды застал отца едва ли не в слезах, пока он на экране наблюдал расставание какой-то парочки по причине «да я люблю тебя, но вообще-то мы не можем быть вместе, мой владелец… Кхм, то есть муж, запрещает иметь уже третьего любовника, двоих терпит, но третий? Это переходит грани». Возможно про последнее ему померещилось, но про любовников разговор у него в памяти всё равно застрял довольно отчётливо. Может, оттого, что напоминал о чём-то, что случилось в реальности, а не в дешёвом сериале. Или жизнь Микуни всё больше собой напоминала дешёвый сериал с урезанными бюджетами, который вот-вот закроют, а главный актёр в скором времени совсем слетит с катушек. Но он честно постарается этого не делать. Хотя бы до той поры, пока не достигнет желаемого. Пока новая реальность не будет построена. И вместо актёра, Микуни наконец займёт место режиссёра, руководящего всей постановкой. — Очнулся наконец, паршивец? Слова Гиа далеки от ласки и теплоты, но Микуни-то замечает, что мелкие ранки на руке тот обрабатывает с осторожностью. — Не обольщайся. Я осторожничаю, только потому что не хочу, чтобы ты тут слишком громко скулил, неженка. Одно обращение за другим, Гиа выдавал оскорбления, как из пулемётной очереди. А ещё, вероятно, он умел читать мысли, потому что Микуни даже вопроса не успел задать вслух, как ему уже ответили. — Как я догадался? А ты свои руки видел? Пальцы без единой мозоли, кожа нежная, как у барышни. Сомневаюсь, что ты брал в руки что-то тяжелее ручки, — и ведь Гиа ещё не знал, что на самом деле, ручки Микуни лучше не доверять. Не с его почерком и не с тем, ради чего он бы свою писанину мог использовать. На каждый новый укол он только шире и ярче улыбался. Как будто ругань в его сторону не работала как следует, а наоборот, лишь подпитывала его, словно энергетического вампира. И явно замечая это, Гиа раздражённо фыркнул: — Ну точно умалишённый. Так и прошла их первая встреча. С Микуни, собравшим в лесу совсем не те шишки, которые следовало и с Гиа, неохотно принимающим у себя незваного гостя. Делая вид, что он не догадался, что в этом весь план у наглеца и состоял — остаться любыми методами, пусть даже собственное здоровье оказалось подвергнуто опасности. Совсем уж отчаянный и не способный отказаться от вызова. Однажды его это погубит, но Гиа говорит себе, что его это уже не касается. Как только все раны будут залечены, он моментально вышвырнет мальчишку вон. Как же он, чёрт возьми, ошибался. Простыми методами Микуни от себя не отцепить — факт, который ему пришлось признать и испытать нечто сродни смирению. А ещё Микуни был болтливым, говорил с Гиа просто так, лишь бы хоть как-то заполнить пространство, явно намереваясь подтолкнуть к заключению соглашения. И никакие отказы, никакое доводы, что Гиа не собирается больше лезть в самую гущу событий, услышаны не были. Порой, из Микуни вовсе лезли те ещё бесы, он то вёл себя мило, то говорил свысока, на что Гиа оставалось улыбаться в ответ, как дураку, и не пытаясь казаться культурным, осыпать его потоком сквернословия, дабы как-то усмирить чужой пыл. В какой-то момент ему почти стало интересно, когда уже мальчишка сдастся. Когда поймёт, что лезть к оборотную не стоит — тут и добрым словом не примут, так в придачу ещё могут и руку откусить. По сути, они ходили по порочному кругу. Один никак не сдавался, второй не собирался поддаваться. Пусть Гиа теперь и приходилось вести быт на двоих. Нечто, давно забытое им, учитывая, что он-то старался держаться от всех подальше последние годы. Но держаться подальше от Микуни? Наверное, тут стоило бежать куда-нибудь на Северный или Южный полюс, слепо надеясь, что там не найдут. Почти весь июнь продолжались догонялки, быт и какое-то странное привыкание друг к другу. Гиа всё чаще позволял греться у себя под боком, а Микуни реже спорил, когда него спихивали немного домашних дел. Возможно, Гиа слишком ослабил свою бдительность, позволил разговором под вино (припасённого им на всякий случай) себя заболтать настолько, что он зачем-то согласился на переезд. Зачем-то согласился помочь Микуни с приобретением и оформлением антикварной лавки. И товары, конечно, отбирал сам Гиа, рыча на любую попытку наглеца всё-таки поставить на полку пару дешёвых самодельных кукол, которые не стоили ни гроша, но из-за которых Микуни исколол все пальцы, не слушая наставлений о том, что стоило бы использовать напёрсток. Раз лавка названа антикварной, значит и стоять тут должен нормальный антиквариат, а не то, что предлагал Микуни с его до странного деревенскими вкусами. За то, какие именно обои они будут клеить, была начата едва ли не настоящая война, а Гиа всё грозился выставить кое-кого спать у двери, на коврике. И едва сдержался, чтобы и впрямь не откусить от мальчишки кусок, слыша в ответ: — Собака из нас двоих ты, значит и спать на коврике это твоя прерогатива. Старинные вазы чудом пережили тот инцидент, потому что Микуни явно нарочно бегал между полками с самыми хрупкими вещами, пока Гиа пытался его достать и вынудить ответить за свои слова. Почему-то, в его памяти слишком ярко отпечаталось, как тогда заливисто и почти искренне звучал смех, отражавшийся от стен лавки. После награждённые, к сожалению, для чувства прекрасного у всех нормальных людей, именно теми обоями, что подбирал Микуни. Микуни, так любивший нести бессвязную чушь, когда он умудрялся напиваться рядом с Гиа и бормотал ему что-то в шею, привалившись всем весом и не давая возможности отстраниться — другим плечом он упирался в стену. Если сам Гиа с алкоголем дружил и не так уж пьянел, а значит, мог позволить себе по вечерам стаканчик другой, то с Микуни дела обстояли иначе. Он зачем-то решил перенять чужую привычку, зачем-то составлял компанию каждый раз, а в итоге этим доставлял лишь больше проблем, потому что пить не умел совершенно и был на грани потери сознания уже после первого же бокала. Многие плохие решения принимаются на нетрезвую голову. Простая истина, с которой Гиа, в силу возраста, опыта, мудрости и прочей чепухи, прекрасно уяснил. Но, хах, зачем-то он всё равно попытался уложить полубессознательного Микуни обратно на кровать. Стоило ожидать, что если в обычном состоянии он вёл себя как совершенно неугомонный мальчишка, то в пьяном виде у него прибавится наглости и упорства, которого хватит, чтобы сломить целые легионы и самые стойкие стены. А стены у Гиа были далеко не низкими. Не маленькими, не хлипкими, не такими, чтобы через них мог пробраться любой случайный лазутчик, вдруг возомнивший, что ему окажется под силу преодолеть все испытания и откуда-то сверху, со стены, на него не направят прицел оружия, метя прямо в промеж глаз, не оставляя и шанса спастись. Но сейчас права на спасение как будто не имел уже сам Гиа. В какой момент он вдруг передал оружие из своих рук в чужие? В какой момент прицел сместился с головы на грудную клетку, намереваясь прострелить далеко не мозг? В какой-то момент всё точно пошло не так, когда он испробовал вкус любимого вина не из бокала, а с губ того, кто его неимоверно раздражал. Поцелуи, переходящие в укусы, совершенно неумелые. Было даже почти смешно, как Микуни пытался забрать инициативу, быть тем, кто поведёт, хотя очевидно, ни навыков, ни достаточно трезвого состояния у него для таких подвигов не наблюдалось. Но его это совершенно не останавливало от того, чтобы подмять Гиа под себя, почти остервенело, без всякой заботы вгрызаться в шею, словно это было не на грани страсти, а скорее на грани какого-то отчаянного каннибализма. Если бы они ещё были одного вида… Но кое-что общее между ними всё-таки наблюдалось. И нет, далеко не обмен царапинами, укусами и тем, о чём приличные люди могут лишь застенчиво шептаться, прикрывая лица руками и отводя взгляды. Оба вроде бы превозвышали разум, логику. Но никак не мимолётные желания или глупые, инфантильные поступки, скорее вызванные алкоголем, чем какими-то реальными чувствами. Искра. Такая тёмная, что потушить её стоило ещё в самом зачатке. Гиа пытается не упустить эту мысль, что даётся ему слишком тяжело — то ли от того, как контрастно нежно и нелепо Микуни промахивается с поцелуем, ткнувшись в уголок губ, то ли от того, что без кислорода сознание всё сильнее мутнело. Следы на шее останутся не только от зубов, но ещё и от тонких, беззастенчивых пальцев. После случившегося, Микуни долго избегал смотреть на шею Гиа. А в какой-то момент вовсе подталкивал в его сторону водолазки с высоким воротником, как будто те и впрямь могли скрыть отпечатки. Однако следы на месте преступления так легко не скрыть. Пусть Микуни и твердил себе фанатично — всё это блажь, а одиночество быстро проходит. Скоро не нужно будет так жалко тянуться к теплу. Сам себе он говорит, что это было лишь одним из способов приручить. По-дурацки, конечно, вышло. Потому что вряд ли синяки на шее заменяли ошейник в полной мере. Но, с другой стороны, раз быт теперь успел стать общим, отчего же постели тоже таковой не стать? Если бы Микуни поставили главой отдела по оправданиям, он бы не продержался на этой должности и пары секунд, сразу бы схлопотал увольнение и бумажку о профнепригодности ему бы приклеили прямо на лоб, чтобы каждый следующий работодатель знал, кого пускать к себе в офис ни при каких обстоятельствах нельзя. Они заигрались. То ли в семью, то ли в любовников — пойди разбери, как теперь это лучше назвать. Словно бояться было больше нечего, а каждую ночь Микуни имел полное право заходить всё дальше. Гиа, конечно, шипел, рычал, иной раз вовсе не оставлял живого места на чужой спине, затем своими же руками обрабатывая каждую рану, ворча о том, что если бы глупый человек не шёл дальше в лес, то и волки его не обглодали бы. Но на любые предупреждения Микуни с улыбкой и смехом отшучивался, отмахивался, делая вид, словно не понимает, о чём вообще речь и «хэй, разве это так уж неправильно? Мы живём под одной крышей». В ответ Гиа мог бы в алфавитном порядке перечислить тысячу и одну причину, почему происходящее имело полное право называться «не правильным». И он бы попытался, если бы не знал, что Микуни каждое слово не просто проигнорирует, а скорее даже найдёт достойный (или не очень) контраргумент. Оттого и спорить с ним совершенно бесполезно — толку мало, да и потраченного времени будет безмерно жаль. Хотя, даже так, поговорить Микуни любил. Ни о чём и обо всём сразу. И слабо его заботило, интересно Гиа узнать что-то новое о стратегиях в шахматах, как лучше сшить красивенькую куколку (после появления Абэль в их жизни, Гиа с концами отчаялся разбираться с тем, как именно Микуни справляется со своей «братской тоской», которая на таковую уже и не походила, скорее это начинало напоминать помешательство в крайне странной и болезненной форме), а заодно почему же, оказывается, не каждая собачка так уж плоха, пусть руки кое-кому и кусают, почти регулярно. …он старался не слишком обращать внимание на внутреннее раздражение от каждого подобного комментария, потому что знал, Микуни дразнит и выводит на эмоции специально, подразумевая под псиной самого Гиа. Задевали ли эти слова гордость? Без сомнений. Наверное. По крайней мере должны были. Ещё бы в Гиа ещё осталось этой гордости после того, как он столько усилий в прошлом вложил в ленивого и неблагодарного кровососа, которому он при первой же возможности сначала ударил по лицу. А только затем, может быть, при наличии не такого паршивого настроения, обнял бы. И ведь пока сам Микуни отмахивался от рассказов о собственном прошлом, из Гиа он пытался вытягивать как можно больше. Особенно в вечера, когда составлял компанию за стаканчиком другим. Вероятно, Гиа пора начинать беспокоиться, ему как-то не сильно хотелось, дабы из-за него какой-то человечишка скатился в алкоголизм. Человек ведь такой хрупкий. И не то чтобы он желал Микуни пары лишних лет жизни, видит Бог иль Дьявол, тот вряд ли их заслуживал, с таким-то поведением и грандиозно-сумасшедшими планами. Скорее совсем уж отключить часть той заботливой натуры, как он думал, давно захороненной под метрами земли, ему не удавалось. Вот он и заботился, как полный дурак, прекрасно зная, что Микуни вряд ли в этом нуждался. Даже если порой ему казалось, что вообще-то нуждался. Да так сильно, что искал утешение в объятиях Гиа, шепча в алкогольном бреду, чтобы тот не смел оставлять, уходить, предавать, что хоть контракт на крови заключить готов, лишь бы не смел исчезать, поджав хвост. Всё ради того, чтобы на следующее утро, Микуни, сидя на столе и покачивая ногами, улыбался так, словно ничего подобного не говорил. Или что Гиа не смотрит на него предупреждающе, мол, ещё одно резкое движение и монитор полетит прямо на пол, заодно вместе с коробками чая. За монитор Гиа простил бы. За чай вряд ли. В такие моменты Микуни говорил с ним совсем не о том. Предполагая, наверное, что Гиа полагается на его слова и то дешёвое вино, припасённое в кладовке. Которое будет распито тем же вечером, чтобы спьяну вновь нести чепуху и совершать так много необдуманных действий, что за такое впору было бы оказаться наконец за решёткой и не оставлять слишком много следов на уже успевшего настрадаться сердце. Будь сердце Гиа каким животным, то сейчас напоминало бы леопарда. Потому что Микуни оставил на нём слишком много своих отметин, которые теперь не ясно вообще, чем отмывать. Становилось всё тяжелее… И нет, далеко не из-за тяжести тела на нём, к этому за пару месяцев Гиа даже слишком быстро привык, если вовсе не привязался. Ни одно прикосновение Микуни не ощущалось тяжелее слетающих с его губ слов. Почти бессвязное бормотание, терявшееся между едва сдерживаемыми, тихими стонами. Как будто Гиа должен был действительно поверить, что жить Микуни сможет только с ним, с видом на море и вечерами, где для сближения и прибавления храбрости не понадобиться и капли губительной отравы. Но в мире было так много прекрасных историй о безудержной, сладостной лжи. И Микуни рассказывал ему, пожалуй, самую большую ложь из всех. Это должно было стать приключением на пару месяцев, причём весьма неохотном, чтобы потом каждый разбежался по своим углам, выполнив свою часть обещанного. У Микуни — построить желаемое им будущее, у Гиа — уладить проблемы прошлого. Даже в своих целях они не особо пересекались. Но всё равно, отчего-то, смотря на календарь, Гиа задавался вопросом. А разбежаться точно захочется? Он слишком медлил перед тем, чтобы вырвать этот несчастный август, имея теперь перед взглядом новую, сентябрьскую страницу. Это лето закончилось в среду. Не оставляя ни намёка, как много ещё листов из этого календаря будет вырвано рукой Гиа и как долго он продолжит считать это место и своим убежищем тоже. — О, осенние деньки наступают? — как чёрт из табакерки, Микуни неожиданно появился позади, обхватывая руками и по-свойски устраивая подбородок у Гиа на плече. Который уже давно перестал дёргаться от подобного, тем более, шаги Микуни он услышал за пару минут «до» столь зверского нападения на его личное пространство, — Надо будет подыскать тебе тёплую куртку. Или не стоит? Согреешься одним своим мехом? Хэй, а будешь меня по ночам хвостом обнимать? Не скалься так, я всего лишь интересуюсь. Видимо, сам Микуни пока не спешил гнать. А Гиа совершенно не спешил уходить. О чём, возможно, пожалеет в будущем, но пока им и впрямь стоит задуматься о поиске подходящей одежды. — Никаких курток. Только пальто, — фыркает Гиа, до сих пор считавший, что современный стиль одежды был буквальным преступлением против моды и чувства прекрасного. На его ворчание Микуни только звонко рассмеялся, обнимая крепче. Вот же поганец — наверняка уже думает о том, чтобы купить самую цветастую и отвратительную куртку на свете.